Брусничные хризантемы

Субин до сих пор помнит день, когда в его доме появился Бомгю, и помнит так ярко, будто случилось это не больше недели назад. Оно и неудивительно: эмоций он в тот момент испытал предостаточно, потому что парень сначала казался пугающе замкнутым и отстранённым, но спустя буквально несколько минут уже задорно смеялся над чашкой чая с лимоном, стынущего из-за чрезмерной болтливости, пока Субин испытывал самый сильный в своей жизни диссонанс. Когда он искал в университете соседа, который согласился бы снимать с ним квартиру, то и подумать не мог, что в итоге под одной крышей окажутся такие на первый взгляд абсолютно несовместимые экстраверт и интроверт в самых максимальных своих проявлениях. Едва заехав, Бомгю сразу обустраивает в комнате свой уголок, укрывая миниатюрный диван пушистым пледом, развешивая на стене несколько плакатов, протягивая коротенькую гирлянду с тёплым светом под потолком, выставляя арома-свечки с милой канцелярией на небольшом комоде около дивана и обустраивая на пустом сером подоконнике самый настоящий дендрарий из сухоцветов хризантемы всех оттенков розового. И Субин, до этого в гнетущем одиночестве обитавший в комнате, не без удивления замечает, как сильно она преображается — и это несмотря на то, что другая её половина всё ещё полна холодного минимализма второго жильца. — Любишь хризантемы? — невзначай интересуется Субин, глядя на то, как Бомгю бережно выставляет цветы в целую композицию. — Да, розовые, — восхищённо отзывается тот, — просто обожаю. Блеск в его глазах бьёт Субину по сердцу — никаких сомнений в его словах и автоматическое запоминание первого же рандомного факта о новом соседе. — На самом деле, я даже не думал, что эта унылая комната может стать такой уютной, — улыбается он. — У тебя уголок тоже ничего, — улыбается в ответ Бомгю, по-детски радующийся комплименту. — Моя половина — воплощение серости, — смеётся Субин. — В ней холодно и ни чуточки не уютно. — Неправда, — фыркает Бомгю. — Тем более, что ты и сам очень уютный. — Я? — моргает Субин, очаровательно надувая губы в удивлении. — Э… Не думаю… Ну, или тебе могло просто показаться. — Мне редко кажется, — с всё ещё непринуждённой улыбкой отвечает Бомгю, склоняя голову набок и рассматривая соседа. — У меня, кстати, предложение есть. — Какое? — Может, отметим моё новоселье? — говорит Бомгю, прихлопывая маленькими ладошками. — Я принёс нам по рамёну и по баночке газировки. Правда, не знал, какую ты любишь, — слегка сконфуженно тянет он, задумчиво взъерошивая волосы на макушке. — Всё в порядке, я ем и пью почти всё, что можно съесть и выпить, — отвечает Субин, заставляя Бомгю прыснуть от смеха, и сам не может сдержаться. Потому что тот смеётся очень заразительно — рандомный факт номер два. И таких фактов за вечер становится ещё больше: несколько часов подряд Субин с Бомгю болтают и рассказывают что-то о себе, своей жизни и о том, что любят — от музыки и кино до вузовских предметов, лишь изредка отвлекаясь на поедание лапши, пока на комоде потрескивает деревянный фитилёк свечки с ароматом корицы, а на фоне почти без звука бормочет из ноутбука какая-то дорама.

