Дотронуться до неба

                   Вы когда-нибудь замечали, что кто-то ходит за вами по пятам, помогает принять решение, спасает от ошибок или просто смотрит на вас? И я имею ввиду вовсе не сталкера — в таком случае лучше обратитесь в полицию. Я говорю о некой силе, неведанном существе. Рядом с ним чувствуешь безопасность, будто море по колено, а небо по шею. Может, дело в не отпущенной любви, о которой вы думаете ночами, ломая сердце на куски, или в том самом мальчике, что однажды кинул на вас взгляд в школьном коридоре? Так или иначе, эти моменты вызывают чувства. Но откуда они, эти странные ощущения по всему телу? То грусть, то счастье, то тепло в груди, то ярость появляются не просто так.        Однажды у нас появляется выбор, который на самом деле делаем не мы. Вы слышали об ангелах? Да-да, тех самых, с крылышками и светящейся кожей. Они управляют нами, дарят лучшую жизнь, уберегают от ошибок. Это не совсем обычные люди. Умершие. Те, которым надо исправиться, прежде чем отправиться в бесконечно долгий путь на Небо.        Арсений допустил ошибку. По правде говоря, многие бы назвали это героическим поступком, но из-за этого он погиб. По заветам Неба нужно дорожить своей жизнью, с чем он не справился. И сейчас, стоя на коленях и собирая слезы в кулак, он выслушивает выговор от странного голоса, который нельзя охарактеризовать ни как женский или мужской, ни как высокий или низкий.        — Ты отправишься к мальчику. Его жизнь в твоих руках. Справишься — будешь волен поступать как вздумается. Если нет — веками будешь приставлен к разным людям, — констатировал голос и исчез, оставляя Арса в полном одиночестве.        Ноги Арсения подкосились. Теперь он уже не мог поднять головы или хотя бы поверить в происходящее. Стоило ему разлепить веки, как он оказался на детской площадке. Арсений поднялся, уже крепко держась на ногах, поправил ворот рубашки и затянул галстук-бабочку чуть туже. Он готов.        На площадке резвились дети разных возрастов. Только один мальчик с кудрявой челкой и грустными зелеными глазами тихо сидел в песочнице и украдкой поглядывал на других детей. Арсений сразу почувствовал, будто между ними связь, сильней которой ничего не может быть.       Антон Шастун — стеснительный ребенок, в жизни которого не было людей, способных его понять. Так странно это — существовать, но не знать, как и зачем. Арсений прибыл к нему именно потому, что ему нужна была помощь. Такому нежному и хрупкому, с худощавым тельцем и пухлыми щеками, временами грустному, но любящему смеяться мальчику нужен был наставник, потому как на родителей рассчитывать не стоило вовсе.        Арсений понимал, что Антон его не видит и не слышит, но все-таки так нуждался в том, чтобы сказать ему хоть слово, будто это было таким правильным решением, и ничто более не имело значения.       — Тебе, мой мальчик, следует пойти к детям и познакомиться с теми ребятами, — Арсений улыбнулся и дотронулся до плеча Антона. Тот посмотрел куда-то сквозь него, на глазах блестела влага, но он быстро смахнул ее маленькой ладошкой, подбежал к двум мальчикам и представился.       Арсений был доволен тем, что у него получается. Антон был доволен тем, что смог сам поговорить с этими детьми, которые впоследствии стали ему настоящими друзьями.        Шли годы, и Арсений все больше понимал, что даже если придется, он не сможет отпустить мальчика в свободное плавание. Тот все время нуждался в помощи или совете, иногда так тихо-тихо, одними губами спрашивал: «что делать?», и Попов тут же оказывался рядом и подсказывал.       В один из дней, когда Антону уже было почти тринадцать лет, родители особо строго отнеслись к теме его друзей.       — Если ты считаешь себя таким умным, чтобы решать что-то самому — вали к своим друзьям, — рыкнул отец и схватился за бляху ремня, отчего Антон сжался и пискнул.        Весь воздух вылетел из легких, к горлу поступил ком, Шастун младший рванул в комнату. Хотел сначала хлопнуть дверью в порыве злости от такой несправедливости, но вовремя вспомнил, как сильно жалел о подобном проступке в прошлый раз. Казалось, щека до сих пор отзывается жгучей болью при воспоминаниях об этом.       Антон тяжело дышал, смотрел в одну точку, где стоял Арсений. Ангел знал, что парень видеть его не может, хотя и очень хотелось, однако в душе его теплилась надежда, что однажды Антон с ним заговорит. А пока он просто разговаривал, словно сам с собой, иногда ловил себя на мысли, что парень точно его слышит, а затем вновь возвращался в реальность.        — Что мне делать? — отчаянно проревел Шастун, затыкая рот кулаком, чтобы было не слишком громко.        — Ты должен извиниться прямо сейчас. Не вздумай сбегать из дома, Тоша, это добром не кончится.        — Я не буду извиняться. Не прощу и его…        На миг голубые глаза Арсения обрели совсем безумный вид.        — Ты… Ты слышишь меня?        — Не буду, не буду, не буду!       Антон крепко зажмурился и закрыл уши руками. Пара тяжелых вздохов — его и Арсения, нежное прикосновение к плечу, строгое, но одновременно с тем такое чуткое наставление. И Антон пошел. Просто не мог отказаться.       Волей-неволей, начинаешь привыкать ко всем безумствам подростка, который то и дело пытался попасть в какую-либо передрягу, как будто других проблем не хватало. Арсений складывал руки на груди, смотрел со стороны, как его Тоша катается в скейт-парке, внимательно следил за тем, чтобы он не упал и не заработал перелом.       Его бабушка удивлялась проделкам внука, все время наставнически приговаривала, что, верно, ангел-хранитель его изрядно устал от двадцатичетырехчасовой слежки за непослушным мальчиком. Арсений ухмылялся на это, трепал Антона по голове, а тот задорно смеялся.        Арсения такая близость вполне устраивала. Иногда, конечно, нападала хандра, потому что как бы он ни пытался себя убедить в обратном, этот юноша запал глубоко в сердце ангела. Это было неправильным, странным и пугающим до жути чувством, но Арсению порой так хотелось, чтобы Антон сказал одно лишь слово, смотря ему прямо в глаза.       Но Шастун существование какого-то там ангела отрицал, бабушке говорил, что тот сам бы ушел от него, а Арсений не уходил. Никогда не уходил. Не ушел бы, если бы надо было. У них впереди еще много лет вместе. Вместе. Странное слово, это «вместе». Они же не вместе. И никогда не будут. А пока Арсений просто должен разобраться с этим больным чувством привязанности и… Любви? Черт.       Антону стукает шестнадцать. Он стоит на крыше, курит «Ротманс», украденный у отца, смотрит на расцвеченный разными красками и огнями город. Арсений недовольно смотрит на него. Осуждает, а запретить не может. Взрослый парень, сам принимает решения. Он скрещивает руки на груди, наблюдает за парнем некоторое время, обводит его темный худощавый силуэт влюбленным взглядом, так хочет прижать к себе и успокоить. Как же больно осознавать, что ты никогда не сможешь прикоснуться к человеку, улыбка которого для тебя — весь мир.        Небо хмурое, злое. И Антон злой. Злится на весь мир, стоит, как дурак, переводит взгляд вниз, и голова начинает кружится. Он успевает коротко ахнуть, сигарета выпадет изо рта, а сердце пропускает удар. Арсений раскрывает крылья, срывается с места и кидается на Антона. В последний момент хватает за тонкие запястья и притягивает к себе, тут же отстраняясь. Им запрещен долгий контакт. Короткого мига хватило бы, чтобы Антон больше не дышал. Не жил.

Нас убивает не то, что останавливает наше сердце, а то, из-за чего мы не живем полной жизнью.

      Антон истерично хихикает, стирает слезы с щек, постепенно начинает осознавать, что чуть не расстался с жизнью, но не понимает, хотел ли он этого. Он шепчет тихое, едва различимое в плаче «спасибо», но Арсений уже не слышит, а пытается смириться с мыслью, что мог не успеть. Мог потерять своего мальчика.       Друзья сидят в колледже за одной партой, смеются над чем-то, что понимают только они. В аудиторию входит необычайной красоты девушка с вьющимися по плечам локонами пшеничных волос, глубоко карими глазами, пухлыми губками и кривоватым носом. Антон откровенно залипает на нее, шикает на друзей, заставляя тех замолкнуть, вслушивается в ее певчий голосок.        — Вы когда-нибудь влюблялись? — спрашивает он, не отводя взгляд от девушки.        — Ох, Шаст, ты серьезно влип, — говорит Дима со знанием дела.        — Ага, ты только посмотри на нее. Ничего тебе не светит.       Арсений хмурится от такого заявления, думает о том, что пора его мальчику взрослеть. С грустью подмечает, что надо забыть обо всех невозможных мечтах и налаживать личную жизнь Антона.        Попов долго мнется, боязливо протягивает руку и тут же, словно обжигаясь, одергивает ее. Нет. Он так не может. Не может так просто отпустить его. Это слишком больно, хотя чувствовать подобное он не имеет права.        Антон опережает ангела, проходит сквозь него, отчего Арсений дергается, пересекает расстояние между ним и девушкой и, потирая шею, смущенно спрашивает имя.        — Ира, — улыбается она. — Хорошо, что ты подошел первым. Мне как раз нужна помощь с освоением в новом месте, а сама я бы постеснялась.       Этот румянец на щеках выводит из себя. То ли плакать хочется, то ли биться о стены. Теперь это не его мальчик- это Арсений понимает, когда Антон улыбается в ответ и теребит край худи. «Он не знает, что делать, а я веду себя, как последний эгоист,» — мысленно корит себя Арсений. Затем в голове мелькает грешная идея разрушить эту идиллию, но он делает вдох и, притрагиваясь к плечу, говорит:        — Она хорошая девушка. Иди с ней.        