Дом на краю деревни (18+)

Феликс устал, страшно устал. Лапы уже не ныли, а откровенно болели, язык вываливался из пасти, всегда такая ухоженная и блестящая на солнце белоснежная шерсть сейчас свисала серыми сосульками, потому что бежал через дождь, грязь и слякоть осенней непогоды, не замечая ничего и думая только об одном: догонят — вернут. И тогда не избежать ему жуткой участи: станет он мужем ненавистного Хонука. Этот противный похотливый молодчик с высокомерным, откровенно жаждущим взглядом и загребущими лапами постоянно норовил прижать его к земле, впиться в холку и заставить задрать хвост, чтобы потереться, а то и полизать. И в последнее время на самом деле ничего и никого не стеснялся. Как мог Феликс допустить и не понять вовремя, что всё давно вышло за рамки обычных альфьих приставаний к хорошеньким омежкам?.. А вот теперь... Феликса подташнивало от одной мысли о том, что такое поведение вдруг станет для них вполне обычным и даже в какой-то мере одобряемым всеми: молодые мужья — чего им не простят? А о каком замужестве могла идти речь, если Ликса воротило от запаха горьковатого одуванчика, которым пах Хонук, от его лезущей в пасть при их драках — шутливых раньше и весьма двусмысленных в последнее время — серовато-рыжей шерсти? Нет, нет, о, нет! Что заблудился, он понял давно, метался, наматывал круги по лесу в поисках нужной дороги на Холодные топи — и не мог почуять ничего! Словно внутренняя звезда, что ведёт всегда волка к дому через все преграды, померкла и едва светила, чтоб уж совсем не кинулся несчастный Ликс прямиком в болота. Их он пока чуял и обходил стороной, вот только казалось, что обходил уже в который раз — и всё одной тропой, не умея найти верный путь через них к спасению. А между тем ему всё чудились за спиной горящие глаза Хонука, его оскаленная пасть и жадные лапы, что прижмут омегу к земле, не давая шевельнуться, стоит ему только догнать Ликса. И потом — понятное дело — вцепится он омеге в загривок и поставит метку. А дальше, с меченым, смирённым и обескровленным "выпившим" его альфой, подожмёт хвост и пойдёт за ним. В первую же попавшуюся пещеру, чтобы покорно отдаться и стать ему женихом. К меченому, к нему быстрее придёт течка — и конец, Феликс никогда не выберется из той ямы отчаяния, куда утянет его проклятый альфа. Нет, нет, нет! Никогда!

***

Весь облик этого Хонука, с которым у него раньше были вполне хорошие и даже дружественные отношения, стал ему за последние полгода ненавистным. С того самого вечера, когда во время посиделок для молодняка Хонук поймал его у сарая, куда Феликс относил пустые корзины, помогая хозяевам. Принюхиваясь, альфа вдруг обнял его вовсе не по-дружески, с силой проведя по груди и животу, а в ответ на смущённое Феликсово: "Эй, слышь... Ты чего?" быстро провёл красным языком по своим губам и ответил низким и густым голосом: — Ты так пахнешь сегодня, Ликси, малыш... Я надышаться не могу! Почти взрослым стал мой милый дружок... Такой сладкий омежка у меня под носом рос всё это время, а я и не замечал... Как же я до сих пор не учуял тебя? Может, у тебя и течка скоро, м, сладкий? Знаешь, я бы мог... я хочу тебе с ней помочь, Ликси. Ты ведь позовёшь меня, да? Феликсу стало до жути неприятно: подобное прямое упоминание о течке было грубым выражением откровенного, неуважительного альфьего желания, открытым приглашением в постель. Сразу, вот так — без ухаживаний, без попыток понравиться. Словно Ликс был шалым омегой, который направо и налево сам раздаёт такие приглашения! Словно не заслуживает он ни внимания, ни тепла альфы, который так его... хочет. И за что так Хонук с ним, Феликс совершенно не понимал. Растерялся, в сердце взметнулась обида, злость, презрение. Он рванулся из рук Хонука, брезгливо морща нос от того, каким приторно-сладким стал одуванчик Хонука, но альфа не отпустил. Ни когда Феликс снова дёрнулся, сильнее, ни когда зло прошипел: — А ну, пусти меня! Отпустил! Придурок! Хонук играючи перехватил его под животом и за плечи и притиснул к стене, заставляя чуть ли не упереться в неё лицом и отвратительно пошло выпятить задницу, в которую альфа тут же упёрся чем-то твёрдым. Он жарко задышал Феликсу в затылок, а потом, опустившись носом к его шее сзади, дёрнул вниз его рубаху за рукав и оголил плечо омеги. Феликс вскрикнул, пытаясь пнуть насильника пяткой, но тот ловко ушёл от удара и жадно прижался мокрыми губами к открывшейся медовой коже, быстро лизнул её несколько раз, не обращая внимания на злобное шипение Ликса и помечая его своим запахом. Феликса затрясло от бешенства, и он крикнул, выдираясь отчаянно и не думая о последствиях: — Пусти! Пусти, мразь! — За мразь ты мне ответишь, Феликс Ли, — прошипел ему в ухо Хонук, цапнул зубами серьёзнее, оставляя на плече омеги след, но отпустил. Возбуждённо раздувая ноздри и щуря наглые глаза, он наблюдая, как омега судорожно поправляет на себе одежду. — Всё равно моим будешь, раз уж я тебя распробовал, — рвано выдыхая, сказал альфа. — Не дал по-хорошему да просто погладиться — значит дашь всерьёз. Всё равно родители мне омегу ищут. А будешь противиться — устрою тебе такое, что мало не покажется, сучечка своенравная! — А давай! — крикнул ему в лицо Феликс, глядя с ненавистью, и выставил кулаки. — Попробуй, когда я готов! Не со спины, как подлый трус! Но Хонук отступил, быстро облизнул губы и ощерился неприятной многообещающей улыбкой: — Нет, что ты, я омежек не бью, что мы детишки что ли? — Он окинул откровенным взглядом тонкую фигурку Феликса и снова прищурился, заглядывая в его покрасневшее от гнева и бешенства лицо. — Мой сладкий, я хочу тебя как омегу, а вспомни-ка: знал ли я когда отказ от вашего брата? Конечно, нет. Вот и ты окажешься подо мной так или иначе. Но лучше по-доброму, потому что злым я буду жесток, уж поверь. Так что ты подумай насчёт течки. Я всегда рядом, ты же знаешь? Только помани пальчиком. Хонук обошёл его кругом, по-звериному, и Ликс вынужден был поворачиваться за ним, чтобы не дать ему зайти себе за спину. Он чуял опасность, он понимал, что, напади сейчас этот возбуждённый самец, ему не отбиться. А Хонук между тем так и норовил погладить его по плечу или по спине. Ликс дёргался, пытаясь отстраниться, но альфа зажимал очень умело, так что омега мог лишь зло огрызаться и сбрасывать с себя его наглые руки. — Почему я раньше не видел, какой ты ебательный, Феликс Ли? — почти проурчал низко и бархатно Хонук. — А запах... ммм... — Он откровенно закатил глаза и послал едва сдерживающему злые слёзы Феликсу воздушный поцелуй. — Жди меня, малыш. Я решил — я сделаю тебя своим. Уж я постараюсь.

***

При воспоминании об этом разговоре Феликс, собрав последние силы, побежал быстрее. Он чувствовал, что внутри у него загорается нехорошая дурнота, горло, словно обожжённое, продирает перханием, а голова тяжёлая и шумит. Но он смог сосредоточиться и принять решение: пойти наискось, чтобы точно не сделать новый круг. Придётся искать помощь, самому ему до Холодных топей в таком состоянии не добраться. Он даже зайца тощего поймать не сможет, замёрзнет ночью в холод — как вчера, когда тьма застала его уже слишком далеко, в незнакомой местности, где он не смог найти приличного пристанища и попытался пристроиться в корнях большого дерева. Но так и не смог заснуть от холода и начавшего его всё сильнее подъедать голода. Запасы свои он пока не хотел трогать, так как рассчитывал на долгую дорогу. Но к утру, измучившись, в два укуса съел каравай, распотрошив суму, которую нёс на шее. Даже обращаться не стал, чтобы не замёрзнуть окончательно. Голод отступил, а вот слабость и дурнота нет. Он боролся с ними, как мог, однако страх, неизвестность и невольно охватывавшее его отчаяние медленно, но верно делали своё дело. Всё-таки не привык он к таким лесным ночёвкам, был омегой домашним, плохо приспособленным к дальним пробежкам и суровым условиям походной жизни. Да и обращался-то он раньше всего ничего — с полсотни раз, только чтобы не забыть своего зверя. И то — лишь игрался с друзьями да весело валялся на горячей от летнего солнца траве. А тут... Тяжко, так тяжко... Внезапно порыв пронизывающего до костей осеннего ветра донёс до него умопомрачительно приятный аромат. Пахло очень далёким жильём. Он быстро прикрыл глаза, соображая, откуда прилетел ветер. Видимо, если идти чуть вбок от Яркой звезды, можно было найти это самое жилище. Волки ли это были — мирные или воинственные, добрые ли люди, а может, и разбойники лесные — Феликс не знал. Но он так устал, был так голоден и слаб, что и чудовищу лесному был бы рад — лишь бы оно не нападало, а пустило под крышу да одарило бы хоть толикой домашнего тепла. Он резко вдохнул, выдохнул и прикрыл глаза, прислушиваясь и принюхиваясь. Да... Да, определённо: направо и дальше всё правее, оставляя Яркую звезду по левое ухо от себя. Оттуда наносило теплом и чем-то парным и невыносимо живым и вкусным. Феликс собрал все оставшиеся у него силы и потрусил по едва заметной тропинке на запах. Когда он прыгал через очередную поваленную ветром сосну, до него вдруг долетел отдалённый волчий вой. И этот резкий, хотя и очень далёкий звук подстегнул его, словно удар кожаного ремня по обнажённой коже. Он содрогнулся в воздухе всем телом и неудачно приземлился: передняя лапа подломилась, и он покатился по развезённой срывавшимся недавно дождём тропе. Коротко, рвано взвыв, Феликс тут же испуганно умолк. Словно иглой укололо его осознание: волки! Там волки! Вой был призывный, грозный, зовущий! А если это его преследователи? А если... Он вскочил, и тут же глухая боль горячим прутом охватила ему переднюю лапу и дала отзвуком в грудину. Жалобно заскулив, прихрамывая, потащил он своё ставшее таким страшно тяжёлым и неуклюжим тело вперёд, к небольшому деревцу, чьи ветви с жёлтыми красивыми листьями опускались почти до земли. Торопливо забравшись в гущу этих ветвей, Феликс пугливо прислушался, пытаясь найти в звуках леса тот самый, что так его напугал. Но лес деловито жил своей жизнью и больше не доносил до несчастного измученного омеги ничего, что напоминало бы ему о тех, кого он оставил позади.

***

Оставил... Ему так хотелось в это верить! Потому что оставить Хонука в стороне и забыть о нём у него так и не получилось. Потому что этот сучий альфа оказался на редкость приставучим и твёрдо держал своё слово: старательно делал всё, чтобы сделать Феликса Ли своим во всех смыслах этого слова. Сначала он просто зажимал Ликса, лез целоваться, отгонял от него друзей-альф, стоило им приобнять милого омежку в дружественном порыве. Хонук откровенно преследовал Ликса своим навязчивым вниманием, приносил подарки и говорил при каждой встрече грубые и глупые, но вроде как лестные слова. Настойчиво звал омегу стать его парой на очередном сезонном празднике. А потом, видя, что не ведётся юноша на его посулы и заманки, стал относиться к этой своей охоте на милаху-Ли более серьёзно: дары после охоты, подношения из городских лавок, сладости со своих семейных застолий. И всё это было бы приятно, правда, приятно и лестно, но ведь не по доброте душевной он это делал. И не просто ухаживал, как скромный и приличный альфа, ожидая, когда омега посмотрит благосклоннее. Нет. За каждый свой подарок Хонук требовал, чтобы Феликс то целовался с ним, а то давал себя полапать, погладить, задрать рубаху и прикоснуться к тёплой нежной коже. А уж когда подарки стали серьёзнее, дороже, так и вообще стал намекать на более откровенные ласки, всё норовя взять ладони Ликса и пристроить на свою ширинку, а свои так и мостил на омежью задницу. Хотел, чтобы давался ему Ликс в руки по первому требованию и чуть не при всех. А главное — чтобы позвал на очередную течку. Это стало для Хонука просто чем-то вроде самой большой цели. Ликс противился, вырывался, старался обходить десятой дорогой, не становился рядом на сборах деревенской молодёжи, не шёл на вечёрки и посиделки, если знал, что туда собирался Хонук и будет хоть какая-то возможность альфе проявить свою противное Ликсу внимание. Феликс и намекал, и прямо говорил, что альфа ему неприятен, что его манера ухаживать — грубо, откровенно, пытаясь сломить волю своим альфьим голосом или, того хуже, оглушая запахом (а Хонук и этим подлым приёмом не брезговал) — вызывает у него тошноту и отвращение. Но всё было бесполезно. И полгода этого ада Ликс выдержал только из природного упрямства и благодаря поддержке папы, которому Хонук никогда не нравился. Правда, был ещё и лучший друг Хан Джисон, отчаянный хулиганистый омега, который не раз отбивал Ликса у совсем уж расходившегося альфы и огребал от Хонука и его дружков не раз и не два. Это, однако, Джисона не останавливало, дрался он всегда так, будто на самом деле был готов умереть, но перегрызть врагу глотку и забрать его с собой. Поэтому, наверно, и побеждал порой даже самых сильных альф. Только вот когда их было несколько и нападали они подло, кругом, тут приходилось Джисону и Ликсу тяжко. Было такое, правда, всего пару раз, когда Хонук совсем уж был разъярён. Потом он просил Ликса простить его, клялся, что омега сам виноват, что довёл до такого, но всё нутро своё показывал он именно вот в таких драках. И не оставалось у Ликса никакого сомнения в том, что лучше уж на самом деле "сдохнуть, сопротивляясь, чем жить в руках у этого урода" — так говорил Джисон, который изо всех сил поддерживал борьбу Ликса за свою омежью свободу. Такая отчаянность Хана, его горящие огнём смелости и своеволия круглые глаза, острый злой язык, скорый на расправу с теми, кто пытался достать его словесно, отпугивали от него всех чинных и обстоятельных альф-женихов. Это приводило в отчаяние папу Джисона. С ним и с престарелым добрым и любимым дедушкой Хан остался после гибели на охоте своего отца, однако для Ликса он был самым лучшим и любимым — настоящим другом, рядом с которым ничего не было страшно и в ком был уверен Феликс на все сто. И когда на Хана тёмным вечером напали несколько альф, чтобы наказать за то, что на вечёрке он выставил их полными придурками, громко высмеяв их обсуждения омежьих задниц, Ликс, не успевший ещё отойти далеко после их прощания у колодца, вернулся, не задумываясь, и с отчаянным рычанием накинулся на нападавших. Досталось им с Джисоном здорово. Это были не дружки Хонука, которым было строго-настрого приказано всерьёз омегам не вредить. Так что домой они оба вернулись в сильно потрёпанном состоянии: альфы были настроены решительно и ударов и тычков не жалели, приговаривая, что научат дерзких омег послушанию. А потом им обоим вломили ещё и родители. У Джисона вообще были серьёзные неприятности: его папа и так был в ужасе от того, каким дерзким и непослушным вырос омежка. А тут ещё и разодранная одежда, повреждённое колено, синяки на пол-лица, царапины на плечах и рёбрах... Так что папа устроил Хану дикий разнос и пригрозил отвезти его к брату, далеко, за Полесские пески, в кочевое племя пастухов на суровое воспитание в полупоходных условиях, если сын ещё хоть раз с кем-то подерётся или поведёт себя неподобающе. Ликсу сильно влетело от отца. И именно за то, что он влез не в своё дело и ему подпортили лицо прямо перед осенними игрищами, на которых альфы выбирали себе пару на Большой костёр — праздник в начале зимы, когда заключались в их деревне браки. — А я так и хотел! — крикнул Феликс, глядя отцу в глаза с отчаянием и даже перестав от злости ощущать боль и ломоту в теле. — Потому что я уже сто раз говорил: я не пойду туда! Нет там для меня жениха! — Нет ты пойдёшь! — яростно рыкнул ему в ответ отец и, пребольно ухватив за плечо, толкнул на лавку, нависая на ним. — Ты у него этому научился, щенок паршивый? — прошипел он. — У этого своего Хана? Его папаша ничему доброму не смог сына научить, оно и понятно: без отца-то какое воспитание?! Но мы-то ведь тебя хорошим и послушным омегой воспитывали! И завтра на игрищах ты это всем покажешь! И когда Дон Хонук выиграет и подойдёт к тебе, ты склонишь голову и примешь его дары! Мы с его родителями обо всём договорились! На Большом костре он назовёт тебя своим мужем, и ты войдёшь в его дом и его семью! — Сонун! — воскликнул папа Феликса, уловив ужас на застывшем от неожиданности лице сына. — Как это — договорились? Мы же сказали, что спросим ещё раз у Ликса! — Это ты там что-то говорил такое! — зло ответил отец, выпрямляясь и орлиным взором пронзая тяжело задышавшего от накатывающего рыдания Ликса. — А альфы всё решили иначе. И твой сын покорится. Ясно тебе, Феликс? — Нет, — едва смог выговорить Ликс, зажимая в себе слёзы и страстно клянясь себе, что ни за что не покажет альфе свою слабость. — Никогда, слышишь? Никогда я за него... Отец ударил его легко, вроде как едва коснувшись тяжёлой ладонью нежной его щеки, но у Ликса словно шутиха взорвалась в голове, которая мотнулась в сторону и стукнулась о стену. — Не смей! — крикнул сломанным голосом папа. — Не смей его бить, Сонун. — Он ринулся вперёд, налетел на мужа и изо всех оттолкнул его от Ликса, склонился перед сыном, присел перед ним на корточки и дрожащими пальцами повернул к себе за подбородок его лицо. — Ликси... Малыш... Больно? Было не столько больно, сколько обидно, однако Ликс не выдержал, зарыдал и спрятался на груди у папы, вдыхая такой родной и любимый яблочный запах. Папа пообещал помочь и не дать в обиду. Но на следующий день даже встать с постели не смог. Бледный, прикусывающий губы от боли, он тихо сказал Ликсу, что это временное недомогание, что с ним всё будет хорошо, а когда Ликс принёс ему горячее питьё, еле смог подняться, морщась. И когда глотал питьё, тоже прикрывал глаза от боли. Ликс не мог, не хотел думать о том, что с ним. И на самодовольное и сытое лицо своего отца старался не смотреть, чтобы не вспоминать, как сквозь сон слышал жалобные стоны и мольбы быть осторожнее и не делать так больно... Ему показалось, что это был страшный сон. Но первый же взгляд на бледное измученное лицо папы убедил его в обратном. И то, что его замужем за ненавистным Дон Хонуком ждёт то же самое, было очевидным. Помогая папе приподняться и ласково утирая его мокрые после питья губы салфеткой, он снова и снова клялся себе, что не допустит этого. Никогда. Ни за что.