***

Субин никогда не любил экстравертов — шумных, слишком энергичных и раздражающе болтливых. Бомгю безумно любил поговорить без умолку, у него всегда было полно энергии и он иногда действительно мог быть шумным, но… Он совершенно не раздражал этим Субина. Совсем. Потому что дома он всегда был воплощением комфорта и тепла, напоминая пушистого домашнего ручного кота, греющегося на батарее морозным зимним вечером. Он часто зависал где-то у себя в облаках, разваливался с домашкой и конспектами прямо на полу вместо того, чтобы сесть за стол к Субину, где всегда хватало места, но главное — был спокойным, а местами и вовсе незаметным. И подработке Субина онлайн-репетитором по литературе ничуть не мешал, даже находясь в комнате — что его действительно удивляло. Потому что таких противоречивых и тихих экстравертов он, по правде говоря, никогда ещё не встречал. К Бомгю Субин привыкает удивительно быстро. Обычно ему чертовски сложно с кем-то поладить и уж тем более — ужиться, но маленький уютный Бомгю ломает этот глупый предрассудок в щепки. С каждым днём Субин всё больше общается с ним, не уставая от разговоров, как это всегда с ним бывало, и всё меньше удивляется подъёмам младшего с первыми лучами солнца. Бомгю встаёт раньше даже тогда, когда Субин поднимается в университет к первой паре. И неизменно пьёт кофе на балконе — это Субин тоже неоднократно успевает заметить. А ещё он замечает банку совершенно несладкого брусничного варенья в холодильнике и Бомгю в одно прохладное позднесентябрьское утро, уплетающего с ним покупные размороженные блинчики с грустным видом. — Что-то случилось? — интересуется у него Субин, заваривая себе кофе покрепче и садясь за стол рядом. — Блинчики — вообще ни о чём, — вздыхает Бомгю. — Скучаю по маминым, домашним… А свои руки растут не оттуда, поэтому я их делать совсем не умею. Субин сочувственно вздыхает и поглаживает его по плечу, пока сердце сжимается от невыносимо печального и жалкого вида соседа, а когда тот, не поднимая взгляда, чуть склоняет голову и кладёт свою миниатюрную ладошку на его длинные пальцы — сердце и вовсе на мгновение останавливается. И Субин в этот момент твёрдо решает, что должен хотя бы попытаться испечь для Бомгю его любимые блины, хотя у него у самого они тоже никогда не получались. А когда он следующим же утром встаёт раньше будильника и даже раньше Бомгю, чтобы по итогу провалить попытку и потратить уйму времени на отмывание сковороды, то с опасением понимает, что готов пробовать снова и неудача его отнюдь не останавливает, хотя такое с ним случается довольно часто. Потому что когда он видит слегка сонного соседа, скорбно глядящего на полупустой холодильник без завтрака, сердце снова сжимается, а к горлу подкатывает тяжёлый комок. Субин без понятия, что к чему — понимает только, что на лице Бомгю ему безумно хочется видеть лишь улыбку.

***

Совершенно незаметно ритм жизни Субина кардинально меняет направление. Теперь он, будучи всегда «совой», почти каждый день встаёт перед рассветом, чтобы предпринять очередную попытку овладеть навыком приготовления блинчиков, о которых Бомгю мечтательно вздыхает каждый раз, когда без них ест любимое брусничное варенье просто так, с чаем. Субин замечает каждую эмоцию Бомгю и даже подмечает ещё одну его особенность: он смешно трясёт ногой в такт музыке, которую иногда слушает в наушниках. Субин этому не может не умиляться — каждый раз ловит себя глядящим на происходящее с широченной улыбкой. А ещё он не в силах отказать Бомгю, когда тот периодически просит его посидеть с ним на балконе, провожая закат, и каждый раз млеет от того, как он жмётся к нему в попытке согреться, обнимая ладошками его плечо. Но окончательно добивает Субина и переворачивает его душу в тот день, когда ломается его старая кровать, которая давно уже была еле живой, но с которой никак не хотели разбираться хозяева квартиры — дескать, надо