И Антон уходит. Глупо было полагать, что будет по-другому. Но Арсений надеялся, что, может, не сработает в этот раз.        Сработало. Черт.        Арсений плетется за двумя смеющимися подростками, не дает указаний, как поступить, потому что обиделся. Нарушает ли он правила? Ничуть. Он просто… Дает парню возможность самому управлять своей жизнью. Разве это не здорово?        — Знаешь, Ир, а ведь я никогда не встречал такую удивительную девушку, — с каждым словом Арсению все больнее. Вроде сердце не бьется, но почему тогда так болит?        — Что ты имеешь ввиду?       Улыбается, чертовка. Будто знает, что от этого кому-то плохо, и наслаждается этими страданиями.        — Не знаю, — пожимает плечами Антон. — Просто почувствовал, что должен это сказать.        — А что еще ты чувствуешь?       «Да простит меня Всевышний, но это какой-то диалог двух девственников, ей-богу!»        Арсений касается плеча Антона. Не сжимает, легонько только касается кончиками пальцев, боясь обжечься.        — Поцелуй ее уже.       Говорит это, а у самого в душе ураган, смерч, боль. Попов отворачивается, чтобы не видеть их, счастливых и целующихся. Соленые слезы выжигают глаза, но Арсению даже нравится. Привык он к своему мучителю, и к этому привыкнет.       Они счастливы. Счаст-ли-вы, понимаете? Разве имеет право Арсений рушить все это? Антон каждый вечер засиживается в телефоне, набирая очередное сообщение Ире, глупо улыбается, как он умеет это делать — по-особенному, ложиться спать с желанием жить. Но Шастун, вероятно, никогда не узнает, что есть один прекрасный до чертиков ангел, который страдает по нему, смотрит по несколько минут, а потом не сдерживается и целует в висок или макушку, произнося такое чувственное «я люблю тебя, мой ангел».        Ира слетела с катушек. Сначала кричит без повода, а потом маленькими кулачками стучит по груди парня, вымещая всю свою злость на нем. Антон терпит, потому как давно знает, к чему все идет. Честно говоря, он не расстроен. Скорее даже чувствует некое облегчение, ведь эмоциональные качели очень выматывают, а любовь — понятие слишком субъективное, чтобы разбрасываться этим словом направо и налево.       Арсений хочет это исправить, починить трещину в их отношениях, но как только пытается коснуться плеча Антона, парень делает несколько шагов вперед, и рука скользит по воздуху. Может, это знак, что так будет лучше?        Арсений в знаки не верил, хотя очень хотел поверить именно в эту теорию.        — Антон! — кричит Ира, срывая голос. — Ты просто невыносим! Видеть тебя не хочу, жалкий подонок!        — А Эда? Эда видеть хочешь? — ухмыляется Антон, наблюдая, как глаза Иры медленно приобретают осознанность. — Что такое? Думала, я не узнаю, что ты трахаешься с половиной потока?        — Знаешь, что, Тошенька? Иди-ка ты нахуй, — ставит точку Ира и разворачивается, напоследок бросая: — Он хотя бы не стонет, как пидор, когда трахается.        Антон выдыхает, сползает по стенке на асфальт, закуривает сигарету. Арсений не знает, как ему поступить. Надо ли вообще хоть что-то предпринимать? Он садится на корточки подле него, смотрит прямо в глаза, ждет сигнала, что тому нужна помощь.        — И что теперь делать? — хихикает он. Хихикает и плачет, потому что жизнь — вообще дерьмовая штука. А тут хоть плачь, хоть смейся — одна хуйня.        — Забудь ее, мой ангел.        Снова это прикосновение. Арсений твердо сжимает плечо, сначала даже не собираясь отпускать. Антон выдыхает дым и смотрит в голубые глаза Попова.        — Да похуй. Ты все равно единственный, кто всегда был со мной.        Арсений оглядывается по сторонам, ища адресата, кому Антон сказал эти слова, но на улице пусто, будто никого и не бывало.        — Да я тебе, тебе, — смеется Антон и поднимается с колен, делая последнюю затяжку и выбрасывая сигарету в рядом стоящую урну.        Арсений мнется на месте, не понимает, что вообще, блять, происходит, от слова совсем.        — А-антон? Ты же видишь меня, да? И слышишь?        — Я всегда тебя видел.        Глаза Антона полны слез, а на губах вкус сигарет. Звучит, как строчка из песни. Арсению эта песня нравится. Нравится, как звучит Антон. Как песня. Шастун делает неуверенный шаг к Арсению и тянет руку. Ангел тянет свою в ответ, понимая, что ничего не выйдет. Но ладонь чувствует теплую поверхность, а потому Попов шугается и отпрыгивает назад.        — Нет… Это невозможно. Тош, прошу, не говори мне, что ты умер.        Внезапно, Антон разражается смехом и прыгает в объятия Арсения, тычется носом в шею, обхватывает за талию и жмется так крепко, словно все это время копил силы для этих объятий.        — Я не хочу тебя отпускать.        — Вот мое сердце, возьми мою руку, — шепчет Арсений, гладит парня по голове, запуская пальцы в волосы, и тихо рыдает.        — Пойдем… по крышам гулять?