***

Феликс открыл глаза и вздрогнул: густая темень накрывала лес вокруг него своим холодным покрывалом, скрывая его подробности от глаза волка и размывая очертания деревьев и кустов. Он почувствовал, как болезненно затекло его тело, пока от потери сил он дремал под деревом. Продрогший до костей, Ликс к тому же обнаружил, что где-то потерял свою суму. Когда она слетела с его шеи, где осталась — он не помнил. В отчаянии коротко взвыв, Ликс покружил вокруг места своего лежбища, припадая на болью отзывавшуюся на каждый шаг лапу. Сумы нигде не было. И это значило только одно: ему срочно надо добираться до жилья, чьим бы оно ни было, и просить помощи и пристанища на пару ночей. А там можно будет как-то заработать на хлеб на дальнейшую дорогу. Он присел на задние лапы и поднял голову, находя на небе Яркую звезду. Прислушался и прикрыл глаза, потягивая носом. Да... Да, вот туда, влево. Надо торопиться: и так было поздно, а вламываться в чужой дом посреди ночи совсем уж последнее дело. Едва найдя в себе силы, чтобы двинуться, он потрусил в нужную сторону. Мысли путались в голове, всё тело болело, глотать было больно и очень хотелось реветь. Он уже и не пытался путать хоть как-то следы, вздрагивал от каждого звука закутывающегося в ночь леса. Ему было страшно, очень страшно. Но он держался, стараясь не сбиться с пути и всё чётче и чётче ощущая благословенный аромат. Хлеб... Хлеб, кажется. И вроде как что-то мясное. А ещё — почему-то свежий весенний ветер с запахом дерзкого ливня, колотящего по только что распустившейся весенней листве. И совсем-совсем немного — горьковатый ландыш. Странный запах для пропахшего осенью леса. Он начал преследовать Феликса недавно, не оставлял в покое, тревожил, беспокоил, но не давался в осознание. И только пробежав уже какое-то длительное время в сопровождении этого запаха, омега замедлил шаг. Неправильный, хотя и до умопомрачения приятный запах, мешаясь с чудным ароматом жилого дома, уже откровенно окружал Ликса, заставляя поджимать хвост и невольно жалобно поскуливать от непонимания: откуда... Откуда? И когда на него из темноты глянули большие круглые жёлтые глаза — волчьи, с явно альфьим, оценивающим и недоброжелательным взглядом — он только и смог, что прижаться к ближайшему дереву, защищая спину. Волк, выступивший к нему из темноты, был огромным. Сильный, взрослый, серо-рыжего окраса, с мощными лапами, видимо, способными переломить тонкую, как у Ликса, шею одним нажатием. Большая голова, мрачно сверкающие огнём презрительного недоверия глаза и оскал острых зубов под сморщенным носом. Феликс, очевидно, не нравился волку совершенно. Спустя несколько мгновений омега почувствовал, как в его сознание толкается чужой разум, желая установить волчью связь. Но открываться этому так явно настроенному враждебно незнакомцу Ликс не собирался, так что отчаянно оскалился в ответ и зарычал — грозно, зло, показывая своё намерение дорого продать свою жизнь. Ту самую, которой почти и не было в стремительно слабеющем теле. Ликс чувствовал, что на пределе, что последние силы от напряжения оставляют его. Но он лишь мотнул головой, пристально глядя на медленно обходящего его полукругом альфу, который не заходил за спину защищающемуся омеге, но явно принюхивался, по-прежнему скалясь и упрямо стучась в сознание чужака. Сил держать оборону почти не было, так что Ликс в отчаянии распахнул разум и крикнул: — Что тебе надо от меня! Убирайся! Волк замер на месте, а потом Ликс услышал густое, бархатное рычание: — Кто ты, чужак? Ты зашёл без приглашения на земли вольной стаи Чана, закрытой и стерегущей покой этих мест с поры основания! Назовись и объяви свои намерения! Феликс растерялся. Он никогда не слышал о стае Чана. Более того, он был уверен в том, что больше не существует на свете закрытых стай — то есть племён волков, которые не допускали вольного поселения рядом с ними и в их рядах чужаков и старались беречь свои семьи от проникновения волков из других мест. Они иногда и с большой неохотой допускали браки с омегами других племён, но никогда не пускали к себе чужих альф, желая, чтобы власть и достояние стаи оставалось в руках изначальных семей. Только вот настойчивые слухи гласили, что такие стаи уже исчезли с этих земель, их выжили, боясь их силы, независимости и сплочённости. А тут, оказывается, в двух днях пути от деревни Феликса, так недалеко — такая стая. Правда, северное направление не было желанным для торговых или иных дел, мало кто пытался расширять связи деревень до Заозёрья, и даже досюда — до Холодных топей, оставляя эти места пастухам и кочевым стаям. И главное: встретить здесь вместо приветливой деревеньки или становища тех же самых пастухов суровую закрытую стаю было огромной неудачей для почти умирающего от усталости, голода и начинающейся хвори Феликса Ли. От осознания этого в груди у омеги что-то оборвалось, ухнуло, и горячие слёзы подступили к глазам. Но он сжал зубы и, с огромным усилием подняв голову, прямо заглянул в мрачные огненные глаза стража-граничника, каковым был, видимо, этот страшный волк. — Меня зовут Феликс Ли, — мысленно сказал он, открывая шире сознание, чтобы его собеседник увидел, что нет у Ликса дурных намерений или тайных злых мыслей. — Я бегу от злой судьбы за Холодные топи в одну из деревень Заозёрья, укрыться у знакомого. Я не знал, что забежал на земли закрытой стаи. И поэтому прошу прощения и разрешения продолжить свой путь, если вы будете снисходительны и покажете мне... От мысли о том, что сейчас надо будет возвращаться в холодный, промозглый лес и продолжать свой путь, Ликсу стало дурно, тоска подкатила к горлу чёрным колючим комом, и он, не удержавшись, постыдно всхлипнул. Прозвучало это как отчаянно-жалобный хриплый вздох, негромкий, так что омега спохватился и притушил его, надеясь, что волк не заметит этой слабости. — Что мне надо показать тебе, чтобы ты ушёл? — нетерпеливо напомнил ему недовольный голос в голове. — Покажите, как добраться до дороги через Холодные топи... — пробормотал Феликс, чувствуя, как предательски дрожат лапы, собираясь подогнуться и прямо тут, около дерева, на глазах у этого недоброжелательного альфы уложить его на землю. — Пожалуйста... Я полдня брожу, найти выход к ним не могу. — Понимая, что сейчас свалится в обморок, он торопливо присел на задние лапы, опустил голову, прикрывая глаза. "Сейчас... я сейчас... мне только... минутку..." — подумал он. В голове вертелось печальное "Это конец... Это просто конец..." — непонятно к чему относящееся. И когда около его морды осторожно задрожал чужой чёрный нос, Ликс даже не дёрнулся. "А пусть, — вяло подумал он. — Убьёт — туда и дорога. Слабак... Тоже мне... волк..." В голове загудело, сознание помутилось от приятного аромата весеннего ветра с ландышем, которым дышал на него альфа. И только сейчас Ликс понял, что это был личный запах этого волка. Вообще такой запах редко чуется в волчьем обличии, но иногда — да, бывает. Особенно, если он чистый, немешаный. "Приятно умирать под таким вот... запахом... — мелькнуло у него в голове. — Дышал бы им и дышал... Только почему ты одинокий, волк, раз так пахнешь? Где же твой омега?.." — Мой омега — не твоя печаль, щенок, — проурчал сердитый голос в его голове. Ликс вздрогнул и попробовал открыть глаза, но веки словно налились тягостью и не поддались. А волк между тем продолжал его бесцеремонно обнюхивать и ворчать: — Откуда ты только такой взялся, дерзкий, а? Мы не приглашаем гостей и убиваем тех, кто пытается нам навязывать своё знакомство. А ещё мы не подбираем в лесу побродяжек и гоним в шею попрошаек. Так... — Я не попрошайка! — нашёл в себе силы хрипло прошептать Ликс: для более громкого ответа на это злое оскорбление у него сил не было. — И я не прошу у тебя ничего, кроме как показать дорогу, альфа! Мне от тебя... Ничего не нужно! Я сейчас... я встану и... Я вот только... Он на самом деле попытался встать, но лапу снова пронзило тягостной болью, и омега невольно застонал, поджимая её под себя. Злые слёзы навернулись на глаза, обжигая их стыдом, но он всё же смог открыть их и зло оскалиться на слишком близко подошедшего альфу. — Отойди от меня! — прохрипел Феликс. — Сам ты побродяжка! Сам ты попрошайка! Убирайся! Я... Я уйду... сам уйду! Не нужно мне от тебя ничего! — Ну, и прекрасно. И не возвращайся. И к домам нашим не приближайся: не все такие великодушные, как я. Попадёшься Хёнджину или Чонину — порвут и разговаривать не станут, — хмыкнул волк и, отвернувшись, медленно пошёл по тропе от Феликса прочь. Омега провожал его тяжёлым мутным взглядом, сдерживая в груди глухие рыдания и умоляя себя потерпеть: вот сейчас этот неприятный зверь скроется с глаз, и тогда можно будет спокойно прокричаться от боли. А потом забыться последним холодным сном, чтобы уже больше не просыпаться. Сейчас. Вот... сейчас... Он закрыл глаза и медленно опустился на живот, укладывая голову на передние лапы. Вот и всё. Путь закончен, Феликс Ли. Жалеешь? Жалеешь, что не остался под крылышком у папы, готовя себя покорно к участи вечно ублажающего своего муженька омеги? Нет. Даже сейчас, перед лицом ставшей практически неизбежной гибели — нет. Гордо сдохнуть в одиночестве лучше, чем... — Ишь, чего надумал... Сдохнет он. Ага, как же! А мне потом убирать, чтобы... ...А вот и обманки предсмертные. Быстро как-то, но тем лучше. Мучиться недолго. Тяжело, больно, холодно... Джисон... Сонни, прости... я пропаду — будешь себя винить... Только ведь ты ни в чём не виноват, хороший мой, просто вот такой я невезучий, просто вот так... вот так... вот так почему-то тепло... И мягко так... И пахнет, пахнет... — Слышишь? Обратись, чудовище! Я тебя как потащу?.. ...Не надо никуда тащить. Здесь хорошо. Странно... Впервые за всё это время в лесу ему хорошо. Как у папы под боком. Он лежит рядом, гладит по голове и рассказывает сказку. Добрую сказку, чтобы омегу там в конце обязательно полюбил прекрасный, добрый и смелый альфа. Сильный... И с таким вот запахом — сильным, уверенным, и рядом с ним так спокойно. И ничего не страшно. Только вот Ликс не такой омега, конечно, сказки — это сказки. Но тепло, и сила, и покой... И запах, запах... Ах, папа, неужели правда?.. Очень странно... — ...заткнёшься? Спи уже! Болтун несчастный. И треплется, и треплется... Покоя от тебя нет. ...Пахнет вкусно, но не так как-то уже. И в пасть льётся что-то очень ароматное, горячее, жирное. О, боги, как же вкусно!.. Хорошо, что необязательно открывать глаза, чтобы поесть во сне! Перед глазами звёздочки, а во рту — потрясающая заячья похлёбка. Кажется, в неё вмешали хлеб, размяли картошку и морковь, уварив до мягкости... мм... Такой приятный и наваристый "сон" Ликс видел впервые... — А жрёт ничего так, с удовольствием, да? Глаза не открывает, но жуёт справно, хитрюга лохматая... Странно, этот голос Ликс не знал. Высокий, насмешливый, жестковатый. И слышался не в голове: это был человеческий голос! Феликс дёрнулся, пытаясь открыть глаза, и невольно хрипло застонал от тяги, что сковала его тело, не давая и лапой двинуть. — Тихо, тихо, омежка, — прикрикнул на него этот новый голос. — Не дёргайся, а то сорвёшь повязи, как мы тебя повезём... — Хватит трепаться, Хо, — ответил ему другой голос, низкий, хрипловатый, чуть в нос, приятный до странной дрожи в кончиках лап. Родной... О, что за... — Давай, укрой его, обращайся, я впрягу и поехали. — Он болен, надо быть осторожнее, не гони, Бин. И давай первым, я лучше с упряжью лажу. А потом сам постромку накину. Эй, чего ты скалишься на него? Чего такой злой? — Я устал, как собака! Он не дал мне и глаза сомкнуть за ночь: стонет, ворочается, плачет, всё умоститься на мне не мог, носом всю шею истыкал, ещё и прикусывал, словно я сбежать мог! Когти выпускал, царапался. И всё бормочет, бормочет, бормочет, неуёмный. Зовёт какого-то Сона или Сони. А потом — папу... Нахер мне это, скажи? — Так и оставил бы его помирать, чего тогда? Ещё и меня позвал? — В высоком холодноватом голосе ни капли сочувствия, только откровенная насмешка. — Ну, не хмурься. Давай... Одежду я вот сюда... ага... Слушай, а если его отмыть, он ничего такой, да, будет? Беленький, пушистенький... Интересно, как человек этот сладкий омежка тоже светленький? Ну, ну... Чего оскалился? Твоим взглядом, Бин, можно убить, я тебе говорил! Будь милым — и омежки к тебе потянутся, а ты... Ох! Больно же! Всё-таки ты отвратительно неблагодарный хряк! Ну, ну! Чего ты? Он болен, но не помирает, не суйся к нему. Ага, признай: испугался за омежку, да? "Испугался за омежку, — эхом отдалось в голове у Ликса, пытавшегося до этого уловить нить разговора, который вели двое — и оба в человеческих обличиях. — За какого омежку кто испугался? Кто это вообще?" Он с трудом приоткрыл глаза, стараясь не показать виду, что очнулся. Однако увидел лишь медленно двигающиеся мимо него деревья. И только тогда понял, что это за странное покачивание, что он ощущал всем телом: его куда-то везли на волокушах из увязанных ветвей. Везли, судя по всему двое. Куда везли и зачем, он не имел представления, но мысль вскочить и рвануть от них в сторону, отмёл сразу, ощущая тяжесть в теле и боль в лапе, хотя и явно уже приглушённую. А ещё... Благостное молчание в желудке подсказывало ему, что его, пребывающего на грани сознания, как-то смогли немного накормить. А значит, убивать вряд ли будут. — Кому ты нужен — убивать тебя, — снова проурчало в его голове, и он вздрогнул, понимая, что с ним снова наладили связь. — Тоже мне... Тебя обогрели, полечили, накормили, а ты... — Я благодарен, — тихо выскулил сквозь наваливающуюся на него слабость Ликс. — Я так вам благодарен... Только... Куда меня теперь?.. — Как куда? — благожелательно откликнулся второй голос, и он понял, что оба его спасителя обернулись волками. — Мы тебя откормили, теперь везём потрошить, варить и жрать. Иначе — зачем ты нам? — А варить зачем? — слабо откликнулся Ликс, с трудом понимая, что говорит. — Вы же волки... Жрите так... сырым... К чему возиться... Вкуснее я не стану... И зажмурился, сморщившись от боли в голове из-за резкого смеха. — Знаешь, а он мне правда нравится, — отсмеявшись, сказал тот, другой, волк. — Раз он тебе не нужен, Бин, я заберу его себе. Славный же омежка. Сам знаешь, что у нас за положение. Чана уговорю, Сонхва поможет: у него передо мной должок. Раз этот малыш бежал от кого-то, значит, напуган и слаб. Значит, согласится быть омегой на наших условиях. Ты... Эй... Ты... Ты чего? Би-и-ин... Не смотри на меня так! Ты мне три часа ноешь, как он тебя... Бин? ...Что за странный звук? Волки... Рычание, возня, хриплое перханье... Вот суки... Он тут умирает, а они задрались, как дети малые, а второй сейчас от смеха задохнётся... Как же хочется... спать... Папа, папа, как ты там?.. Отец... Не надо, отец... Простите...