будет, и на маленький диван влезешь, поместишься. С поломкой, впрочем, они тоже не хотят ничего делать — лишь услужливо вывозят павшую смертью храбрых мебель на свалку, и Субину ничего не остаётся, кроме как скинуть одеяло с подушкой на пол и устроиться на ночь прямо там. Однако когда он уже привычно глубокой ночью тихо ложится на импровизированную кровать, надеясь всё же заснуть и при этом не лишиться спины, то неожиданно слышит шорох со стороны давно уже, казалось, спящего Бомгю. Тот садится у себя на диване и несколько секунд удивлённо таращится на лежащего прямо на полу Субина, а затем встаёт и самым наглым образом забирает у него и одеяло, и подушку. — Эй, подожди… — хочет уже возразить тот, соскакивая с пола, но застывает в изумлении, когда Бомгю двигает свою подушку к самой стене и кладёт рядом всё только что отобранное у Субина. — Ты спать сегодня собираешься? — спрашивает Бомгю сквозь зевок, запрыгнув на своё место и глядя на соседа, который напоминает каменную статую. — Отомри, команда «вольно», — тихо смеётся он, и этот смех выводит Субина из оцепенения. — Я… Нет, я собирался, но… — бормочет тот, глядя на скудное пространство дивана, где он даже в ширину поместится только при том условии, что ляжет совсем вплотную к Бомгю, не говоря уже о том, что спальное место чуток коротковато для его чересчур высокого роста. — Да ложись, не покусаю, не бойся, — с полуулыбкой вздыхает Бомгю, утягивая Субина за собой и всё же роняя его на диван. — Да я не боюсь… — вмиг севшим до сбитого шёпота голосом отвечает Субин, не знающий, как объяснить волну тепла и трепета, вмиг пробежавшуюся от горла до низа живота и заставившую вздрогнуть. — Тогда доброй ночи, — говорит Бомгю, снова зевая, и тут же проваливается досматривать прерванные до этого сны. — Доброй, — выдыхает Субин едва слышно, и куда громче сейчас колотится его собственное сердце. Бомгю начинает сладко сопеть прямо у него под боком, и Субин задерживает дыхание. Его ресницы очаровательно подрагивают во сне, и точно так же начинает что-то беспокойно дрожать за рёбрами. Долго и неотрывно он рассматривает спящего Бомгю, замечая малейшие движения бровью или уголком губ, но когда тот ворочается и слегка закидывает на Субина ногу и руку, он и вовсе готов расплакаться и закричать от переизбытка эмоций. Потому что не знает, что с ним, не знает, почему он так реагирует на своего самого обыкновенного соседа и друга, и впадает в лёгкую панику. С бешено бьющимся сердцем он вновь вглядывается в каждую черту безмятежного лица Бомгю, но в итоге пересиливает себя и, проведя ладонью по чужим отросшим прядям, глубоко дышит и наконец проваливается в беспокойный сон. Впрочем, длится он всё равно недолго — Субин вновь просыпается ещё до рассвета, а когда замечает на своём плече умиротворённо улыбающегося во сне Бомгю, то глядит на него, словно околдованный. Отрывается он через силу, подгоняемый совестью и всё ещё несовершенным блинным навыком, и сбегает на кухню. Там его усердию действительно можно позавидовать: он даже по работе или учёбе никогда не делал ничего с хотя бы отчасти похожим энтузиазмом и рвением. Субин даже статьи кулинарные изучать начал, а совсем недавно прикупил новую сковородку, потому что старая пришла совсем в негодность из-за прошлых попыток. Впервые в жизни он идёт к какой-то цели с таким упорством, а когда вспоминает улыбку лежавшего на нём спящего Бомгю — трудиться хочется только больше.