***

Отец приказал ему одеться в самое лучшее, приготовленное заранее: красивые тёплые штаны из справной ткани, светлую рубашечку с нежной вышивкой и шнуровкой по рукавам и мягкую лёгкую курточку с мехом. А потом вынес ему дорогие красивые сапожки, что привёз недавно с ярмарки из соседнего города. Кожа на них так и блестела, когда на неё падали солнечные лучи. Красивый берет, связанный папой, Ликс натянул уже перед выходом. Молча, ни слова не говоря отцу. Но тот всё равно, сердито крякнув, взял омегу за руку и потянул за собой почти силой. Пока они шли к месту игрищ, Феликс думал о том, что всё равно не покорится. Его терзали горькие мысли о том, чем надо будет расплачиваться за этот бунт, и о том, чем, кроме него, снова заплатит его папа, который, конечно, снова вступится за нерадивого сына. Отец всегда был грубоват, но всё же относился раньше к Ликсу больше с благожелательным равнодушием, чем заинтересованно. Так что же предложили Хонук и его семья отцу за покорную задницу Феликса? И зачем, ну зачем им Ликс? Есть же в деревне и краше омеги, и нежнее, и послушнее — уж точно! — его. Со сладкими взглядами, округлыми формами, мягкими, не натруженными в огороде руками. С ласковыми улыбками и приятным, соблазнительным запахом. А чем там пах Ликс? Ну, акация — эка невидаль... Что уж там разнюхал в ней поганый Дон Хонук, что как умом тронулся? Ликс держался. Честно. Долго — почти все игрища. Когда ловил на себе восхищённые и жадные взгляды Хонука, который сегодня не просто побеждал — рвал соперников. Когда слышал завистливые шепотки омежек, которые сидели рядом и всё кололи и кололи Ликса взглядами, рассматривая его наряд и делая почти вслух предположения, ради кого это так вырядился сегодня неприступный гордец Феликс Ли. Держался, когда к нему подошли отец и старший брат Хонука, незамужний пока альфа, и, с откровенным удовольствием осмотрев омегу со всех сторон, вольно и крепко по очереди прижали к себе, вроде как приветствуя. А потом присели с двух сторон от него и всё время, пока шло очередное игрище, слегка касались его спины, плеч, бёдер — пальцами, ладонями, коленями. Вроде как нечаянно, но через некоторое время у Ликса сложилось вполне осознанное представление о том, что ещё, кроме очевидного, грозит ему в доме Донов. И от понимания этого всё внутри у него опустилось, закололо сердце и перехватило железной рукой горло от страха. И он в очередной раз поклялся себе не дать сделать себя жертвой этого ненавистного замужества. Ни за что. Но он забыл об этой своей страшной печали, когда увидел, как проиграл в омежьем забеге Джисон. Разбитая во время вчерашней драки коленка явно болела сильно, но упрямец всё равно не отказался от участия в игрище и прибежал третьим! А потом, судорожно тараща свои круглые, сияющие гневом, красивучие глаза, шипел в ухо Ликсу, что пришёл бы вторым, если бы подлый и мерзкий Пак Кандже не толкнул его с тропинки, открывая дорогу своему брату, Пак Миндже. Но Ликсу было не до этих переживаний своего на всю голову ударенного друга: едва отделавшись от назойливых вопросов отца и сына Дон, он затащил Джисона в палатку с напитками и, охая и поджимая губы, обмазывал сильно кровившую коленку омеги заживлялкой, которую ему дал добрый хозяин палатки старик Чохун. Вот там, в этой самой палатке, они и подслушали разговор, который стал для Ликса решающим. Говорили лучшие дружки Хонука — Хиён и Бомхён: они обсуждали похищение Феликса Ли после игрищ. Хиён должен был отвлечь внимание "приставучего Сонни" — то есть Хан Джисона, — а Хонук и Бомхён должны были утащить Ликса в охотничью избушку семьи Дон, где Хонук должен будет трахнуть омегу, пометить и повязать его, чтобы никуда "сладкий упрямец Ли" от него не делся. И самым последним, что добило слушающего всё это с ужасом Ликса, были слова Бомхёна: — Да не трясись ты блядь так! Знай лапай своего ебучего Сонни, что ты, зря на него год облизываешься? А уж у нас всё сговорено. Нас никто не остановит, никто нам ничего не скажет: отец Хонукова милахи дал своё согласие утром, сказал, что иначе с его диким сынком не выйдет. А Хонук и благословение своих родителей показал — семейное кольцо, помнишь? С бирюзой. Ликсу уже такое справил. Завалит омежку, выебет хорошенько, укусит — и окольцует. Никуда этот упрямец хуев от него не денется! Куда меченым да вязаным, с рваной дыркой пойдёшь? Запахи смешаются — и тю-тю. Кто его такого возьмёт другой? Шлюхой назовут да погонят поганой метлой от любого приличного очага. Хонук с ума сходит по этому тощему ебанутому омеге, чего только не готов для него сделать — и что ему ещё надо? По мне так он страшненький, худосочный, со своими этими пятнами на лице — вообще нахер бы никому не сдался!. А Хонук семенем исходит, как стонет по нему: веснушки, да глазки, да задница, да ножки... — Ну, ножки и впрямь хороши, — ответил ему Хиён, явно улыбаясь. — Но у моего Сонни они приятно поплотнее, да и задница покруглее. Добраться только до неё пока никак. Но вот если у Хонука с Ли всё выгорит, я на Большой костёр так же с Джисоном сделаю. Его папаша мне давно намекает, что я могу его детку забрать с потрохами. А я и не против: уж больно эта дерзкая дрянь хороша! Да и готовит так, что ммм... Меня омеги угощали пирогом, что он принёс на прошлые вечорки, — чуть язык не проглотил. А что мне ещё надо-то? Жрать готовить да стонать погромче подо мной должен. Так и буду доволен и добр. Уж сделаю, решено: помогу вам, а потом получу его во что бы то ни стало. Ммм... как подумаю о вязке с ним — так хер... Голоса стали удаляться, а Джисон и Феликс какое-то время сидели молча, словно пришибленные, и боялись друг на друга смотреть. — Я убегу, — глухим, словно и не своим, голосом сказал Ликс. — Я не смогу... Никогда не смогу. — Я помогу тебе, — тут же отозвался Джисон. — Беги. У меня в Заозёрье, дальше Лесновой деревни, что за Холодными топями, дядя живёт. Деревенька небольшая, небогатая — спрятаться самое то. Он омега. Добрый. Я туда дважды ездил. Там глухо, но хорошо... Остался бы там, если бы не ты да не дедушка. Туда беги. Скажи, что от меня, — приютит. И никому не выдаст. У него сын как мы. И живут душа в душу, не то что... — Он вздохнул и надул свои очаровательные щёчки, сразу став похож на невообразимо милую озабоченную белку. Ликс не мог не засмеяться и обнял друга. — А ты? — прошептал он ему в ухо. — Если эта сучья похоть Хиён решится... — Я позже прибегу, — решительно ответил Джисон. — Не могу сейчас: дедушке совсем нехорошо уже неделю, а если я убегу, так ему и вообще поплохеет. Но как только он встанет на ноги, я уйду. А на Большой костёр вообще не пойду. Перебьётся папаша. Я уже и то сильнее его. Так что авось не заставит. — Ты такой смелый, — восхищённо глядя на него, сказал Ликс. — А вот я... — Он с тоской вздохнул и обнял Джисона, который решительно прижал его к себе и приклонил его голову к своему плечу. — Ты убежишь и будешь свободен, — сказал он. — Только не заблудись у топей: там дорога ветвится, тебе строго на Яркую звезду. И беги быстро. На пределе. За Лесновой деревней есть холмы, можно найти пещеру и спрятаться, чтобы хорошо отдохнуть. А до них — беги изо всех сил. А то как бы не хватились да не кинулись в погоню. Суму я тебе соберу, еды стащу у себя. Папаша хлеб пёк, да мяса дам немного. А там — зайцев себе наловить придётся. Я знаю, что ты не очень в охоте, но нужда научит... Не научила... Ничему-то не научила нужда Феликса Ли. Только плакать сильнее, пытаясь утереться лапой, да стонать от боли, когда эту самую лапу ему... трогали, поглаживали, а потом — огнём по телу острая боль — и тьма.

***

Он очнулся от того, что кто-то ласково и мягко оглаживал чем-то влажным его лицо. Пахло какими-то цветами, сладковатый и очень лёгкий, воздушный аромат успокаивал и дарил умиротворение. — Очнулся, храбрый омежка? — услышал он мягкий высокий голос. — Напугал ты нас, милый. Ну, можешь открыть глаза? Феликс тут же исполнил эту просьбу и растерянно заморгал: в глазах роились яркие пятнышки, так что милое лицо, обрамлённое тёмными волнами пышных волос, рассмотрел не сразу. А когда рассмотрел, восхищённо приоткрыл рот: омега, что склонился над ним, был на диво хорош. Его большие вытянутые глаза под тяжёлыми веками, опушёнными короткими, но очень густыми ресницами делали его похожим на кошку... То есть, скорее, на очень умного хищника из кошек, который с виду невинно мил, но искры в глубине его зрачков никогда не угасают, тая в себе что-то по-настоящему опасное. И даже сейчас, когда он радостно растягивал пухлые, притягательно вырисованные губы в приветливую улыбку и морщил очаровательный ровный носик, взгляд его оставался внимательным и немного настороженным. — Я такой красивый? — спросил вдруг незнакомец и, заметив, как Феликс покраснел, пояснил: — Ты пялишься на меня уже какое-то время, глаз не даёшь отвести. — Он поиграл бровями и, не дождавшись ответа от смущённого гостя, начал снова: — Что же, будем считать, что молчание — знак согласия. Ты тоже очень красивый, малыш. Я знаю, что тебя зовут Феликс. Этот грубиян Чанбин, что нашёл тебя, хотя бы это смог выяснить, проведя с тобой ночь... Ну, то есть... — Омега вдруг заморгал растерянно, поняв, насколько двусмысленно выразился, и поправился: — Рядом с тобой ночь. Неважно. Главное, что этот невыносимый альфа ничего другого рассказать о тебе не смог! Мы с Сонхва едва это-то смогли из него вытянуть! Кстати, меня зовут Уён. Я младший омега стаи Чана. Хотя теперь, наверно, уже не самый младший, — добавил он вдруг с каким-то странным удовольствием в голосе. — Тебе сколько лет? — Отстань от гостя, неугомонный Чон Уён, — раздался вдруг откуда-то справа мелодичный бархатный голос. — Отойди от него и дай мальчику продышаться! — Я не лезу к нему, Хва! — обиженно надулся Уён, но от Феликса отстранился, и над тем склонился другой омега... О, да, это точно был омега! Необыкновенной, просто неземной красоты омега! Медленный взор огромных, глубоких, словно омуты, тёмных глаз, резные скулы, покрытые лёгким румянцем, пухлые пунцовые губы, тут же одарившие Ликса мягкой ласковой улыбкой... — Видишь! — ликующе вдруг сказал Уён, появляясь над плечом склонённого над гостем омеги. — У него такое выразительное лицо! Он ничего скрывать не может, всё в его глазках, да?! Это просто чудо какое-то, а не омега, Хва! Мы должны его оставить себе, слышишь?! Скажи брату, прошу! Он должен разрешить ему остаться! — Ты знаешь правила, Уён! — строго нахмурился Хва. — И Чан не станет их нарушать. Этот омега выздоровеет, мы поможем ему, раз его привёл один из наших. Но потом он пойдёт своей дорогой. Он чужой нам. — Взгляд омеги снова обратился на замершего Феликса, продолжающего смотреть на него в попытке понять хоть что-то из его слов. И тут же в глазах Хва появилась печаль, он грустно улыбнулся Ликсу и мягко провёл ладонью по его лицу: — Такой хорошенький... Ты ведь не просто так оказался в этой чащобе, милый? Убегал от кого-то? Пытался спрятаться? Стой! — Он повелительно положил палец на губы Ликса, который уже было хотел начать отвечать ему. — Не сейчас. Сынмин... Наш лекарь сказал, что тебе нужен покой ещё полных десять дней. Тебя ужасно просквозило в лесу. Это странно: обычно в волчьем обличии трудно этак заболеть. Но ты, видно, к своему зверю не очень-то привык, да? — Хва снова мягко погладил тающего под его взглядом Феликса и продолжил чуть тише: — Совсем домашний, почти человечий омежка... Сейчас просто поешь и ложись снова. Расскажешь, когда будешь в силах. И... — Он помедлил и снова печально улыбнулся. — Если захочешь что-то рассказать. Неволить тебя здесь никто не будет. Как и удерживать. — Ликс с благодарностью прикрыл глаза и кивнул.

***

Его вкусно кормили, давали выспаться вволю и ничего не требовали взамен. Уён по просьбе водил его в купальню, где в странных больших бадьях помогал мыться, охая на то, каким худеньким и беленьким был Феликс. Сам Уён был подтянутым, крепким, с медовой, словно поцелованной солнцем кожей. Ничуть не стесняясь своей наготы, он помогал алеющему маковым цветом Ликсу и говорил, не умолкая. Вообще Ликс поражался тому, сколько сил и неутомимой жажды болтать было у этого очаровательного омеги. Кроме неугомонного Уёна, который проводил с ним почти всё время, к нему часто заходил Сонхва, бывший братом вожака и Старшим омегой стаи. И в этой стае, как выяснилось из пространных и нескончаемых речей Уёна, была очень острая нехватка омег. Так что за них шло сражение в прямом смысле этого слова среди самых достойных, дородных и состоятельных альф. Для вожака, Бан Чана, вообще сговорили омегу из соседней деревни. Его смогли уговорить на переезд и этот брак лишь потому, что Чан съездил в ту деревню в их ритуальный праздник и выиграл несколько боёв, наградой для победителей в которых и был выбор желанного омеги. Такие уж там были правила. И Чан выбрал своего Есана. — Милаха, хотя и слишком уж, на мой взгляд, тихий, — сказал о нём Феликсу Уён. — Но Чан, он такой. Милый и добродушный вроде как, а поглубже глянуть — там такой камень, такая крепость... Омега посмелее да понастойчивее, как я, например, с ним и не уживётся. А этот маковый цветочек ему подходит. Так что скоро у нас Большая свадьба. Только... — Он смутился. — Наверно, тебе не разрешат до неё остаться. Феликс покраснел, сжал губы и опустил глаза. А он бы остался... В сердце что-то кольнуло, но он лишь блёкло улыбнулся. Иногда к нему заглядывал Ли Минхо — тот самый альфа, который помог его спасителю вытащить его из леса на волокушах, обладатель высокого резковатого голоса, вредного нрава, насмешливый и весьма говорливый. Когда они цеплялись языками с Уёном, Феликс невольно задыхался от смеха, а иногда их перепалка переходили в дружественную потасовку. И тогда Минхо мог вдохновенно запихать в рот изнемогающего от смеха Уёна пару тканых салфеточек, оставшихся от завтрака Феликса в его комнате. А Уён мог бешено исколотить спину альфе или вполне себе серьёзно прикусить ему ухо в порыве борьбы. Но сколько ни косил на них подозрительным взглядом Феликс, не мог заметить ни искры страсти. Только искренняя братская привязанность, только смех и шутки. — Он приходит сюда вовсе не для меня, — сказал однажды загадочно Уён, когда Ликс попытался всё же выведать, что за странные у них с альфой отношения. — Я вырос у него на руках: мы с ним двоюродные братья. Наши отцы — братья. Мой умер уже, а его жив. И часто сожалеет, что не я его сын! — вдруг повысил он голос, и только тут Ликс уловил усилившийся запах свежего острого можжевельника — так пах Минхо. — Конечно, — ответил альфа, заходя в комнату. — Будь ты его сыном, сейчас бы ты уже был замужем и делал вид, что ты приличный омега, а не вот это вот всё. — Минхо выразительно повёл рукой, указывая на насупившегося Уёна. — А так попробуй тебе что скажи. Как пожрать — так это "Как у вас уютно, дядь Сонхун, а придвиньте-ка ко мне эту миску на минутку", а как принести радость старику и дать ему дожить до внуков — так это "А Минхо вам на что. Всё, я в лес, не провожайте!" — А ты чего не хочешь? — резко спросил Уён и обидчиво поджал губы. — М? Внуков-то? — Малыш, — сердечно прижал к груди руку Минхо. — Внуки — это после детей. — Он перевёл взгляд на смеющегося Феликса и подмигнул ему, а потом манерно вздохнул: — Он у нас такой ещё невинный омежка, этот Уённи-и... Мм... Бедный, бедный Чхве Са... — Но тут в него полетела большая подушка, и Минхо со смехом повалился с лавки на пол. Так что эти двое и развлекали его, и кормили вкусностями, и потихоньку рассказывали, что да как было устроено в этой небольшой, но очень дружной волчьей общине. Каждое утро к Ликсу приходил также лекарь-омега Ким Сынмин. Он предпочитал именно это время, так как тогда Ликс был один, и ни общительный и любопытный Уён, ни язвительный Минхо, у которого были какие-то явные нелады с Кимом, ему не мешали. Он осматривал Феликса внимательно, слушал его дыхание, ощупывал вывихнутую кисть, менял повязки на пораненных пальцах на ноге, делал болючую, но полезную припарку на спину, чтобы выгнать хворь. И с каждым днём в конце этого осмотра и лечения выглядел всё более удовлетворённым. — Ну, вот, Феликс, — сказал он ему где-то в конце второй недели его пребывания в волчьей деревне. — Кажется, скоро ты будешь совсем здоров. И это прекрасно. — Да, — едва слышно шепнул Ликс, у которого вдруг внутри всё сжалось от страха и печали. — Это... спасибо вам, лекарь Ким! — Если же ты будешь больше отдыхать и меньше тратить силы на трепотню Чон Уёна, так и вообще всё как по маслицу пойдёт, — назидательно продолжил Сынмин. — А я и не мешаю ему вовсе, — тут же откликнулся на это обиженный голос из-за двери. — Вечно вот вы так, лекарь Ким! — Подслушивать нехорошо, — посмеиваясь, ответил Сынмин и вдруг ласково подмигнул Феликсу. И таким он был в этот момент милым и красивым, похожим на очаровательного пёсика, что Ликс невольно засмеялся ему в ответ. Вообще он заметил, что за то время, пока он был здесь, он смеялся столько, сколько никогда раньше, наверно, за всю свою жизнь. И было ему легко, приятно и так тепло-тепло. Дом, в котором его поместили оказался специальным домом для лечения, здесь рожали, проводили болезненные течки одинокие омеги стаи под присмотром Сонхва и Сынмина. А иногда дом пустовал — вот в такое время Феликсу и отдали самую удобную, хотя и небольшую комнату в нём. Ему нравилось здесь. Постель была здесь мягкой, одеяло — тёплым. Еду ему приносили вкусную. Он было рвался что-то делать, чтобы не просто так её есть, но Уён удивлённо приподнял бровь в первый же раз, когда Ликс об этом заикнулся, и почти обидчиво протянул: — Заче-е-ем? Ты же болен! Мы что, не сможем тебя прокормить, по-твоему? — Да нет, — растерялся Феликс. — Просто я уже могу... Понимаешь? — Когда ты сможешь, так это Сынмину решать, — отрезал омега и придвинул ему полную тарелку пирожков с грушами. — Ешь! А то Сонхва скажу, что ты не попробовал его стряпню. Это было наглостью, потому что от угощения Сонхва Феликс никогда не отказывался. Он обиженно фыркнул, ухватил верхний и чуть не целиком запихал его в рот под насмешливое "Ва-а-а, вот это ты проглот!" невыносимого Уёна. Так и повелось. Однако через какое-то время он невольно начал замечать, что и Уён, и Минхо, и даже Сынмин потихоньку начинают выпытывать у него о его прежней жизни. Не то чтобы Феликс был против: он уже вполне уверился в их добрых намерениях. Но просто не совсем понимал, зачем им это. С горечью он думал иногда, что если уж они так уверены, что избавятся от него, как только он сможет нормально двигаться, так к чему все эти расспросы? Но он ничего не скрывал и всё более и более откровенно рассказывал о том, что хотели знать его новые знакомые. Надо отдать им должное: они тоже всё охотнее говорили с ним об обычаях и правилах своей стаи. И эти правила и обычаи были вполне разумными и очень даже милыми, как законы одной огромной семьи Феликс, например, вполне бы мог по ним жить, и очень даже неплохо. Омег здесь не просто уважали — относились к ним как к великой ценности. И если брали откуда-то чужого, что на самом деле было редкостью, то быстро начинали видеть в нём равного. Если, конечно, он вёл себя дружелюбно, хранил верность избравшему его или избранному им альфе, избегал двусмысленностей в отношениях с незамужними альфами, прямо обозначая свои планы. Даже если не планировал в ближайшее время вступать в брак. Особым уважением пользовались здесь беременные омеги. Их носили на руках и исполняли все их прихоти, понимая, что они вскоре дадут стае самое важное: её будущее. Конечно, случались и ссоры, и серьёзные: всё же альф было в два раза больше, чем омег и ревности и соперничества было не избежать. Но в основном старались жить дружно, прилагать все усилия, чтобы хранить тепло в своей небольшой и окружённой таким враждебным миром общине. Охотились, на большую территорию не претендовали, но своё защищали крепко. И несколько раз в соседней комнате Ликс слышал возню, стоны и суровые покрикивания Сынмина или Сонхва: значит, кого-то ранили на границах и пострадавшего защитника привели, чтобы зашить и обиходить рану. Но ни разу ни один альфа не побеспокоил Ликса своим вниманием. Никто не пытался проникнуть к нему, чтобы посмотреть на чужого омежку, познакомиться, а тем более — с какими-то дурными намерениями. Был только Минхо, но, как понял Ликс, у того было на это право: он был одним из тех, кто спас омегу. И именно он, судя по хитрым намёкам и игривым взглядам Уёна, имел возможность попробовать завоевать внимание Ликса. То есть — имел бы. Бы — если бы Ликс был членом стаи. Но он не был. Так что Минхо лишь развлекал, усердно подкармливал, таская ему сладости, которые непонятно откуда брал, ведь был одиноким и вольным альфой, дразнил Уёна и ни разу даже не попробовал притронуться к Феликсу. Ну... Как альфа притронуться. Порывистые сочувственные похлопывания по плечу с немного виноватым "Вот это у вас, конечно, жизнь... у омег" — они были не в счёт. Это было по-братски, тепло. И Феликсу даже хотелось иногда сказать что-то умное, весёлое, острое, чтобы красивые, выразительные глаза Минхо зажглись одобрением и он похлопал его по плечу с похвалой. Чтобы вообще — признал и похвалил. Как брат. Старший брат. А вот второго своего спасителя Феликс не видел ни разу. Иногда в речи то Минхо, то Уёна мелькало знакомое имя — Со Чанбин. Бин. Бинни. Уён о нём говорил обычно слегка раздражённо, пожимая плечами, и явно не одобрял его ни в каком плане, хотя и признавал, что, если бы не он, Феликс мог бы погибнуть. Потому что там, в лесу, этот самый Чанбин сказал правду: нарвался бы омега на защитников помоложе и погорячее, мало бы ему не показалось. Не привыкли стайники разбираться, кто в ночи шастает по их землям. Гонят в лучшем случае по границы и оставляют на прощание глубокие царапины на морде — чтобы напоминали о неприкосновенности чужой территории. Таким был обычай. Но альфа Со Чанбин, который был уже в возрасте — что-то около тридцати — нарушил этот обычай. Никому так и не сказал, почему он не погнал чужака, не напал на него, стал расспрашивать, а потом и вовсе вернулся, грел собой ночь, позвал по волчьей связи своего друга Ли Минхо и притянул на себе Феликса в деревню. А Сынмин как-то обмолвился, что прибежал к нему Чанбин и на уши поднял, чтобы он шёл быстрее. И сначала они с Минхо отнесли бессознательного Ликса в дом именно к Чанбину. А судя по тому, как об этом сказал Уён, было это чем-то невероятным, потому что вроде как никого давно уже не звал Чанбин к себе. Да и всегда был не очень-то дружелюбным. Была там какая-то нехорошая история... О ней пару раз заикался всё тот же Уён, но Минхо, услышав, рявкнул на него, чтобы не трепался. В общем, неприятная была история, очевидно. Ликс не лез с расспросами, но иногда на самом деле думал о волке, который его спас. И снились ему несколько раз горячие жёлтые глаза, красивые сильные лапы с чёрными подпалинами на рыжем и густая шерсть, тёплая, ласково овевающая покоем. А ещё запах... С этим запахом вообще было что-то не так. Потому что он чудился Ликсу, словно преследуя его. И чаще всего — поздними тёмными вечерами, когда оставлял его неугомонный Уён, уходя на какую-нибудь вечёрку, когда, потрепав его ласково по плечу, уходил Минхо, пообещав принести в следующий раз сладких яблок, и Феликс оставался в доме один. Кутался в своё мягкое одеяло и прикрывал глаза. Дерзкий весенний ливень с отзвуками ландыша приходил словно издалека, подбирался к Ликсу осторожно, даже робко, но омега уже ждал его и, тут же расслабляясь, позволял ему окутать себя, прикрыть собой от... От всего этого мира? Аромат был ненавязчивым, стыдливо-нежным. И иногда Ликсу казалось, что именно этот запах его и лечит. Потому что именно с ним засыпать было так легко и приятно. Он укачивал омегу, обещал ему самые сладкие сны — и на самом деле дарил их. В них, в этих снах, Ликс играл на окраине деревни у какого-то небольшого дома. Ему было весело, весеннее солнце грело его тело и душу и серебрило его белоснежную шёрстку. А потом... Потом рядом с ним оказывался серо-рыжий огромный волк. Он смотрел на Ликса своим пронзительными огненными глазами и урчал. Мягко, ласково, утробно. Ликс, счастливо тявкая и подвывая всякие дразнилки, нападал на волка, кусал ему бока и уши, бил лапой по спине, но тот лишь лениво отбрехивался, внимательно следил за ним глазами, а потом валил Ликса на бок одним ударом мощной лапы и подгребал к себе ближе. После этого обычно волк начинал вылизывать Ликса, его жёсткий, словно щётка, язык, проходился по загривку омеги, по его морде, шее, груди... Ликсу было томно и приятно, он и сам начинал урчать от наслаждения, поворачивался на спину, подставляя живот под настойчивый язык... И просыпался. С блаженной улыбкой и, к стыду своему, сильным утренним беспокойством в штанах. Это беспокойство торопливо убиралось парой резких движений, потому что всё было чувствительно и до нелепого быстро отзывалось на одну мысль о... том самом горячем и мокром языке у себя на животе. Ликс краснел, быстро обмывался в небольшой бадейке водой из кувшина, который ему приносили, чтобы пить ночью. И суетливо выливал воду в окно. Чтобы никто и подумать не мог, что у них такой... бессовестный гость.

***

Время шло. И Феликс уже чувствовал себя вполне здоровым. Несколько дней назад Уён впервые вывел его во двор дома — погулять и подышать свежим воздухом. Предварительно омега укутал Феликса в тёплый балахон поверх новых, чистых, красивых штанов, рубахи и жилета, которые накануне принёс ему Минхо, сказав, что это подарок ему на выздоровление лично от семейства Ли. Зардевшись, Ликс с удовольствием рассматривал себя в небольшом мутном зеркале, а увидев довольное лицо Уёна, крякнувшего и сказавшего откровенно: "Красавчик!", вообще расцвёл и разулыбался во весь рот. И с того дня Ликс часто выходил из дома: погулять по небольшому палисаднику с аккуратно прибранными в зиму кустами, парой вишен и яблонь, которые, расцветая весной, наверно так сладко пахли и стучали в окна лекарского дома белыми кудрявыми ветвями. Он наконец-то увидел некоторых из обитателей этой чудной волчьей деревни. Удивительно, но большинство из тех, кого он видел из-за своего забора, были молодыми альфами и омегами, которые деловито сновали туда-сюда мимо, но не забывали кидать любопытные взоры на возящегося в палисаднике омежку. И тот отвечал им такими же тайными, но очень заинтересованными взглядами. А потом в ход шли несмелые улыбки, а иногда даже - весёлые подмигивания. Но ни один не попробовал ни заговорить с ним, ни проникнуть за забор, ни даже поближе подойти. Только издали и весьма осторожно. А Ликс... А он был бы не против. Это были весьма милые, с добродушными лицами и ласковыми улыбками молодые люди, чаще всего они были одеты весьма просто, но очень добротно, а на некоторых была и очень красивая, с вышивкой, мехом и шнуровкой одежда. Но самому выходить за калитку и пытаться познакомиться Ликсу было страшно, да и Уён настрого наказал ему носа не совать за забор. — Чтобы никого не смущать и не искушать, — строго сказал он, а Ликс, хотя и не совсем понял его (кого он мог смутить? а тем более — искусить?), решил не перечить и не уточнять. Просто — делать, как велели. Позавчера он попросился у Сонхва сделать уборку в доме — просто чтобы отплатить хоть чем-то хозяевам за великодушие и гостеприимство. Тот поморщился, но, переговорив с Сынмином, согласился. И Ликс со странным удовольствием застоявшегося от безделья человека, дорвавшегося до полезного занятия, принялся за работу. Напевая, он обтирал мебель, обмахивал паутину, которой было очень мало, так как дом всё же держали в чистоте. А потом намывал полы и скрёб деревянные столы, будто желая натереть их до блеска. Он и сам не понимал, почему ему так хочется всё это делать. Может, и впрямь потому, что он на самом деле соскучился по простым и немудрящим домашним заботам. А может, потому, что, выйдя впервые на улицу, обнаружил, что этот самый лекарский дом — тот самый дом на краю деревни, что так часто снился ему. Небольшой, ладный, крытый новым тёсом, с милыми резными наличниками и красиво вырезанными перилами крыльца, он сразу стал мил Феликсу, тем более, что столько уюта и тепла уже подарил бегущему от тоскливой судьбы омежке. И очень захотелось Ликсу ответить этому дому добром на добро и сделать его светлее, радостнее. А когда закончились дела, он с удовольствием осмотрелся и выдохнул: дом благодарно сиял чистотой и порядком. И даже как будто немного светился изнутри. Уён пришёл в этот раз снова почти под вечер, как всё последнее время (Феликс просто подозревал, что омега не любил убираться и не хотел, чтобы неутомимый Ликс вовлекал его в это дело, хотя, может, Уён просто наконец-то уверился, что Ликс здоров и может обходиться без его ежеминутного присмотра). Он осмотрел дом и уважительно присвистнул: — Вот это ты расстарался, Феликс Ли. Просто чудо, до чего здесь стало уютно. Хотя я никогда этот дом не любил. Всё же здесь всегда пахло болью и лекарскими отварами и мазями. А я такое — брр — не люблю. Но ты, знаешь, как солнышко: пришёл — и всё засияло даже в самом тёмном уголке. — Спасибо, — смущённо улыбнулся Ликс, чувствуя невероятное довольство от того, что его похвалили, оценили его работу. — И, кстати, очень вовремя, — продолжил Уён, цепко оглядывая Ликса. — Ты, знаешь, переоденься. А лучше — сходи в купальню и надень новое, я вот принёс. — И он указал на небольшой тканевый тючок, который, войдя, положил на широкую лавку у входа. — Зачем? — удивлённо спросил Ликс, тут же настораживаясь: было что-то в тоне Уёна странное. — Потому что к тебе собирался зайти вожак. Чан. — Глаза Уёна тревожно блеснули, и он приобнял тут же испуганно заморгавшего Феликса: — Не бойся, слышишь? Просто... Время пришло, чтобы всё выяснить до конца и определиться, так что ты просто ничего от него не скрывай. И если — ну, вдруг — ты чего-то хочешь... — Он замялся и добавил скомкано: — Не тушуйся, в общем. В любом случае помни: Чан строг, но справедлив. Но вот мягкости его не стоит верить и расслабляться: он суровый альфа, он всё видит и замечает. Так что просто... ну... будь собой. В общем, напугал он Феликса до ужаса. И когда в его комнату, где он после купальни быстро переоделся и теперь в каком-то отчаянном ступоре смотрел на себя в зеркале, пытаясь понять, а чего он на самом деле хочет, постучали, Ликс вздрогнул и испуганно попятился, запнувшись, почти упал на постель и только потом ломким голосом смог произнести: — Входите... Бан Чан был невысоким, но очень крепким альфой с мощными руками, шеей, сильным гибким торсом — и с мягкой улыбкой на почти по-детски пухлых губах. Однако стоило заглянуть в его тёмно-карие глаза или наткнуться на пристальный, цепкий, без всякой улыбки взгляд, становилось ясно даже самому непонятливому: ничто не скрыть от этого взгляда, нельзя лгать этому человеку, да и вообще — не стоит с ним всерьёз ссориться. Но вот с Ликсом он говорил очень тепло, доброжелательно, а с его щёк не исчезали очаровательные ямочки. Он ласково расспрашивал о прежней жизни Ликса, о том, как получилось, что омега посреди поздней осени в таком состоянии оказался один среди густого незнакомого леса — без припасов для дальней дороги, без понятия о том, куда идти. И омега честно ему всё рассказал. Когда начал говорить о том, как преследовал его Хонук, заалелся, вспотел от стыда и чуть не расплакался. Однако Чан не остановил его, дослушал сбитые бормотания Ликса до конца, и лишь его вообще-то очень приятный аромат (похожий на фиалку, но с лёгкой полынной терпкостью) загорчил до острого, а густые выразительные брови дёрнулись вниз, делая лицо хмурым и суровым. Заплакал Ликс лишь тогда, когда стал говорить о том, что его папа, наверно, волнуется о нём, что его друг Джисон, который помог ему, наверно, винит себя в исчезновении Ликса, но на самом деле... На самом деле ему некуда идти. Он ни за что не вернётся домой, потому что второй раз убежать так просто ему не дадут. К незнакомым людям на самом деле было идти страшно. Тогда, почти полмесяца назад, когда он нёсся в поисках дороги через Холодные топи, в голове было только одно: за ним гонятся! Его гонят, загоняют, а догонят — схватят и отдадут ненавистному человеку. Особо о том, что ждёт его у родных Джисона, он не задумывался. А вот теперь... — А теперь? — негромко спросил Чан. — Что же теперь? Ликс растерянно молчал. Что ему сказать? Что он боится снова идти в лес? Что с ужасом думает о том, как они проводят его — и он останется один на один с осенью, холодом и безнадёжностью дальней дороги? Что ему безумно не хочется уходить? Нет — что ему до смерти хочется остаться здесь? Но если он что-то и усвоил из разговоров и объяснений Минхо и Уёна, так это то, что просто так чужаков здесь не оставляют. Берут чужих омег — да, берут, но только как мужей для своих альф, и то нечасто. Никак не иначе. А он... А у него не было здесь альфы. Вернее... От этой последней мысли Феликс покраснел и невольно обнял себя руками, словно защищаясь от пристального взгляда Чана. А тот, казалось, видел его насквозь и точно знал обо всех самых стыдных и неправильных мыслях омеги. — Н-н... Не знаю, — едва слышно ответил Ликс. — Я не... Я бы х... Если можно... — Я слышал, что ты просил дорогу на Холодные топи, — внезапно перебил его Чан и, приподняв брови, улыбнулся. — Ну, чего ты так растерялся? Это мне сказал... Чанбин. Чан странно медленно произнёс это имя и умолк, пристально глядя на Феликса, который почувствовал, как дрогнуло у него в груди что-то болезненно-приятное — и растеклось ландышевым, горьковатым ароматом по венам. Но он лишь сжал губы, быстро опустил глаза и кивнул. А Чан продолжил, неторопливо, словно подбирая слова: — Так вот... Мы поможем тебе добраться до них. Если... Мхм... Хочешь? Феликс прикусил губу, ощущая, как рухнула на него пустота, железными пальцами захватывая его сердце. Но старательно улыбнулся, хотя дрожащими губами сделать это было нелегко: — Да, спасибо, вожак Чан. Я очень благодарен... — Скажи, тебя никто здесь не пугает? — вдруг снова перебил его Чан. И тон его голоса был отчего-то сердитым и даже будто раздражённым. — Никто не надоедает тебе? Не пристаёт? Ты... Уютно себя здесь чувствуешь? Ликс в удивлении поднял на него глаза. Надоедает? О, боги, неужели вожак хочет наказать Уёна за его трепотню с больным? Или он имеет в виду Минхо?.. Только не это! — Нет, нет! — воскликнул Феликс, умоляюще глядя на чуть хмурящегося вожака. — Мне здесь так хорошо! Так уютно! Как дома! И никто... мне так спокойно здесь! Я и забыл, что может быть так спокойно на душе! А здесь... Мне так хорошо здесь! Я в безопасности здесь — и это так... Это так чудесно! Да если бы можно было, я бы никогда отсю... — Он замер, понимая, что собирается сказать лишнее. Быстро закрыл рот и снова опустил глаза, в которых уже чувствовал горячие слёзы. — Договаривай, — повелительно сказал Чан. Ликс изумлённо поднял на него взгляд и сморгнул, выпустив горячую влагу по щеке. Чан смотрел на него прямым, не терпящим возражения взором. — Ты бы никогда отсюда — что? Ну?! — Не ушёл, — шепнул Ликс, отчаянно сжимая пальцы, и так прикусил губу так, что вздрогнул от боли. — Так ты не хочешь уходить? — уточнил Чан. Ликс опустил голову и помотал ею: нет, нет, нет, он не хотел уходить! Но ведь... — Но я знаю, вожак Бан Чан, мне рассказали, — залепетал он, в отчаянии сдерживая слёзы, — что по законам стаи, вашей стаи, мне никак нельзя... — Я даю тебе месяц, омега, — твёрдо перебил его Чан. — Не тебе, конечно, а... Ну, в общем. Если за это время ты найдёшь себе альфу по сердцу и согласишься стать его мужем, то сможешь остаться. Нам нужны омеги. Сейчас очень нужны. Поэтому... — Он требовательно заглянул в испуганно-счастливые, мокрые глаза Феликса. — Но помни: ты никому не должен давать ложную надежду. Не играйся с нашими альфами: они молоды, горячи и вспыхивают, словно огонь по сухостою. Так что будь скромен и чист в намерениях. — Чан словно искал что-то во взгляде Ликса: смотрел пристально, чуть хмурясь. — А если почувствуешь, что хочешь... что можешь что-то кому-то сказать — говори. Слышишь? Но только если на самом деле поймёшь, что тебе нужен этот... что ты готов быть рядом с ним. Ты меня понимаешь? Ликс отчаянно закивал, хотя, конечно, не совсем понял вожака. Но сейчас ему до ужаса хотелось кинуться Чану на шею и визжать от радости, словно неразумному малышу, — столько в его душе было света и какой-то нелепой и безумной надежды. — Однако у каждого из нас есть свои обязанности, — между тем деловито продолжил вожак. — И ты походи, посмотри и подумай, чем займёшься. Впрочем... — Чан задумчиво повёл глазами по комнате. — Раз уж ты всё равно будешь жить здесь, возьми-ка на себя этот лекарский дом. Ты что-нибудь смыслишь в лечебном деле? — Нет! — Ликс помотал головой, но тут же страстно добавил: — Я буду учиться! У Сонхва буду, у Сынмина! Я... Я буду помогать! Я могу ухаживать за теми, кто будет здесь! Кушать могу готовить омегам в те... — Он смущённо закашлялся, но Чан и глазом на повёл, так что он продолжил, поправляясь: — Тем, кому надо. Даже повязки менять могу: крови я не боюсь. — Хорошо, — деловито кивнул головой Чан. — Тогда за тебя будет отвечать мой брат. Только чур слушаться его беспрекословно. Это он у меня внешне на чудного лесного духа похож, а если обозлится — так лучше, знаешь, беги. Он долго терпит, но когда терпению приходит конец, он ломает руки и сворачивает шеи. — Ликс широко раскрыл глаза и в страхе замер, а Чан вдруг прыснул и, смеясь, потрепал его по голове. — Извини, не удержался. Ты такой милый, такой отзывчивый, такой искренний! Думаю, ему повезло. Если, конечно, этот придурок... Кхм... — Он смущённо крякнул, увидев изумление, сменившее страх в глазах Ликса. — В общем, пошутил я. Не думаю, что Хва сможет на тебя сердиться достаточно сильно. Он научит тебя и тому, как вести себя в лесу, и повадкам нужным, и выживанию. А то, кажется, ты совсем этого не умеешь, а волкам нашей стаи нужно это уметь. — Он замолчал и значительно посмотрел на Ликса, приподнимая бровь. — Ясно? Всем без исключения. А Ликс что? Ликс был готов на всё, лишь бы ещё хотя бы немного побыть здесь. В то, что его кто-то выберет своей парой да позовёт замуж, он не верил, так как понимал, что это слишком серьёзное решение для одного месяца, но вот то, что пока его оставляют в этом тёплом и уютном доме, было просто сладким медовым варом для его истерзанного страхами и неуверенностью в завтрашнем дне сердца.