***

Субин уже не просто привыкает к Бомгю. Кажется, он начинает к нему по-настоящему привязываться и испытывает слишком много эмоций, а особенно ярко реагирует на его улыбку и объятия во сне — тот всё ещё категорически против того, чтобы Субин спал на полу. И если бы только он знал, как прекратить неожиданно появившиеся бесконечные вздрагивания от прикосновений Бомгю, как избавиться от желания постоянно видеть его где-то подле себя… Он бы всё на свете, пожалуй, отдал. Потому что когда он после очередного учебного дня по пути домой видит в витрине торгового павильона яркие хризантемы цвета брусники, путь отступления перестаёт для него существовать. Ноги сами сворачивают, а руки на автомате выбирают несколько цветков, которые продавец заворачивает в крафтовую бумагу, перевязывая тонкой белой ленточкой. И когда Субин приносит Бомгю этот маленький неожиданный букет без единого слова, с одной лишь смущённой улыбкой — тот несдержанно пищит и бросается обнимать, сбивчиво тараторя слова благодарности. Он улыбается ярко-ярко, как само солнце, и в эту самую секунду Субин наконец понимает, что же с ним не так. Он бесповоротно влюблён в этого маленького любителя блинчиков, брусники и розовых хризантем. И именно после этого осознания всё встаёт в голове Субина на свои места. Хотя легче, конечно, не становится: с каждым действием он теперь боится оплошать и обнажить свои чувства, которых и сам, если честно, побаивается. Не говоря уже о Бомгю, который может их и вовсе не принять. Но Субину и не нужно ничего: ему достаточно того, что он может видеть Бомгю каждый день, просыпаться с ним в одной постели, слышать его болтовню и звонкий смех, заботиться, кормить его брусничным вареньем и быть подушкой для объятий в любой момент, потому что тактильность следует за Бомгю где-то сразу после его уютности. По-настоящему же проблемой становится другое. Желание поцеловать. Гроза бушует целый вечер, поливая дождём и освещая молниями тёмные улицы. Раскаты грома грубо врываются в тихие дома, пугая особо впечатлительных — но только не Бомгю. Он с детства любит грозу и каждый раз, когда слышит гром и видит молнии, приходит едва ли не в восторг. С Субином ровно то же самое, но не от грозы — от Бомгю. Особенно, когда тот лежит на нём, обнимая поперёк груди, как подушку, и слушает шум дождя и грома, а всполохи молний отражаются блеском в его глазах, освещая комнату куда ярче маленькой желтоватой гирлянды под потолком. — Ты никогда не боялся грозы? — интересуется он у Субина, поднимая голову и глядя на него. — Нет, — улыбается тот уголками губ, невольно пробежав взглядом по чужим. — Многие опасаются, но я никогда не понимал, что в ней такого страшного. — Я тоже, — тихо посмеивается Бомгю, вновь опуская голову. — Субин-а? — М? — отзывается тот, а внутри всё приятно трепещет от этого обращения. — О чём ты сейчас думаешь? — шёпотом спрашивает Бомгю, словно пытается выведать страшную тайну. «О тебе», — хочется ответить Субину. — О звёздах, — говорит он первое, что приходит на ум. — А что о них? — снова спрашивает Бомгю, прикрывая глаза, пока Субин почёсывает ему макушку и перебирает длинные тёмные пряди. — Да так… Просто интересно, умеют ли звёзды любить, — отвечает тот, чуть прикусив губу и покраснев щеками — благо, что в полумраке не видно. — Конечно, — не задумываясь, говорит Бомгю. Субин тихо смеётся: одна конкретная звезда, наверное, и правда умеет. — Ты тоже на звезду похож, кстати, — вырывается у него прежде, чем он успевает подумать. — Знаешь? — Ну… Раньше такого не слышал, — смущённо бормочет Бомгю, улыбаясь. — Но спасибо. Субин в очередной раз рассматривает Бомгю и его светящиеся глаза, забавно сморщенный нос, поднятые в улыбке уголки губ — и все его мысли занимает желание коснуться своими губами его горящей румянцем кожи. Почувствовать её тепло и мягкость с неровностями мелких морщинок от улыбки, уловить лёгкую дрожь. Приблизиться к чуть влажным, искусанным от задумчивости и смущения губам, чтобы прикоснуться и к ним, и Субину стоит огромного труда взять себя в руки и выплыть из потока этих мыслей, слишком далёких от реальности и отвлекающих от неё. Ему хочется что-то сказать, чтобы разбавить молчание, но едва только он возвращается в сознание, отводя от потолка неморгающий стеклянный взгляд, как замечает, что Бомгю опять уснул прямо на нём от поглаживаний по волосам и прямо под