***

Сынмин, Сонхва и Уён развернули бурную деятельность. И если первый вдумчиво и терпеливо учил Ликса разбираться в травах, делать самые простые лечебные отвары, накладывать повязки и создавать припарки, второй показывал, как обороняться, водил в лес в волчьем обличии и учил путать следы, прятаться и добывать пищу, то третий просто пошёл в разнос. Усталого после дневных забот Ликса Уён таскал по всем вечёркам, по всем сборищам и игрищам, которые устраивали волки для своего молодняка. А так как в основном это были альфы, то больше всего было соревнований, боёвок, забегов и заплывов — в волчьем обличии они делали это прямо накануне зимы в ледяной воде — и лихо выпрыгивали из реки после, небрежно отряхиваясь и косясь на юных омежек, которые наблюдали за ними. Омежек на самом деле было немного — всего-то восемь вместе с Ликсом. И со всеми Уён его перезнакомил. И у каждого он побывал в гостях, познакомился с родителями, которые привечали юного чужака так, словно он был родным. Угощали, расспрашивали, охали, что он тоненький и бледненький, — и снова угощали. Уён щедро одарил его, отдав половину, наверно, своей одежды, так что Ликс щеголял в справных рубашечках и расшитых бусинами жилетках: Уён был мастером по пошиву одежды, так что дружить с ним было одно удовольствие. И заглядывались на него молодые альфы, и шутили с ним, и улыбались ему широко и белозубо, но... Но как будто что-то мешало им подойти ближе и попробовать узнать юного гостя их стаи поближе. И Ликс не сразу — но понял, что именно. Вернее — кто. Со Чанбин участвовал во всём, что делали молодые альфы. На правах ли рядового бойца, как судья, как старший, который учит. В общем, в стае он как раз и отвечал за подготовку молодых альф к походной жизни, лесу и его опасностям, дракам с чужаками, удачной охоте и суровой службе защитника на границе. Даже в холод он был одет лишь в штаны, короткий балахон и легко расстёгиваемый жилет на одной завязи, чтобы можно было быстро раздеться для обращения. Ни разу не видел Ликс, как он это делает, но говорил, что — один из немногих — умеет Чанбин обращаться в воздухе и делает это грациознее и легче, чем Чан, хотя вожак был настоящим мастером обращения. Чанбина, может, и нельзя было назвать уж очень красивым, как, например, Хван Хёнджина или Ли Минхо, но он определённо производил впечатление человека здорового, крепкого, сильного, надёжного и... Тёплого. К нему хотелось быть ближе, около него хотелось греться. То есть хотелось Феликсу, который почувствовал это с их первой встречи после его болезни, когда он увидел Чанбина идущим с луком за плечом в лес на очередное учение. Ликс сразу его узнал, ноги сами как будто понесли его к альфе: хотелось поблагодарить, сказать что-то доброе, ласковое, но... Но Чанбин лишь искоса глянул на омегу, мнущегося у своей калитки, поймал его взгляд и, сжав губы, молча последовал дальше. Разочарованному и немного растерянному Феликсу, правда, показалось, что альфа немного зарумянился, но, видимо, лишь показалось. И так горько, так тоскливо почему-то стало на душе у омеги, когда он смотрел вслед уходящему Чанбину, что слёзы навернулись на его глаза. Но он быстро вытер их и торопливо вернулся в дом: некогда ему было плакать, дел у него было много. Однако потом слишком часто он видел Чанбина, чтобы не думать о нём. И, увы, виделся ему альфа не просто хорошим — невероятно притягательным человеком. Хотя на молодых он покрикивал, уча драться, бывал жесток и не жалел тех, кто пытался уклониться от усердного обучения. — Я за вас отвечаю, а вы халтурите, пытаетесь полегче себе сделать, меня обмануть! — сурово пенял он своим бойцам. — Только забываете: не погоняю вас я — нагонят Ярые или Заболотные! Нагонят — и порвут в клочья, никакой лекарь Ким не соберёт! Встали! К обращению! Раз... два... Чонин, резче! Манчон, шире жест, не успеешь такими размахами — открутят тебе твой шикарный хвост до обращения! Но при всём при этом не раз видел его Ликс помогающим этим самым альфам. Он терпеливо объяснял по многу раз тем, у кого не получалось что-то, и не злился, не раздражался — был спокоен, хотя и не особо добродушен. Не раз жаловался Сонхва, что выгораживает перед Чаном Чанбин своих "мальчишек", которые снова схлестнулись с ближайшими соседями — то есть их молодняком — из-за чего-то там глупого и ненужного, что они не поделили. Чанбин подкармливал своих парней, так как молодым волкам всё время хотелось есть. Следил, чтобы у каждого была хорошая тёплая одежда на дальних загонках, чтобы все были здоровы и на боёвки приходили в силах. Нет, конечно, Феликс не следил за этим альфой нарочно, но часто-часто оказывался почему-то рядом. То Минхо требовал его компании, чтобы пойти на очередные игрища, где собирались альфы в человеческих обличиях (учебные драки в волчьем обличии были слишком жестокими, и омег на них не пускали). Если Феликс робко говорил, что у него так-то урок с Сынмином или его ждёт Сонхва, Минхо лишь странно усмехался, покровительственно похлопывал его по плечу и уверял, что он попросит — и ни один, ни другой наставник омеги ему не откажет. И на самом деле ни разу после таких вот прогулок с Минхо туда, где тренировал своих ребят Чанбин, ни Сонхва, ни Сынмин ему ни слова не сказали. Лишь заглядывали с какой-то странной, одинаковой тревогой в лицо и спрашивали: — Ну... как? Понравились наши молодцы? — О, это так здорово! Они столько всего умеют! — с восторгом отвечал Ликс, начинал рассказывать о том, что увидел: как ловко и умело сражаются молодые альфы, как владеют они ножом и луком, как бегают, как... — Хорошо, — вздыхал Сонхва. — Ну-ну, — вздыхал Сынмин. И оба почему-то грустно улыбались и ласково гладили его по волосам, заставляя мурлыкать от удовольствия. А иногда виновником встреч Ликса и Чанбина был Уён, который слёзно попросит его передать что-то вкусное в баклажке своему разлюбезному Чхве Сану — альфе, с которым они то тесно и жарко дружили, то цапались, как два диких волка. Говорил Уён, что сам не может: то ли снова они поругались, то ли дел у него по горло. А кормить вкусненьким альфу всё равно надо, так что "Ликси, друг ты мне или где!" Сан же, кроме того что был первым охотником стаи, иногда помогал Чанбину в наставлении молодых, когда дело касалось именно охоты. И как раз в такие дни — вот ведь совпадение! — Уёну и надо было срочно-обморочно что-то передать своему разлюбезному. Через Феликса. Вот и шёл тот на укромную заимку или к оврагу в ближних землях на загонку, где собирал Чанбин своих парней для забегов. Смущённо пряча взгляд, передавал Ликс хитро улыбающемуся и довольно хмыкающему Сану баклажку, а сам невольно искал глазами его — Чанбина. И всегда находил. Всегда. И часто... слишком, возможно, часто тёмные, почти чёрные, мрачные глаза Чанбина смотрели именно на него, на Ликса. Тяжёлым был взгляд у этого альфы. Ни разу не улыбнулся он Феликсу. Лишь чаще немного вздымалась его могучая грудь и иногда горько поджимались красиво очерченные губы. И всегда первым он отводил глаза, отворачивался и начинал сосредоточенно заниматься чем-то своим. И всё же, несмотря на такой вот явный отказ Чанбина хоть как-то познакомиться со спасённым им омегой поближе, Феликс чувствовал, — нет, знал! — что именно из уважения к этому альфе не подходит к нему никто из юных с намерением позаигрывать. Все были с Ликсом очень вежливы, доброжелательны, и ему казалось, что очень многие даже полюбили его за покладистый характер и стремление всем помочь, но вот дальше этого — пострелять глазками, сказать что приятное и ласковое сверх обычного, тронуть волосы или плечо... Нет. А если вдруг и забывался кто, подходил чуть ближе, принюхивался к нежной Феликсовой акации — тут же встряхивался смущённо, до странности испуганно поводил глазами, словно ища кого, и отходил, будто уступал сильному противнику. Только вот противника не было. И никто вроде как на Феликса не претендовал. Ну, то есть... И Уён, и Минхо, и даже Сонхва не раз оговаривались, что Ликса будто окружает запах ландышевого ливня. И всем троим было известно, чей это запах. Друзья не понимали, как так получается, что этот аромат постоянно рядом с невинным омегой. Нет, никто даже и не думал подозревать в чём-то Феликса или думать о нём плохо — лишь тяжко вздыхали и с укором смотрели на Чанбина, если был он в тот момент в поле зрения. Правда, никто и ничего ему не говорил, потому что — а что сказать? А вот Ликс бы, если б набрался смелости, мог сказать. Ох, мог. Потому что, кроме смущающих взглядов, было ещё разное. Такое, как, например, странным образом появлявшиеся на маленькой кухоньке в лекарском домике, где жил Феликс, сладости. Медовые рожки, маковые прянички, а то и вообще — из далёкой деревни привезённые сладкие ржаные шарики с лесными орешками. Откуда они там появлялись, Феликс не знал, терялся в догадках... вроде как. И только лёгкий, весенний, влажный аромат, который почему-то задерживался в его кухоньке, хотя взяться там ему было совершенно неоткуда, наводил омегу на смущающие мысли. Но никто ничего не говорил, сладости появлялись то рано утром, когда он уходил с Сонхва в лес на свои тренировки, то когда он у Сынмина корпел над новым сваром для помощи при одинокой течке. И никак не мог Феликс поймать стеснительного дарителя. А когда пытался прямо заглянуть при встрече в омуты тёмных глаз, чтобы хоть что-то разглядеть в них, Чанбин не давался. Чуть розовели его щёки, поджимались сурово губы, он хмурился и даже, кажется, злился. И Феликс тушевался, краснел, отступал и убегал. Глупо... так глупо! Взрослый, сильный, бесстрашный альфа! Не раз слышал Феликс о том, каким прекрасным защитником, отважным воином и отличным охотником был Чанбин. Да и сам он видел, как без промаха бьёт в цель этот альфа, как, не задумываясь, кидается разнимать задравшихся юных волков, которые сцепились в ссоре. Причём то, что юнцы один раз были в волчьем обличии, а Чанбин оставался в человечьем, ничуть его не смутило. И раскидал он волков так, что те только скулили, поджав хвосты и виновато жмуря испуганные глаза. Да, да. Только вот при виде огромных глаз милахи Феликса Ли его словно подменяли и он не мог и слова сказать омеге толкового. А Феликс... А что Феликс? Самому себе он врал недолго. И быстро признался себе в том, что неспроста всё чаще и чаще думает об этом странном молчуне, который был со всеми и дерзок, и грубоват, и мрачно насмешлив — со всеми, кроме него. Да, Со Чанбин ему нравился. Он не мог не нравиться! Вот только что мог сделать Феликс? Казалось ему иногда, что глубокую обиду затаил на него Чанбин. И иногда — что появление перед его глазами Феликса вызывало у альфы сильный ступор и странное желание: насмотреться досыта и сбежать. Но чаще он не понимал Чанбина. И ладно бы, и пусть, но... Но с какого-то времени Феликса стало тянуть к альфе. И постоянно кутающий его запах стал слишком близким, слишком нужным! Феликс провожал глазами спину снова уходящего от него Чанбина и опускал голову. Придумывал себе сто и одно объяснение такого его поведения — и не мог остановиться ни на одном: все они были слишком болезненными и какими-то неправильными. Не мог он так обидеть Чанбина в лесу, что тот до сих пор не может простить ему его слов. Не похоже было, что альфа презирает его за слабость и те, при встрече, слёзы. Не был аромат Феликса для Чанбина ни раздражающе силён, ни неприятен. Наоборот, много раз он заставал альфу за тем, что тот вёл носом по его следу с прикрытыми от наслаждения глазами. Нравился! Феликсова акация вполне даже нравилась Со Чанбину! Но он молчал. Молчал и уходил. Уходил — чтобы поздним вечером пробраться под окно Феликсовой спальни, в которой даже в большой мороз не закрывалась маленькая верхняя форточка, и нежить, гладить, успокаивать, пленять и ласкать омегу своим запахом. И как только тушил Ликс свечу в своей комнатке и укладывался в холодную постель, запах проникал к нему коварным любовником, что приходит лишь под покровом ночи, чтобы взять своё. И брал. Феликс дышал жадно, иногда ловил себя на том, что невольно начинает ласкать, поглаживать себя, глухо постанывая, но тут же отдёргивал руку и прикрывал рот, боясь, что альфа услышит, почует, поймёт... А ландыш в ливне становился всё более тягучим, успокаивающим, мягким — как раз таким, чтобы утянуть Ликса в пучину очередного сладкого сна, где он резвился перед своим домиком с большим волком, чтобы потом оказаться у него под боком, под ним, под его языком — и...

***

В тот вечер на улице Феликс оказался совершенно случайно. И виноватым в этом был не кто иной, как Хван Хёнджин. А вернее — его печальная и прекрасная любовь. Хёнджин был самым, наверно, красивым и желанным молодым альфой в стае: трое из семи омежек не раз шептали Ликсу, что были бы счастливы, если бы Хёнджин хотя бы раз посмотрел на них с нежностью или хотя бы с интересом. Но альфа лишь вольным движением зачёсывал назад пышную волну тёмных волос, улыбался всем одинаково ласково, а по вечерам, когда молодняк собирался в каком-нибудь дворе у кого-то из своих, быстро выпивал пару кружек игристой бражки и скрывался в темноте, оставляя за собой печальные взгляды и тоскливые вздохи. И так бы и не знал Ликс, куда уходит этот красавчик со всех сходок, если бы однажды не привели его с глубокой раной из леса, где случилось столкновение на южной границе с враждебной стаей. Сынмин прибежал на зов в лекарский дом очень быстро, был он страшно бледен, кусал губы и командовал резко и отрывисто, чем привёл Ликса в недоумение и замешательство: таким вот обеспокоенным он видел, конечно, старшего не впервые, но впервые видел, чтобы Сынмин так явно это показывал. Он, конечно, смолчал и лишь стал двигаться быстрее и тише. Они одурманили тяжко хрипящего от боли Хёнджина паром духмянки, чтобы можно зашить его рану. А когда дошёл ему пар до головы, когда поплыли у Хёнджина глаза, он схватил руку Сынмина, который готовил лекарскую иглу, чтобы шить, и забормотал: — Мин... Минни, неласковый мой... Прошу, не уходи... Побудь со мной. Что ж сделать, если надо нарваться на племя Ярых, чтобы вот так ты склонился надо мной и не оттолкнул? Минни... Малыш мой... Минни... Всё равно добьюсь, добьюсь тебя!.. Побледневший Сынмин молчал. Он сурово хмурил брови и старался не глядеть на замершего от неожиданности и смущения Феликса. Дождался, когда Хёнджин умолкнет, и чуть громче, чем надо, скомандовал омеге: — Готовь ветошь с очисткой. Живо! Чего застыл? Ликс отмер, ринулся делать то, что надо. Он в отчаянии краснел от мысли, что стал нежеланным свидетелем этого пьяного, но явно не первого признания. А потом, когда они уже очистили раны и зашили их — и Хёнджин вынес это достойно, хотя и было ему, несмотря на пар, больно, уж это точно, — невольно услышал Феликс и другое... — Джинни, нет... отпусти. Я сказал нет. Найди себе пару достойнее, Джинни, слышишь? Сколько тебе говорить? — Не могу, не могу, не могу без тебя... Не могу! Всё! Как хочешь, а примешь меня! Знаю, что нравлюсь тебе! Нет, стой, не ври! Я вижу твой взгляд! Мне наплевать на... — Ты пьян! — Я и трезвый это же скажу тебе! Не дам больше бегать! Всё! Мой! Приду со сватами — и заберу себе! Не хочу как глупец Со — не хочу! Нет! — Джинни, послушай! Я старше тебя на семь лет! — Мне всё равно! Вот сейчас вот так — и не отпущу больше! Нет, не рвись — не вырвешься! Минни... Минни... Ми... — Нет... Хёнджин! Ляг немедленно! Твоя ра... Хёндж... Ладно, ладно! Я... Я сяду, только не... Лежи, слышишь? — Нет, нет... Ляг рядом... Ну же, Мин, ну... сюда... Вот так... Иди ко мне, желанный мой, темноокий мой, нежный… омега мой... Заворожил меня, заговорил меня, а сам прячешься!.. Разве честно, а? Честно? Мой... Иди... Мин... Минни... Ликс зажал уши руками и выскользнул во тьму из дома — чтобы не мешать, не смущать, не слышать лишнего. Он понимал: домик небольшой, и даже забейся он в свою комнату, уже запах его будет мешать этим горе-влюблённым, которые, видимо, очень долго шли друг к другу. И вот теперь, когда альфа начал действовать решительно, Феликс Ли точно не станет ему мешать своим присутствием. "Может, подсыпать духмянку Чанбину? — грустно усмехнулся он. — Нет, не поможет. Хёнджин прямо говорил, видимо, о своих чувствах. А вот мой... эээ... Со Чанбин. Да, Со Чанбин. Глупец Со... Так, кажется, сказал Хёнджин? Нет, ты не прав, красавчик Хван. Совсем не прав. Он не глупец, он очень умный, и сильный, и добрый. Вот только я ему не нравлюсь. Раздражаю, наверно. Потому что чужак. И он меня просто не принимает. А сладости... Запах ночами... Не знаю, не знаю... Не знаю..." Он не знал и другое: например, куда ему сейчас идти. Деревня засыпала, угомонилась по хлевам и насестам живность, затеплились уютные огоньки свечек в окнах, а где-то уже и гасли они. И куда среди всего этого идти Феликсу, было непонятно. К Уёну было нельзя: у Сана вчера начался гон, с чем Феликс своего друга и поздравил, потому что тот впервые решился ответить на зов своего альфы и провести это время с ним. К Минхо тоже никак, и даже не потому, что ночевать одиноким альфе и омеге в одном доме было бы очень странно, а потому, что Минхо с несколькими своими товарищами ушёл на долгую охоту и должен был вернуться лишь через три дня. Можно было бы в его дом, конечно, пробраться, жил он один, какое-то время назад отделившись от отца и двух братьев-альф, что были младше его. Но всё равно это было как-то странно, да и слухи бы пошли нехорошие, застань Феликса кто в доме альфы без хозяина. Размышляя об этом, он брёл вдоль широкой улицы, косясь на огоньки в домах и сетуя про себя на то, что второпях не захватил свой любимый тёплый балахон и сейчас было ему холодно и... одиноко... так одиноко... — Куда ты в такое время? — услышал он хрипловатый голос позади себя. Вскрикнув от неожиданности, он резко обернулся и замер: перед ним стоял Чанбин. Лицо альфы было суровым, он хмурился и прятал руки в карманах широких мягкой кожи штанов. — Я... Я пока не знаю, — растерянно промямлил Ликс. — Просто там в доме... Там... — Он не знал, как сказать Чанбину о Сынмине и Хёнджине, да и не был уверен, что должен говорить хоть что-то. Однако альфа лишь мотнул головой и сердито оборвал его: — Ну, Хван там со своим ненаглядным наконец-то милуется, и что? У тебя своя комната, почему ты... — Не могу, — едва слышно прошептал Феликс. — Дом маленький, всё будет слышно... и запах... — Слышно? — раздражённо перебил его Чанбин. — Хван ранен, там ничего не может быть, что можно услышать, не выдумывай! — Почему ты кричишь на меня? — тихо спросил Феликс, чувствуя, что от сердитого тона и злого взгляда альфы в груди у него начинает что-то невыносимо саднить. — Они там... Как я могу им мешать? Я ведь... — Он горько усмехнулся и опустил глаза. — ...чужак. А они, кажется, давно должны многое сказать друг другу. Что же мне — подслушивать? Чанбин сумрачно глянул чуть не плачущему омеге в лицо и вдруг выдохнул резко: — Твой запах… Ты... Ты в порядке? — Запах? — удивился Ликс. — Я в порядке. Просто мне пока некуда пойти. Но я подумал... — Иди за мной, — холодно оборвал его альфа. — Просто иди за мной. — Он умолк, словно в нерешительности, а потом добавил тише: — Пожалуйста, Ли... Феликс. — Можно Ликсом звать, как все друзья, — пробормотал омега и засеменил рядом с широко зашагавшим альфой. Чанбин ничего не ответил на это, лишь пошёл, кажется, чуть быстрее.