оглушительные раскаты грома вперемешку с шумом ливня за окном. — Доброй ночи, — бесшумно смеётся Субин, пытаясь успокоить дыхание в такт глубокому и размеренному дыханию спящего Бомгю. Он снова бросает взгляд на его безмятежное лицо, освещённое тусклыми лампочками гирлянды, снова чувствует непреодолимое желание поцеловать его и, не сдерживаясь, совершенно невесомо и мимолётно касается губами лба Бомгю, надеясь, что тот никогда об этом не узнает. Хотя самому хранить это в тайне оказывается куда сложнее, как и сдерживаться от желания целовать ещё — которое, конечно, никуда не девается и меньше не становится. Из-за него же Субину так и не удаётся уснуть этой беспокойной дождливой ночью, и к четырём утра он нехотя поднимается с дивана и плетётся на кухню, чтобы продолжить бесчисленные попытки приготовить блины. В прошлый раз у него даже что-то начало получаться, и, хотя в итоге вышло совсем бестолково, в этот раз он надеется всё же довести начатое до конца. И пускай ему приходится предпринять ещё кучу попыток, замучить спину отмыванием сковороды в низкой раковине и перевести очередную порцию продуктов — на столе наконец появляется то, что действительно можно назвать блинами. — Ошалеть, — выдыхает Субин, глядя на невысокую, но всё же приличную стопку блинов, которые он смог-таки приготовить сам, и недоверчиво пробует один на вкус. — Чёрт бы меня побрал… И это сделал я?! — изумляется он, вскидывая брови вверх от удивительно приятного вкуса, чего он и сам никак не ожидал. И пока он убирает в мойку остатки своего блинного погрома, наконец увенчавшегося успехом, на запах в кухню выходит Бомгю и замирает прямо в дверях. — Я сплю? — шёпотом спрашивает он, заставляя Субина обернуться и тихо хихикнуть от его сонно-удивлённого вида, с которым он сверлит взглядом ещё горячие блины. — Нет, — слышится в ответ, и Бомгю, взглянув на соседа огромными щенячьими глазами, бросается за стол к своей обожаемой вкуснятине. Ему побоку даже то, что блины всё ещё обжигают руки: он торопливо сворачивает их, пока Субин ставит рядом блюдечко с его любимым брусничным вареньем. Бомгю даже едва не роняет блинчик на стол, всё же обжигая себе пальцы, а Субин, сдерживая улыбку, аккуратно ловит свёрнутый рулетик, макает его в варенье и кормит приятно удивлённого соседа, глядящего на него в изумлении. — Господи… Поверить не могу, что спустя двенадцать лет в Азкабане я ем наконец вкуснющие домашние блины, — едва не со слезами радости бормочет Бомгю, за считанные секунды умяв первый блин. — Спасибо тебе, — произносит он со всей искренностью, улыбаясь ярче солнца, а в глазах — ещё ярче блестящие звёздочки, горящие только сейчас, только благодаря Субину и только для него. — Для меня это просто бесценно. И хотя Субину всё это стоило десятков попыток, множества ранних подъёмов и даже одной испорченной сковородки — улыбка и полный благодарности взгляд Бомгю становятся для него лучшей наградой во всей вселенной. — Я рад, — отвечает он, поджимая губы, чтобы не выпустить наружу максимально дурацкую влюблённую улыбку, но Бомгю и так её замечает — по глазам, в которых ничего не скроешь. — Значит, не зря учился, теперь буду кормить тебя блинчиками, если не будет спаться по утрам. — Ты… Что, научился их готовить… Ради меня? — округляет глаза Бомгю, хлопая пушистыми ресницами и едва не давясь блинчиком. — Вроде того, — неловко смеётся Субин, отводя взгляд, и совершенно не замечает, как на его коленях за какие-то пару мгновений появляется Бомгю и обнимает его за шею. — Я сейчас расплачусь, — шмыгает тот носом, положив голову на плечо Субина, и он, кажется, только что закончился как человек, потому что количество мурашек, пробежавших по спине, и частота пульса определённо побили все возможные человеческие рекорды. И что с этим делать — он без понятия, а потому просто судорожно обнимает Бомгю, боясь отпустить его, словно всё происходит не наяву, а во сне.