***

Запах... Первое, что зацепило Феликса и потянуло за собой туда, в глубь дома Чанбина, — это запах. Ливень окружил омегу, затанцевал яркими солнечными каплями по крупным зелёным листьям ландыша — и окунул прямо в самую середину белого нежного колокольчика цветка, туда, где, наверно, этот аромат собирался всю весну, чтобы в мае, в самую прекрасную пору, одарить им весь мир. "Не надо мир! — пело всё внутри Ликса, когда он, растерянно оглаживая пальцами спинку стула, край стола и изразцы на большой печи, скользил взглядом по кухне, где оставил его Чанбин, и дышал, дышал, дышал... — Не надо весь мир! Подари его только мне — свой аромат! Я возьму всё, я приму его в себя и будут им жить!.." Чанбин поставил перед ним большую кружку молока, ещё тёплого, парного, и положил две большие сдобные булки, одну с маком, другую с жирным, желтоватым зернистым творогом. — Поешь, — негромко и как-то не очень уверенно сказал он. Снова порывисто вдохнул и нахмурился, цепляя зубами нижнюю губу. Помедлив, спросил: — Хорошо всё? — Просто невозможно как хорошо! — убеждённо ответил Ликс и вцепился в булку зубами. За всеми этими волнениями с раной Хёнджина он совершенно забыл о еде. Впрочем, даже если бы его живот был полон, он всё равно не смог бы отказаться от такого угощения. Пока он ел, урча от наслаждения, громко прихлёбывая и нахваливая, Чанбин молча стоял у окна, чуть сбоку от него и, кажется, всё внимание сосредоточил на чём-то очень интересном во дворе. Но стоило Феликсу сделать последний глоток и отставить кружку, Чанбин торопливо сказал: — Всё? Иди... Иди тогда спать. Будешь в моей комнате, там постель удобная, я сегодня чистое застелил, так что хорошо будет... Хорошо... — Он вдруг прикрыл глаза, и немного растерянный Феликс увидел, как альфа до побелевших костяшек на пальцах сжал край стола. — Так хорошо!.. — Его глаза прикрылись, и он вдруг тихо зарычал, выдыхая, а потом снова набирая полную грудь воздуха. — Ты так пахнешь... Ты так зовёшь... Зачем?.. — Я не зову, — испуганно и виновато откликнулся Феликс, понимая, что происходит что-то неправильное. — Я... Я пойду, наверно, не надо меня... Пойду домой уже, может, Сынмин уже и ушёл. Надо и повязки у Хёнджина проверить, так... — Нет! — вдруг яростно рыкнул Чанбин и в мгновение ока оказался в дверном проёме, загораживая его. — Не пойдёшь никуда! Ни к нему! Ни к кому! Феликс заморгал, не понимая, что не так и почему альфа так жестоко скалится, почему такая мука разлита по его лицу, почему... А потом внизу живота он ощутил боль. Сначала она мягко и даже как-то добродушно толкнулась, словно поздоровалась, а потом... Словно снежная лавина с горы, накатила она на Феликса, заставила согнуться, сжать живот руками и застонать — мучительная, беспощадная, неизбежная. Течка! Феликс зажмурился, задышал коротко, пытаясь снять первый приступ, как учил его папа, сосредоточился на комке колючек, что раздирали сейчас его внутренности, и стал чуть нажимать у основания члена, ёрзая на лавке, чтобы найти позу в которой будет не так больно. — У тебя течка, омега, — услышал он над собой гортанный, глубокий голос. — У маленького омежки течка... — Не надо, не тронь меня... — вздрагивая, жалобно заскулил Феликс, с ужасом понимая, насколько бесполезна и даже глупа его просьба. — Мне больно... Мне так страшно... Альфа, не надо!.. Не делай мне... больно... — И, не открывая глаз, он заплакал, прижимая руки к животу ещё теснее и с ужасом ожидая, когда накинется на него Чанбин. Ликс был невинен, течки до этого он проводил только дома, под опекой папы и отца, рыком отгоняющего претендентов на задницу его сына от дома. Но вот рассказов об ужасе первой течки с нечутким и неласковым альфой, если омега не защищён, слышал в своей жизни достаточно. И как насилуют таких омег, потому что не способны они сказать "нет" даже тому, кого ненавидят (не зря же так ждал его течку поганый Хонук). И как издеваются над ними, заставляя делать все, что хочет альфа, даже самое стыдное, грязное, ведь в это время становится омега и податливым, и послушным, и неспособным к сопротивлению, даже если ему больно и берут его несколько насильников... И как жестоко потом бросают таких омег, обвиняя в распущенности, со словами: "Сказал бы нет — никто бы к тебе не полез". Слышал Феликс, все омеги слышали, всем им об этом рассказывали и, к сожалению, у каждого были перед глазами примеры среди знакомых, а то и среди родных... Поэтому, почуяв, как засластился, замедовел ландыш, изгнав ливневую свежесть и оставив лишь цветочную патоку, Феликс понял: альфа, что сейчас рядом с ним возбуждён не на шутку, что он едва держится, чтобы не... И тогда снова застонал он в отчаянии, повторяя с мольбой: — Не тронь... Не тронь меня... Нет, нет, не хочу... Прошу! Прошу Чанбин, не тронь меня, не тронь! Не хочу, не хочу, не хочу... Но уже и сам чувствовал, как накрывает его дурманом боли, топя в ней все благие, правильные мысли, разумные опасения и оставляя лишь одно: дикое желание избавиться от этой боли, дать всё, отдаться, подставиться, позвать — любого! — лишь бы взял и дал покой мучимому течкой телу, дал поганому зверю внутри то, чего он так хотел — крепкий альфий член и узел! О, да... Даже сейчас, когда Феликс сквозь муть боли и ужаса пока ещё соображал, где он, кто он и кто рядом с ним, при одной мысли о том, что этот альфа, что мягко поглаживает его сейчас по спине и плечам и что-то шепчет, может взять его, может одарить его счастьем принадлежности, заполнить и запечатать узлом, — при одной этой мысли у него затряслись руки и пальцы невольно прошлись вниз и сжали налившийся тут же крепостью член. И так это было сладко и приятно, что он высоко и звонко ахнул и тут же болезненно застонал от избытка ощущений. Но потом, силой вытянув себя из тумана возбуждения, он тем не менее, вместо покорных и правильных "Возьми меня, альфа, я твой, я приму тебя и всё, что ты мне дашь, буду послушным", снова с болезненным вздохом приоткрыл глаза, нашёл ими горячий пьяный взгляд Чанбина — который был близко, так близко! — и прошептал: — Прошу... альфа... не тронь... меня... Не так... Только не так... Про... шу...

***

Жар, туман, боль... Тянущая, мучительная, разрывающая медленно всё изнутри — и кричащая, верещащая прямо в уши: "Позови! Крикни! Пусть придёт! Его запах разбудил! Его запах нужен больше всего! Пусть возьмёт, пусть трахнет, пусть сделает хоть что-нибудь!" Но губы, сухие, горячие жадно ловящие каждый глоток воздуха, шепчут иное: — Нельзя... Нет... Не надо... Как потом?.. Что потом?.. И снова — боль, боль, боль... Он кричит уже сам, он стонет, пытаясь своими слабыми пальцами хоть немного удовлетворить себя — и ничего не ощущает, кроме мгновенной разрядки, несущей ещё большее напряжение и горечь разочарования. Больно... Жарко... Бин... Бин!.. О, боги, альфа! Помоги! Хоть что-то!.. Задыхаюсь, плохо! Спаси меня, прош... Нет, нет, нет... Не надо, не трогай!.. — Подожди, малыш, подожди, чшш... Не бойся меня, слышишь?.. Попей, Ликс, попей, волчонок мой хороший, станет легче... Тебе станет легче, прошу... Вот так... Голос мягкий, немного в нос, бормочет быстро, срываясь на хрип. Он приносит облегчение. Он чувствуется холодной родниковой водой на высохших губах. Прохлада, наконец-то прохлада... Да, да... Погладь меня, прижмись и дай подышать тобой... О, ландыш... свежий... прохладный... чистый... Можно дышать теперь, можно продохнуть... Сделай что-нибудь, альфа, прошу... Мне так плохо... Боль... Моя боль... — Чшш... Не плачь, маленький, вот ещё попей... Давай переоденемся, ладно? Чшш... Это моя... Моя рубаха... Сонхва сказал, что может помочь, раз уж тебе так глянулся мой запах, что даже... Ликс, Ликс, стой, не надо... Омежка... под... подожди... О... Сладкий... Прошу, давай ручку вот сюда... Не трогай меня, омега, я ведь не железный, тронешь ещё раз — и никакие травы не помогут... Ликс? ...Что это? Столько запаха!.. Столько всего!.. Можно зарыться, утонуть в этом, о, как кутает, как нежно, как сладко, как... О, да, да, да!.. Ммм... Наконец-то хоть немного легче!.. — О, леший... Ну, не при мне же, омега! Это жестоко... Какой ты... Какой ты... везде... Это пока вся одежда, забери, спрячься в ней. А надо — так я оботрусь и принесу ещё, ладно, малыш? Ликс, Ликс... зачем же ты со мной? Я не могу, не могу, понимаешь?.. Очнёшься — и уходи! Не могу больше! Не могу! Но никогда не получится! Не бывать такой сладости верной такому пню, как я! Не верю, ни тебе, ни стонам твоим — не верю! Уходи, уходи, омега!.. Сил моих больше нет! ... Хорошо и уютно!.. Внутри этого сладко пахнущего вороха так приятно ласкать себя, изливаясь снова и снова, сладострастно мешать запахи — и чувствовать себя защищённым, принадлежать этому запаху! Наконец-то хоть как-то можно дышать... Хорошо! Так хорошо!.. Вот только если бы ещё внутри... Мхм... Не то... не то... Альфа... Мой альфа, спасибо! Спасибо... Чан... Бин...

***

— Как ты, Ликси? — склонился и закачался над ним ласковый и тёплый аромат согретого солнцем хрусткого яблочка. — Сонхва... — прошептал Феликс, приоткрывая глаза и продираясь сквозь наплывающую муть. — Сонхва... А где?.. — Что, милый? — Голос старшего омеги был таким мягким, таким приятным, он успокаивал, хотя Феликс ещё и сам не понимал, почему вдруг так беспокойно было у него на сердце. — Ты дома у себя, в лекарском домике, Ликси. Ну же, что, не узнаёшь? — почему-то печально усмехнулся Сонхва. — Так скоро забыл? — Почему? — выговорил, облизнув сухие губы, Феликс. — Разве я... здесь?.. — Нет, Ликси, — ответил Сонхва. — Течку ты не здесь провёл. И, милый, мы ещё поговорим о том, как ты оказался предтечным на улице вечером, но пока... — Почему... на улице?.. — растерянно пробормотал Феликс, и тут же вспомнил: Хёнджин... Сынмин... "Иди ко мне, желанный мой, Минни..." — Чанбин нашёл тебя гуляющим во тьме по деревне! — с мягким укором сказал Сонхва. — Перед течкой это очень неразумно! И у нас такие шутки запрещены! Одного не пойму: почему никто из нас не почуял твою течку? Похоже, она была не совсем природной. Что-то подтолкнуло тебя к ней... Только вот что? Ты не помнишь? — Нет... — прошептал Феликс, закрывая глаза и стараясь вдыхать легче, потому что вдруг слишком явно вспомнился ему сумасшедший сладкий ландыш. — Не помню, не понимаю. А... А кто меня?.. — Чанбин. — Голос Сонхва чуть дрогнул и стал тише. — Он... Он никому не дал подойти к тебе в течку, Ликс. Прогнал всех, нарычал на Чана, который попытался тебя забрать. Только мы с Мином были рядом с ним, делали отвары для тебя, чтобы тебе было легче, и ему, чтобы... Чтобы он держался. — Последние слова Сонхва произнёс совсем тихо, и Феликс благодарно сжал его пальцы. — Но к тебе он и нас не пускал. Всю свою одежду тебе отнёс, потому что ты стонал тише, когда он приближался к тебе. Мы и решили, что это должно помочь. И помогло! — Сонхва сказал это с гордостью, и Феликс улыбнулся. — Спасибо, — шепнул он. — Спасибо и тебе, и лекарю Киму, и... — Он открыл глаза и тревожно посмотрел на старшего, но тот быстро отвёл взгляд и поджал губы. — А он... Он не приходил ко мне... сюда? — Нет, — тихо ответил Сонхва. — Принёс тебя, когда ты дышать стал легче и пахнуть не так ярко. И ушёл. Ушёл в долгую охоту с парнями своими. Обучать их. Он... Он же и так пропустил три дня. Понимаешь? Феликс кивнул и попытался улыбнуться. Получилось откровенно плохо, так как губы прыгали в наступающем плаче. Только вот чего он плакал? Всё же было прекрасно! Он такой опасности избежал! Альфа, который оказался с ним волей случая рядом в начале течки, послушался его и не тронул, как он и умолял. А значит, всё прекрасно, Феликс Ли? Всё так, как ты хотел? Чего же ты ревёшь? Почему так душно в горле из-за этих горьких обиженных слёз? Тебе повезло, глупый! Так повезло, что этот альфа и сам не тронул, и другим не дал! Защитил, прикрыл собой! Ухаживал, поил отваром, говорил... говорил... Он что-то говорил всё время — этот альфа. Кажется, хвалил запах. Кажется, ласково целовал висок. Кажется, просил уйти... Может, только кажется? Ушёл сам. Помог — и вернулся к своей жизни. Это так правильно, так честно, так прекрасно. Чего же ты ревёшь, глупый омега Феликс Ли? — Месяц кончается через три дня, Ликси, — тихо прошептал ему Сонхва, поглаживая его волосы и утирая серебряные дорожки со щёк. — Ты же помнишь условие Чана? Ты... Ты помнишь? — Помню, — сглотнув ком в горле, ответил Ликс. — Побуду ещё немного с вами — и уйду, Хва. Будешь скучать по мне? На щёку ему упала прохладная капля и смешалась с его серебром. — Буду, милый. Мы все... будем.

***

— Да, он запретил, но раз уж всё равно, так мне наплевать! — Уён зло нахмурился и оскалился в сторону такого же нахмуренного Сана. — А не нравится, не хочешь слушать про своего тупого дружка — вали! Тебе всё равно пора, тебя Хёнджин с Ёнджином ждут. — Слушай, — нетерпеливо поморщился Сан, и его выразительные, узкие, лисьи глаза зажглись мрачным огнём. — Он ведь не просто так сказал! Почему ты всё время лезешь на рожон! Это всё равно... — Он запнулся и виновато посмотрел на притаившегося в уголке кухни, на своём месте, Феликса. А потом закончил тише: — ...не поможет. Ён... — Я сказал, что расскажу, — я сделаю это, — отрезал Уён. Но потом вдруг ласково обнял Сана и заглянул ему в глаза, потёрся носом о нос альфы и на несколько мгновений прижался губами к его губам. — Прошу, — шепнул он ему. — Иди. Просто иди. И забудь о том, что здесь услышал. Тебя ждут. — Меня ждут, — устало кивнул Сан. — Ладно. Всё равно всё скоро... Уён сердито зафыркал, и альфа, слегка поклонившись Феликсу, вышел из кухоньки лекарского домика. Уён с Феликсом какое-то время молчали, прислушивались, желая услышать, как скрипнет вторая ступенька на крыльце, а потом хлопнет калитка. Но Сан умел двигаться совершенно бесшумно, так что они просто послушали тишину, а потом увидели широкую спину Сана уже за забором. Уён грустно усмехнулся и сказал: — Охотник... Лешья лисица... — Он тяжело вздохнул и заговорил снова: — У твоего Чанбина было две печальные истории с омегами, Феликс. Я не помню хорошо первую, так как был тогда слишком юн и не интересовался тем, что у кого происходит в жизни, но я помню того омегу, Сон Джиюна. Красивый. Мы с парнями, ну, омегами, всё хотели быть на него похожими. Чанбин был его лучшим другом, дружили они семьями, а потом они стали женихами — обычная у нас история. И дело к свадьбе шло, но умер папа Чанбина. И пока он сходил с ума от тоски и горя — а он безумно любил папу: тот воспитал его один, так как отец Бина погиб давно — Сон Джиюн изменил ему. Феликс ахнул и прикрыл рот ладонью: в груди у него что-то горько звякнуло и словно потянуло по всему телу болью. — Да, изменил, — тяжело вздохнул Уён. — Сан говорил, что Бинни чуть не самолично застукал их, когда, очухавшись всё же от горя, пришёл говорить с Джиюном о свадьбе. И хуже всего, что Мин Джехёк был хорошим другом Чанбина, с детства они были соседями. Потом он вроде как оправдывался, что полюбил Джиюна раньше Чанбина, что это Бинни отбил у него омегу... Но дело это не поправило. Не простили им даже не то, что они не удержались и начали трахаться, не разорвав всё с Чанбином, хотя у нас за такое очень строго осуждают. Хуже всего было то, какое время они выбрали, чтобы трахаться. И то, как именно узнал обо всём Чанбин. Страсть, любовь, все дела — понять как-то можно. Но вот так поступить с человеком, которому и так хреново до тошноты, — этого у нас не прощают. И они ушли из стаи. Говорят, гордо ушли, держась за руки. Их родители до сих пор зубуют на Чанбина, хотя он и слова не сказал ни тому, ни другому. Даже морду своему бывшему другу бить не стал, что зря, как по мне. Но он... Он просто закрылся, обозлился. И иногда стал пить. Я помню, что видел его пару раз пьяным на плечах Минхо и Чана. Они, кажется, тогда его и вытянули. Чан ещё не был вожаком, тогда ещё его отец был жив. Просто были друзьями. Их у нас называли "лихая троица". Уён улыбнулся, и Феликс, который едва помнил, что надо дышать, невольно тоже чуть расслабился, улыбаясь, хотя на душе у него была жуткая тоска. Ему невыносимо, до судороги было жаль Чанбина. — Но будь только это, — снова заговорил Уён, — времени прошло всё же много... Всё забывается, всё тает, а время — лекарь получше Ким Сынмина. Только вот года два назад приехали в нашу стаю торговые послы из Большого Придорожного. Хорошее село, богатое. Связи налаживать хотели, им наши меха глянулись. Ты же знаешь, у нас аж пять семей скорняков. Мы со многими торгуем. — Уён помедлил, налил себе отвара из шиповника и сделал несколько медленных глотков, словно собираясь с силами. — И приехали двое альф и двое омег. Чанбин был с Чаном, тогда уже как советник. И в одного омегу, чужака, он и влюбился. Феликс прикрыл глаза. "Не надо! — взмолилось его сердце. — Не надо! Не хочу!" Но он стиснул зубы и ни слова не сказал. А Уён продолжил: — И закрутилось у них всё по-взрослому, знаешь? По деревне слухи поползли, что не просто так стал проситься Со Чанбин по разным делам в Придорожное. Дни отдыха там все проводил. А как приезжали за чем послы, так видели того самого омегу — тоже красивый был, страсть, — около дома Чанбина. Да и слышали люди... — Уён смутился и нахмурился. — Ну, ты понимаешь? Волчий слух — его никуда не спрятать. А они не стеснялись. Уж не знаю, что там дальше случилось, пытал я Минхо, но эта скотина упрямая молчит, как немой лесовик. Разное толковали. Что поссорились и разошлись. Что омега не захотел в нашу стаю. Что Чанбин отказался уходить. А доподлинно известно лишь то, что Чана пригласили на свадьбу того омеги. Года полтора назад где-то. Ликс зажмурился и не удержал тоскливого стона. Почему?.. Теперь было ясно. Нет, не было у юного омеги Феликса Ли жизненного опыта большого, но даже ему было понятно: с таким прошлым к Чанбину было не подступиться. — Тогда зачем?.. — начал было он, но умолк, глотая слёзы. Что он мог спросить? Зачем сладости и запах ночью? Зачем все так сводили их? Он не был дураком и давно многое стал замечать. Зачем было давать надежду? Чтобы потом сказать: "Уходи, уходи, омега!.. Сил моих больше нет!" Для этого? — Мы все надеялись, Ликси, — жалостливо глядя на него, ответил на невысказанный вопрос Уён. — Он тогда с тобой из леса сам не свой вернулся. Он все пороги здесь оббил, пока ты был без сознания. Он вокруг этого дома бродит, как неупокоенная душа, бледный, злой, но сколько ни гони — рычит, огрызается, а снова приходит! Приходит, будто мёдом ему тут намазано. Чан пригрозил, что если он полезет без строгих намерений, он тебя просто выгонит, пока не поздно, — так они разругались вдрызг! Я первый раз слышал, чтобы на вожака так кричали. Они и до сих пор не совсем чтобы примирились. Уён вдруг встал, подошёл к глотающему слёзы Феликсу и присел рядом с ним на лавочку. Обнял юношу и придал к себе, покачивая. — Ликси... Ликси, мы так надеялись, что ты найдёшь счастье здесь и... вернёшь нам Со Чанбина. Счастливого и спокойного Со Чанбина. А вот как... Он был как в воду опущенный, когда уходил отсюда в последний раз. Они сегодня возвращаются, ты знаешь? — Что мне с того? — горько улыбнулся Феликс. — Завтра я ухожу. Мне Чан уже и провожатого назначил. Сказал, что там почему-то неспокойно, на границах, так он меня проводит до самой Лесновой. — Да, я знаю, Минхо... — печально кивнул Уён. — Они там кого-то видели, вроде как нарушители, только ушли быстро, по первому предупреждению. Ты не бойся, может, кто случайно забредает, или просто рядом ходит, не нарушая. Значит... — Он прикусил губу, и в глазах его появился влажный печальный блеск. — Значит, уходишь? — Ухожу, — твёрдо ответил Феликс. — Хватит тешиться, как ребёнку, глупыми надеждами. — Он уложил голову Уёну на плечо и прикрыл глаза. — Я буду по тебе скучать, Ёни... Ты навестишь меня? — Только скажи, куда бежать — и я буду там, — с готовностью ответил Уён и прижал его сильнее. — Ликси... Милый... Мне так жаль... Феликс помотал головой и тихо ответил: — Всё так, как должно быть. Я здесь чужак. Чужаком и останусь. Сказал почти спокойно, почти отстранённо. И только сердце — глупое, обиженное, робкое — трепыхнулось тоскливой дрожью. "Отболит, Феликс Ли... Отболит и пройдёт..."

***

И всё же, всё же, всё же... Просто так, не сказав ни слова, не кинув ни взгляда, уйти Феликс не мог. Да и пирог с малиной у него получился просто отличный. И разрезался так удачно: самый аппетитный кусочек чётко лёг в красивый небольшой поднос. Как благодарность за доброту и охрану в течку — самое оно. Папа учил, что на добро надо отвечать добром, а если человек тебе услужил, нельзя оставлять это без хотя бы скромной, но благодарности. Увы, альфа не захотел услышать его благодарность лично, ушёл по своим делам. Но ведь ничто не мешает Ликсу воспользоваться его же способом. Дома здесь не закрывают, так что... Сам не зная почему, он пробирался к дому Чанбина осторожно, словно боялся, что его кто увидит и осудит. Только не за что было осуждать. Да и вряд ли кто заинтересовался бы им: идёт и идёт себе омежка, что-то несёт в руках, накрытое чистым рушником. Обычное дело. И всё же... Он почти на цыпочках подбирался к дому альфы, хотя был уверен, что там никого нет: вернуться охотники должны были только поздно вечером, как обычно. И поэтому когда, войдя в дом, он услышал резкие голоса, то вздрогнул и застыл испуганной ланью, не зная, что делать ему дальше. Двое альф сидели на небольшой кухне — куда и надо было Ликсу, чтобы оставить принесённое угощение — и говорили. И, видимо, говорили давно, да ещё и выпили, так как разговор был бурным. — Ты просто дурак, Со Чанбин! — Голос Минхо был резким, высоким, нетерпеливым. — Ты просто невообразимый... — Я ни о чём тебя не спрашивал, Ли Минхо! — зло ответил ему Чанбин. — Я сам разберусь со своей жизнью! Тем, что от неё осталось! Так что заткнись, и давай лучше выпьем! — Не буду я больше с тобой пить! — зло фыркнув, сказал Минхо. — Не пью я с дураками... — Ну, и хер с тобой, я выпью... — Слушай, — снова подступил Минхо, и Ликс почему-то невольно придвинулся ближе, почти выступая из-за стенки, отделявшей сени от кухни. — Просто послушай! Ты дал мальчонке надежду! Ты течку за ним ухаживал! Ты, блядь, так его замордовал запахом, что он себя не чуял! Сердце Феликса яростно взметнулось страхом, и он уже было развернулся, чтобы бежать, но в это время Чанбин ответил: — Я не тронул его! Не тронул! Хотел, не буду врать! Одёжу стянул почти, но он... — В голосе альфы заструилась нежная горечь. — Он такой невинный... Он так плакал, так просил не трогать его... Я не стал, ясно?! Он невинен по-прежнему! И найдёт себе кого получше и не с такой пустотой в душе. Отъебись от меня, Ли Минхо, какое тебе нахер дело вообще? — Он мне... Он мне нравится, — вдруг задумчиво ответил Минхо. Он явно был слегка пьян, но всё же сказал это вполне твёрдо. — Нравится? — негромко переспросил Чанбин. — А чего себе не забрал? — Вот если б ты сейчас себя видел, не задавал бы таких пиздецки тупых вопросов. Клыки убери, сучий потрох! На кого скалишься! — Отъебись, сказал! — Но Чанбин явно был смущён, скорее бормотал, чем ругался. Феликс заметался, не зная, что делать. Он только сейчас пришёл в себя и осознал, что нагло подслушивает чужой разговор, который совершенно точно не должен был услышать! Вот кто угодно — но не он! У него сердце колотилось где-то в горле, ему хотелось реветь и злобно хохотать одновременно, он... Он не знал, куда себя деть. И решил, что надо просто молча войти, поздороваться, поставить поднос на стол, сказать Чанбину спасибо и... — Душу он мне вынул, — вдруг с мукой в голосе начал Чанбин. — Всего меня вывернул, всё с ног на голову поставил! Истрепал он меня, как щенок старую кость! Рвусь к нему, рвусь — а чую: не могу! Не смогу! Не верю! Слишком милый! Слишком красивый! Слишком невинный и ласковый! Как Дж... как... Как они все! И Феликс рванулся вперёд, не в силах больше терпеть боль в этом голосе — таком знакомом, таком милом сердцу, таком ро... — Ненавижу! Лучше бы я тогда и вовсе его не встречал! Проклял уже сто раз себя, что попёрся в ту чащобу! Сдохну... — Бин! Заткнись! Минхо смотрел на Феликса круглыми растерянными глазами, и, словно в каком-то сне, медленно поворачивался к омеге Чанбин. Он сидел спиной к выходу и не видел, как вошёл Ликс, как застыл, услышав последние его слова, как широко раскрылись его глаза — и как хлынули из них горькие слёзы смертельной обиды. — Ликс... — растерянно пробормотал Чанбин. — Ликс... Феликс нашёл в себе силы сделать два шага и поставить поднос на крышку высокого ларя, что стоял около входа. — Прости, — выдавил он из себя, глядя в ужасно растерянные глаза Чанбина и не видя их из-за мутной пелены слёз, — прости, что встретился тебе тогда. Я... не хотел. И кинулся прочь, не выдержав, не желая больше держаться. Ему хотелось рвануть на себе одежду и обратиться тут же, чтобы ни на мгновение больше не задерживаться здесь, где ему было так хорошо — и где ему теперь так больно. За что?.. Он не хотел никому зла, он и не сделал ничего дурного, но слова, сказанные с такой искренней мукой, не могли же быть сказаны просто так. Значит, виноват, значит... Но всё же — за что его так? Сослепу от замутнённых слезами глаз он чуть не сбил двух пожилых альф, что направлялись, очевидно, к дому Чанбина, несколько раз торопливо им поклонился и на ласковое "эй, что с тобой, малыш?" не ответил, пробормотав что-то невнятное. Он бежал к себе, вернее, в том дом, который уже как-то стал считать своим. Милый ласковый домик, напоенный ароматом сдобы и лёгким цветением акации. Теперь ему ненавистна была сама мысль о том, чтобы задержаться там ещё на одну ночь: слишком много отравляюще сладких ночей он пил в той спальне вовсе не ему принадлежащий аромат. Он баюкал и нежил его — этот аромат, но тот, кто дарил его Феликсу, оказывается, мучился и ненавидел его самого. Всё слишком, слишком сложно для простого и такого глупого Феликса Ли. Так что — прочь, прочь! Он уйдёт сегодня. И не нужен ему никакой провожатый. Авось не заблудится. А заблудится — так туда и дорога. Раздеваться он стал, едва вбежав в калитку, на крыльце судорожно скинул сапожки, которые недавно подарил ему Минхо, а в комнате рванул туго завязанную рубаху так, что она порвалась. Но ему было ни до чего. Слёзы, которые он сдерживал, словно ливень, рухнувший с обиженных небес, заставили его взвыть в голос. Он остановился, дрожа, присел на постель, но лишь на мгновение. "Ненавижу! — отозвалось в его душе глухим тоскливым голосом Чанбина. — Уходи, омега!.." — Не почудилось, — сквозь зубы прицедил Феликс, утирая слёзы. — Не приснилось. Ненавидишь? Это я тебя ненавижу! За всё, за всё ненавижу, проклятый альфа! Это я жалею, что не сдох тогда, прежде чем встретил тебя! Сука ты поганая! Я не просил меня спасать! — Он уже почти кричал, разрывая на себе рубаху. — Я не просил греть и выносить из леса! Я ни о чём тебя не просил, всё ты врёшь! Ты не нужен мне, не нужен, не нужен!.. — Всхлипывая и продолжая судорожно сдирать с себя одежду, повторял он. — Не нужен! Не нужен! И он уже было сосредоточился для обращения, как услышал тревожные голоса: — Здесь! Сапоги... — Ликс! Ликси, ты здесь? — Не хочу! — крикнула душа и заскреблась болезненно по всему внутри. — Не надо их! "Простите, — подумал Феликс, — Ён, Хо... Простите, ребята, но я не... Я не могу". Он быстро распахнул широкое, как и в любом волчьем доме, окно и сосредоточился, обращаясь. — Феликс! — Голос Минхо он услышал сквозь метель своего обращения. — Ликси, малыш, стой! "Прости!" — подумал Ликс и, ловко перемахнув раму, помчался к забору. Прыжок — короткий полёт — и впереди весь мир. Свободный, пустой, равнодушный... честный в своём намерении причинить боль.