***

Жизнь Субина делает ещё один поворот в неизведанное, когда он начинает вставать периодически по утрам раньше Бомгю, чтобы испечь блинов для обоих к завтраку. А ещё выпрашивает у матери посылкой банку брусничного варенья, когда Бомгю доедает своё, и радует его просто до безобразия — что и говорить, в его семье варенье всегда варили вкусное, даже если это горькая брусника. Кроме того, Субин часто с глупыми улыбками таскает соседу его любимые хризантемы, каждый раз придумывая какой-то небанальный, но и не сильно разоблачающий его чувства комплимент. А Бомгю, у которого внутри каждый раз бабочки от эмоций порхают, не устаёт благодарить Субина и однажды даже чмокает его в уголок челюсти, куда дотягивается, когда он приносит ему цветы особенно нежного розового оттенка. И хотя по Бомгю особо и не скажешь, но дара некоторой проницательности он всё же не лишён. А потому замечает сразу, как сосед реагирует на его ответные действия, особенно на крошечный поцелуй: Субина едва ли не разрывает на искры прямо на месте — такое трудно не заметить. — Субин-а, — зовёт Бомгю, когда они вновь коротают вечер в обнимку под навесом гирлянды с трескучей свечкой в сторонке. — Расскажи мне какой-нибудь рандомный факт о себе, которого я ещё не знаю. — Факт? — задумывается Субин, по привычке перебирая длинные пряди Бомгю, лежащего рядом. — Я умею плести косички, — выдаёт он первое, что приходит в голову. — Серьёзно? — тут же удивлённо спрашивает Бомгю, поднявшись на локтях. — И ты до сих пор не заплёл мне ни одной? — картинно возмущается он и обиженно дует губы, из-за чего Субин несдержанно смеётся. — Да как-то так само вышло, — пожимает он плечами. — Хочешь, сейчас сделаю? — Хочу, — тут же отзывается Бомгю и ложится ближе. — Валяй. Субин снова тихо смеётся и смотрит на него до ужаса влюблённым взглядом, а затем мягко прочёсывает волосы пальцами и, разделив на пряди правую сторону, что поближе, начинает неторопливо плести вдоль от виска к затылку, а Бомгю довольно урчит и разве что только не мурлыкает. — Ты прямо как кот, — подмечает Субин, двигаясь к шее. — Мяу, — кокетливо отвечает Бомгю, чем сильно умиляет и смешит Субина одновременно. — Почешешь за ушком? — А помурчишь? — смеётся Субин. Он в шутку выполняет просьбу Бомгю, но тот факт, что он реально издаёт тихое мурлыкание в ответ, сильно бьёт по сознанию. — Я впечатлён, — отзывается Субин — не видит только, как довольно улыбается Бомгю. — Кстати, ты не сказал мне рандомный факт о себе в ответ. — Окей. На самом деле я и правда кот, — отвечает Бомгю, но тут же получает лёгкий шлепок по плечу ладошкой от Субина со словами «Ну я же серьёзно!». — Хорошо, ладно. На самом деле… На самом деле, я никому не даю трогать мои волосы, только если этот человек не значит для меня действительно очень много. После этих слов на несколько мгновений мир вокруг Субина попросту замирает, как и он сам. Замирают пальцы в прядях Бомгю, останавливается дыхание, глаза не моргают — он просто ошарашенно пялится куда-то перед собой, переваривая услышанное. — Если шутишь, то… — хрипло произносит Субин, не договаривая, но яро намекая на то, что это далеко не смешно. — С чувствами не шутят, это делают только идиоты, — фыркает Бомгю, разворачиваясь и глядя на Субина. — Нет, может, я и похож иногда, конечно, на кого-то подобного, но… — Как ты сказал? — перебивает его Субин, сглатывая ком в горле. — Идиоты, говорю… — Нет, с чем, ты говоришь, не шутят? — с трудом веря в услышанное, спрашивает Субин. — С чувствами, — отвечает Бомгю и уже сам поджимает губы и отводит взгляд на секунду в сторону. Субин неровно дышит и судорожно прижимает Бомгю к себе. Он зарывается пальцами в его волосы, приближается вплотную и касается его лба своим, закрывая глаза и тяжело выдыхая. Он замирает и взволнованно дышит, словно ведя какой-то обратный отсчёт (на деле же считая собственный пульс, чтобы успокоиться), но никак не может взять себя в руки. — Дурак, — тихо шепчет Бомгю, не единожды видевший, как Субина едва не трясёт при взгляде на его губы, и решительно целует его прежде, чем тот успевает сказать что-то в ответ. В ту же секунду Субин забывает и все числительные, и что такое вообще пульс — с грохотом рушатся его опасения и худшие ожидания, связанные с тем, кто сейчас так обжигающе касается его губ. Субин знал, Субин был твёрдо уверен в том, что Бомгю не нужны его чувства, что всё это неправильно, что раскрывать всё совершенно ни к чему — но, кажется, одна крупная часть его мира только что перевернулась. Он приходит в себя и, крепче обнимая Бомгю, перехватывает инициативу. Субин целует его медленно, тягуче, но настойчиво и глубоко — словно выпуская на волю всё то, что сдерживал столь долгое время, переживая о том, что у Бомгю к нему ничего нет. Как выяснилось, напрасно. — Почему дурак? — отстраняясь, шепчет Субин, переводя дыхание. — Потому что думал, что я ничего не замечаю, — тихо усмехается Бомгю, облизывая губы, и его несдержанно целуют снова, не давая передышки. В ответ слышится тихий и довольный стон, и Субин готов на что угодно, только бы слышать это громче и больше. Он несмело опускается ладонью на шею, а затем — на плечо, оттягивая ткань оверсайзной футболки, и Бомгю одобрительно мычит, обвивая ногами бедро Субина. — Бомгю… — тихо выдыхает тот, отстраняясь. — Если продолжишь… — Хочу, чтобы продолжил ты, — шепчет Бомгю ему на ухо с дрожью в голосе и чувствует, как тяжело сглатывает Субин и как часто начинает стучать у него в груди. Торопливо он стягивает с Бомгю футболку и подминает его под себя, нависая сверху. Тот пересчитывает в ответ ему рёбра кончиками пальцев, задирая майку, и слегка прогибается в спине — чем и пользуется Субин, чтобы стянуть с него остатки одежды. Щёки Бомгю пылают, выдавая его смущение, но Субин только с улыбкой проходится по ним поцелуями, спускаясь ниже и вырывая первые несдержанные стоны, когда доходит до ключиц и груди. Они действуют на него опьяняюще, и он продолжает словно под гипнозом, параллельно хватая с комода рядом первый попавшийся тюбик с каким-то кремом для рук. Он использует его вместо смазки, чтобы растянуть Бомгю, а затем разворачивается вместе с ним набок, обнимает со спины и осторожно заполняет его собой под резкий и шумный выдох. — Если вдруг что… — говорит Субин, но Бомгю не даёт ему закончить, потому что тот целует его сзади в шею и верхние позвонки, интуитивно находя его самое слабое место и вызывая протяжный стон. — Ради всего святого, только не смей останавливаться, — хнычет Бомгю, покрываясь мурашками и вытягивая шею, а затем сам начинает двигать бёдрами. Субин реагирует и сразу набирает довольно быстрый темп, но входит без резких движений. Бомгю — тепло и комфорт, и с ним никак иначе: только нежность и тот же комфорт в ответ, от которых он довольно млеет и звонко стонет, периодически выпрашивая побольше ласки и поцелуев. И кто такой Субин, чтобы ему отказывать? Ритмично, но осторожно он продолжает двигаться, пока Бомгю выгибается под него и под поцелуи вдоль шеи. Он подставляется под тепло и нежность, вновь напоминая кота, а когда близится к разрядке, то не остаётся сил даже на стоны — Бомгю лишь тихо хнычет, всхлипывает и сжимает руку Субина, шепча ему что-то хрипло и неразборчиво, когда изливается куда-то в простыни. Но окончательно он Субина добивает после — когда тот кончает следом и обессиленно откидывается на подушку, а Бомгю, ложась к нему поближе, снова начинает урчать. — Похоже, про кота ты всё-таки не врал, — смеётся Субин, убирая со лба прилипшую к нему взмокшую чёлку. — Ну, как тебе сказать… — иронично тянет Бомгю в ответ, сдерживая смех, и сладко потягивается, разваливаясь поверх Субина. Тот тянет руку и слегка приглаживает Бомгю растрёпанные волосы, а затем невольно улыбается, замечая почти не пострадавшую косичку — только внизу расплелась, у шеи, потому что Субин её так ничем и не завязал. — Тебе очень идёт, кстати, — подмечает он, и его слова тут же раскрашивают щёки Бомгю в розоватый оттенок. — Значит, теперь ты будешь моим личным парикмахером, — хихикает тот, щекоча дыханием чужую кожу. — Ты столько не зарабатываешь, — шутливо отвечает Субин. — Тогда расплачусь поцелуями, — заявляет Бомгю, довольный своей гениальностью. — Ну, тут даже спорить не буду, — соглашается Субин со счастливой улыбкой, обнимая Бомгю и прижимая его к себе, как самое ценное сокровище. И если сначала он просто был тем, с кем уют и тепло приобрела лишь квартира, то теперь он наполнил ими и сердце Субина, обосновавшись там на постоянное место жительства. Впрочем, никто, кажется, и не против.