***

В лесу было хорошо. Холодно, чисто. Воздух пробивал нос острыми, явными запахами осенней прелости и грядущих зимних холодов. Лапы обжигала подмёрзшая земля — и это бодрило, даже радовало. Феликс так спешил, что и не заметил, как пролетел опушку, исследованные вместе с Сонхва и Уёном земли и вступил в чащу. Он не боялся встречи с волками-защитниками, так как теперь они его знали и уж точно не тронули бы. Знали они и то, что Ликс должен был уйти из закрытой стаи, так что, может, и неплохо было бы их встретить: помогли бы с дорогой. Феликс закрыл глаза и прислушался. Тяжёлое дыхание мешало ему сосредоточиться, но он упорно останавливался на одном запахе, на одном звуке — на одном ощущении. И когда открыл глаза и запрокинул голову, он увидел то, что искал: Яркую звезду. Она мерцала сквозь мутные, забивающие небо облака, показывая путь. Феликс засмотрелся на неё, на её распростёртые по белым кудрям небес лучи, и сам не заметил, как тихонько заскулил. Боль никуда не делась. Её не заглушить было срывающимся в хрип дыханием, не закрыть светом Яркой звезды, не забить мыслями о будущей хорошей и спокойной жизни среди людей, которые не будут его ненавидеть. Всё было мимо, всё было не тем. Феликс понурил голову и медленно затрусил в выбранном направлении. Он понимал, что, возможно, за ним последуют неугомонный Уён, а может, даже Минхо, хотя... зачем? Но всё же он путал следы и сбивал охоту, как учил его Сонхва, так что просто так им было его не найти. А до границы владений стаи Чана отсюда было не так далеко. Он глубоко задумался о том, что пережил за этот месяц. И пришёл к выводу, что, за исключением болезненного опыта влюблённости, он неплохо провёл время. И пусть друзья, которые появились у него там, обидятся на него за то, что он ушёл, не попрощавшись, но всё же им было хорошо вместе, и он был уверен: они простят и поймут. Уён и Минхо точно. Сынмин, может, пожалеет о своём ученике, ведь Феликс учился у него с удовольствием и суровый лекарь Ким не раз хвалил его. Правда, в последние дни они не виделись. Не до Ликса было Сынмину, он забрал из лекарского домика своего ненаглядного Хёнджина и лечил его у себя дома. Уж говорила насчёт этого деревня, шумела, сплетничала... Феликс невольно усмехнулся, вспоминая алые щёки Сынмина и тёмные, словно чуть пьяные и счастливые глаза Хёнджина. Он вздохнул и покачал головой. Кто там ещё? Сонхва поцокает, позакатывает свои красивые глаза — и улыбнётся доброй улыбкой — простит. Наверно, не будет сердиться и Чан. А может, и вообще вздохнёт с облегчением: теперь никто не будет тревожить членов его стаи и вносить в их размеренную жизнь тревоги и беспокойство. Это же хорошо, да? Почему же так горько жжёт глаза при мысли о том, что кто-то... кто-то вот именно так и подумает: хорошо, что ушёл этот омега! Надо было выгнать раньше... Ну, ладно, так вряд ли кто подумает, но всё же... Он ушёл — и правильно сделал. Теперь он сам по себе, и главное — это... — Феликс! Феликс-сука-ты-такая-Ли! Чёрная буря налетела на Феликса сразу после этого крика в его голове. Она повалила омегу и начала валять его по земле, безжалостно кусая уши, урча от дикой радости и крича в голове счастливым звонким голосом Хан Джисона: — Ты! Ты, скотина! Ты, поганец! Где ты был?! Ты исчез! Я чуть с ума не сошёл, когда дядя сказал, что ты не приходил к нему! Фе! Ликс! Ли! Я убью тебя, сука ты подзаборная! А Феликс между тем счастливо хохотал, судорожно пытался обнять лапами действительно словно обезумевшего друга и одновременно увернуться от его особенно жарких "приветственных ласк". — Ой! Ай! Да больно же! — вскрикивал он, смеясь, когда чувствовал зубки Джисона у себя на холке, лапах и даже животе, потому что Хан повалил его на спину и стал прыгать на нём, бодать твёрдым лбом в челюсть и снова и снова покусывать. Сколько они так возились, Ликс не знал, но когда Джисон немного успокоился, проорался и они прилегли — усталые и довольные — под большим деревом, он заговорил первым, любовно поглядывая на фырчащего рядом друга: — Замучил, дурачок! Неужели так соскучился, м? Признавайся, Хан Джисон: испугался, что потерял меня, а? — Думаешь, это смешно? — обидчиво протянул Джисон и оскалился. — Будешь так самодовольно лосниться, я тебя цапну всерьёз! Где ты был?! Я же папе твоему сказал, что отправил тебя к дяде, всё ему объяснил, а он мне помог собраться в дорогу, когда... — Джисон перестал скалиться, прикрыл глаза и, тяжело вздохнув, положил голову на лапы. — Когда мой дедушка умер. — Ох!.. — Феликс тихо заскулил и подполз к Джисону, положил ему голову на загривок и стал вылизывать длинную, лохматую иссиня-чёрную шерсть омеги. — Милый... Я... мне так жаль... — Он болел, я же говорил, — вздохнув, сказал Джисон. — Пришло его время. Он сказал мне напоследок, чтобы я не думал сдаваться папаше. Чтобы отстаивал себя до конца. И благословил на уход к дяде. И твой папа помог собраться и уйти так, чтобы никто не заметил. — Джисон снова чуть оскалился. — А то эта блядская гиена Чон Хиён совсем обнаглел в последнее время. Пользовался тем, что после отъезда Хонука в Белый город остался самым сильным из молодых, лез постоянно. Чуть не при всех зажимал, проходу не давал. А начну сопротивляться — так руки заломит да мордой в стену, и трётся, трётся хером своим сзади... Все ржут, суки вонючие, а ему и радость... — Феликс снова хрипло заскулил и лизнул пару раз Джисона по морде. Но тот помотал башкой и прикрикнул: — Фу! Ты чего это? К чему эти слюни? — Прости, — проскулил Феликс, — прости, что оставил тебя одного, омежка... — А ты не хочешь о своём недоженихе узнать-то? — хитро щурясь, спросил Джисон. — Он по тебе уж так убивался! Днями и ночами рыскал, искал тебя! Меня всё прижать норовил, чтоб повыпытать, но Хиён — хоть какая-тот от него польза — с кулаками на него полез, так отстал, лишь издали щерился. Но потом... Феликс отчаянно замотал головой: — Хрен с ним, не хочу знать! Помолчи! — И с удвоенным усердием принялся вылизывать Джисонову шерстку, спускаясь на бока. Он знал, что эта милая дружественная ласка всегда успокаивала его буйного друга и приводила в миролюбивое настроение. Так было и сейчас. Джисон хрипло заурчал, завалился набок, подставляя грудь под язык Ликса, и сказал уже разморенно и лениво: — Тогда расскажи, где ты был, сучонок. Хоть знать, из-за чего я чуть не сдох тут от голода и холода, выискивая тебя и прячась от местных злобных волчар. Феликс тревожно поднял голову и заглянул в прикрытые золотые глаза Джисона. — Ты встречал защитников Чана? О, боги, Сонни! — Он вскочил на ноги и стал судорожно обнюхивать изумлённо заморгавшего друга. — Ты в порядке? Тебя не ранили? Тебе ничего не сделали? — Да нет, нет, — засмеялся Джисон. — Я ведь так далеко только сегодня зашёл. От отчаяния. Ну, и как будто позвало меня что-то. Веришь, нет ли, а я прямо чуял, что надо в эту херову глушь переть, так и думал, что что-то — да найду сегодня! — Он повёл носом и мокро лизнул Ликса в нос, а когда тот сморщился и чихнул, засмеялся и добавил ласково: — А нашёл целого тебя, мой Ликси... — Ты очень рисковал, — с укором сказал Феликс. — Ты ведь не мог не чуять, что это занятая и строго охраняемая земля! Тут же всё мечено-перемечено! — Так и что, если я что-то в воздухе так и почуял, как сюда свернул? — возразил Джисон. — Не акацию твою, конечно, но вот что-то явно было в воздухе. Феликс засмеялся и с нежностью посмотрел на друга. Всё-таки Хан Джисон был дан ему судьбой, чтобы выжить в этом мире, не иначе. Сейчас, когда омега вполне мирно лежал на животе, чуть завалившись набок, он был невообразимо хорош и мил. Его чёрная, словно вороново крыло, шерсть, необычно длинная и густая, была матовой и даже мрачноватой в подступающих сумерках, но Ликс точно знал, что под солнцем весь Джисон золотился, словно был драгоценностью. А когда дул ветер посильнее и шерсть Хана развевалась и шла волнами, Ликс был готов на него часами смотреть — так он был красив. При этом дерзкий взгляд золотых глаз и белоснежные зубы, постоянно оскаленные в лёгкой угрозе, добавляли ему странного, опасного очарования. — Знаешь, если бы ты был альфой, я бы тебя соблазнил и взял замуж, — любуясь другом, сказал Феликс. — Если б я был альфой, то давно бы трахал тебя в течку и без, а то и обрюхатил бы уже пару раз, — хладнокровно откликнулся Джисон. — Сука ты! Мне восемнадцать, тебе семнадцать! Куда обрюхатить! — возмутился Феликс. — Слава богам, что ты не альфа, трахаль недоделанный! — А за такие неуважительные слова я бы не просто трахал тебя по-жёсткому, но ещё бы и порол, — невозмутимо ответил Джисон. — А потом бы снова трахал выпоротого. Феликс зашипел на него и укусил в холку, за что тут же получил лапой по носу, но потом они посмотрели друг на друга и расхохотались. — Эта шутка никогда не станет несмешной, — отсмеявшись и вздохнув, сказал Феликс. — Просто альфы у тебя пока нет, — усмехнулся Джисон. — А вот как появится, так и станет... Он не договорил, тревожно завозился и, потянувшись, потыкался носом Феликсу, застывшему от волны беспокойства, прошедшей вдруг по его сердцу, в шею. — Эй... эй, что случилось, омега? — спросил Хан, подозрительно обнюхивая Ликса. — Ты чего загорчил так, м? Скажи... — Он помедлил, снова и снова возвращаясь носом к шее друга. — Скажи-ка мне, там, где ты был... С тобой хорошо обращались? Тебя не обижали? — Нет, нет, — негромко ответил Феликс, заставляя себя говорить легко. — Я всё тебе расскажу, омега. Только сейчас давай, пожалуй, поскорее уйдём с этой земли. Здесь... Здесь на самом деле очень не любят чужаков. И я не понимаю, почему нам так долго позволили здесь быть. Впрочем, — вздохнул он, — может, просто меня узнали. И в этот момент он вдруг почуял острую тревогу. Именно так — почуял. Ветер, налетевший на полянку, где они радовались встрече, принёс с собой что-то такое, от чего у Феликса поднялась шерсть на загривке, и он поторопил Джисона: — Нам правда пора, Сонни, давай, побежали. — Да побежали, побежали... — ответил Джисон, который вдруг тоже начал беспокойно водить носом по воздуху. — Слушай... ты чуешь это? — Чую, — тревожно откликнулся Феликс, где-то в глубине души уже понимая, что они не успеют. — Бежим, слышишь? Давай! Нам надо добежать до границы, ты давай за мной, не отставай... — Под... Подожди... — вдруг завздыхал Джисон, всё глубже втягивая ветер, — такой запах... Он... Это же... — За мной! — в отчаянии крикнул Феликс и рванул к тропинке, уводящей с поляны в глубь чащи, туда, где через несколько пробегов был берег лесной речонки, а там, за её изгибом, — граница стаи Чана. Но не успел сделать и десятка шагов. Фигуры двух огромных волков выступили им наперерез из чащи не то чтобы неожиданно: Феликс уже понимал, кто именно нашёл его и был совсем рядом. Но он всё же коротко зарычал, резко остановившись и пятясь от них. Большой рыже-серый волк, словно пришедший на эту поляну прямо из его собственных стыдных снов, подался вперёд, когда Феликс чуть не упал, качнувшись набок от резкой остановки. Но омега так ощерился и зарычал в ответ, что огромный зверь остановился как вкопанный, а потом... тихо и кротко проскулил и опустил голову. И в это время перед Ликсом выпрыгнул Джисон. Его лапы были напряжены, он злобно скалил зубы и грозно рычал, пытаясь перекрыть обоим волкам даже вид на невольно задрожавшего от сильных чувств Феликса. Хан расставил лапы и приопустил голову, прикрывая горло и яростно сверкая на волков сердитым взглядом. — Не подходите! Дайте нам дорогу — и мы уйдём! — крикнул он, открывая их внутреннюю связь волкам. — Ликси! Прошу, не бойся... — тут же откликнулось в голове Феликса тоскливым эхом глухого Чанбинова голоса. — Никто вас не боится! — снова оскалился Джисон и стал враждебно скрести лапой с острыми когтями землю. — Эй, эй, красавчик, не так сурово, ладно? — произнёс весёлым и дружелюбным тоном Минхо, который, склонив голову набок, с явным удовольствием рассматривал Джисона. — Мы не нападаем: мы друзья Феликса. — Таких друзей, от которых омега дрожит, только в реке топить! — дерзко ответил Хан. — Нет, нет, Сонни, — забормотал Феликс, подходя сзади к нему и пытаясь чуть толкнуть носом в бок, — они... то есть он... Не хотят нам зла, — едва подобрав слова, договорил он. — А мы и не дадим его причинить, — воинственно ощерился Джисон. — Мы просто исчезнем — и вы о нас не вспомните! — снова обратился он к Минхо, который оглядывал его с откровенным любопытством. — Потому что, мне кажется, мой друг не очень-то хочет с вами прощаться. — Нет, нет, Ликси... — снова овеяло Феликса мольбой того, на кого он старался не смотреть. — Просто послушай... выслушай меня! — Ты всё сказал, я всё услышал, — отрывисто ответил он, мотая головой. — Больше ничего не хочу слышать. Джисон прав, просто уйдите с пути, отпустите нас — и ты забудешь обо мне, как и хотел, — как о страшном сне! — Нет, нет, Ликси, — тихо, на выдохе, выговорил Чанбин, и с такой тоской он это произнёс, что даже Хан озадаченно на него покосился, прерывая их переглядки с Минхо, который уже вовсю принюхивался к нему. А Чанбин между тем продолжил: — Прошу... Ты не понял! Ты неправильно, слышишь?.. Он вдруг сделал шаг вперёд, но Ликс, испугавшись, отпрыгнул далеко назад. И Джисон быстро развернулся к нему, пригнул голову и зарычал, явно собираясь нападать. — Эй, эй, ну, чего ты такой злой, а, красавчик? — Голос Минхо был слаще мёда, он шагнул, чуть тесня Чанбина и подталкивая его в сторону от злобно рычащего омеги. А потом развернулся полностью к Джисону и, снова склонив голову набок, очень дружелюбно и даже с долей какой-то странной нежности сказал: — Слу-у-ушай... мы не собираемся нападать, честно! Я предлагаю успокоиться и оставить этих двоих на какое-то время — просто чтобы они могли поговорить без твоих оскаленных зубок рядом. Как тебе? — Я не хочу говорить! — сорванно крикнул Ликс. — Нам пора уходить, Минхо, прости! Я не попрощался, я понимаю, но скоро совсем темно будет, нам пора, слышишь? — Слышишь? — выразительно сверкнул глазами Джисон на Минхо. — Моему другу нечего сказать этому громиле. Ясно тебе, в-в... волчара? Минхо был большим и явно очень сильным, победить его у Джисона не было никакой возможности. Да и красив был этот альфа и в волчьем обличии, просто ужасно красив! Серебристо-серая шерсть с тёмным на шее — словно он был в щегольском шарфе — сейчас, в сгущающейся тьме, освещаемой лишь слабым светом едва видной пока сквозь кроны деревьев луны, начала отливать серебром, а пронзительные голубые глаза просто завораживали. Однако Джисона было не так просто заколдовать мягкими речами и сиянием голубых глаз. Так что, когда Минхо вдруг сделал шаг к нему, он быстро отступил и снова зарычал. Однако альфа не остановился, сделал ещё мелкий шажок и вдруг коротко и нежно проскулил. Джисон явно растерялся, так как не ожидал в свою сторону такого странного поползновения, и тогда Минхо мягко и ласково спросил: — Ну, чего же ты такой злобный-то, а? А ведь на вид такой милый... пушистик?.. Это было попадание в яблочко, точно в цель. Если и ненавидел что-то Джисон в своей жизни так же, как приставания наглых альфачей, так это когда эти самые альфачи начинали обращать внимание на его необычную шерсть и пытаться поиграться с ней, потрогать или назвать его из-за неё ласково: лохматыш, пуховочка, пушистик. Яростно зарычав, Джисон кинулся на огромного серебристого волка с чётким намерением вцепиться ему в горло. Конечно, Минхо ушёл из-под удара. Конечно, Хан кинулся снова, и снова, и снова... Конечно, они сцепились в отчаянной схватке и стали кататься по земле. Джисон, осознав опытность противника, азартно старался достать его хоть как-то, но по большей части успевал лишь сам уворачиваться от его ответных нападений, хотя не всегда удачно. И Минхо, явно развлекаясь, валял и тискал младшего, зля его этим ещё больше. На то Ли и был одним из самых лучших защитников в стае Чана: нападение дерзкого, но отчаянного щенка-омеги, его когтистые объятия ничуть не злили альфу. Казалось, они лишь забавляли его, и он дурачился, заключая Хана в свои объятия, чтобы лизнуть в нос, прикусить мохнатое аппетитное ушко и боднуть в шелковистую бочинку. Впрочем, и Джисон, по наблюдениям совершенно растерянного Феликса, который сначала очень испугался того, что Минхо навредит его другу, тоже вскоре перестал драться: скорее, ему хотелось уязвить альфу, а не нанести ему урон. Он не пускал в ход по-настоящему ни зубы, ни когти, всё пытался завалить Минхо на спину, чтобы гордым победителем встать ему лапами на грудь. А тот игрался: сначала вроде как подавался, а потом сам парой ударов мощных лап валил омежку и смешливо перхал, зажимая его под собой, прикусывая — и отпрыгивая, чтобы продолжить эту возню. И хотя рычали оба волка отчаянно громко и грозно, Ликс быстро понял, что перед ним не драка разворачивается, а игрище — милое и весёлое. Впрочем, не совсем оно было уж и безобидным: всё же Джисон, войдя в раж, пару раз саданул Минхо по морде вполне серьёзно. Но старший на это лишь коротко и сердито рычал — и кидался на мальчишку, чтобы сладко ему отомстить. Однако полностью обездвижить, чтобы отпраздновать победу последним рыком, не спешил. Он явно оттягивал внимание чёрной злобной тучки на себя, а сам всё отступал и отступал с поляны, уводя Джисона за собой. И с какой целью он это делал, сомнений у Феликса, который с какого-то момента следил за это потасовкой с обречённостью в глазах, не было. И совсем он не удивился, когда Минхо коротко и призывно провыл и бросился наутёк в глубь леса. Джисон же, почуяв, что враг бежит, понёсся за ним. А Феликс остался один на один с большим серо-рыжим волком, который ни разу за всё время этой занимательной "борьбы" даже не пошевелился: камнем замер недалеко от тревожно мнущегося Феликса и не сводил с него горящего взгляда своих огненных глаз. Когда от двух неугомонных драчунов на поляне остались лишь клочки шерсти да отдалённые звуки их подвываний, тявканья и возни, Феликс медленно повернулся к Чанбину. Тот тут же шагнул к нему и склонил голову. — Прости меня, — негромко сказал он. — Прости меня, омега. Я знаю, что ты услышал то, чего не должен был слышать. Это было сказано не для тебя. — Это было сказано, — тихо откликнулся Феликс. — Искренне было сказано другу, которому ты бы не стал врать. Вот и мне сейчас не пытайся врать, Со Чанбин. Я не нуждаюсь в этом. И не понимаю... — Ты мне нравишься, — торопливо и даже как-то испуганно перебил его альфа, заглянул в мгновенно застекленевшие от изумления глаза Феликс и повторил страстно и уверенно: — Нравишься! Он умолк — молчал и Феликс, сражённый такой его внезапной откровенностью. Омега ждал, когда Чанбин скажет "но": всегда было это самое "но", и уж точно оно было между ними, — но тот молчал. Просто смотрел на Феликса, чуть поводил носом, пружинил напряжённым в струнку телом — и молчал. — Ты сказал, что ненавидишь меня, — наконец смог произнести Феликс, пытаясь привести в порядок мечущееся по груди сердце и дрожащую от страха и непонимания душу. — Ты врёшь мне сейчас зачем? Я ведь и слова тебе не сказал, я ничего не ждал от тебя, ничего не просил! — Я не вру! Я никогда не вру и презираю ложь! — хрипло перебил его Чанбин. — Не вру! Только прошу: не уходи. Не убегай. Не бросай меня. Я не встану уже, если... снова... Феликс возмущённо оскалился и зарычал. — Как ты смеешь! — крикнул он. — Я бросаю?! Я?! Ты сказал, что ненавидишь, ты ни разу не посмотрел на меня по-доброму, не говоря уже о том, чтобы ласково, ты мне слова доб... — Я не мог!.. Я хотел быть ласковым... — глухо и тоскливо сказал Чанбин. — Хотел. Но ты такой юный и такой... — Он умолк и лишь сильнее опустил голову, почти касаясь носом земли. А потом попятился и вдруг сел на задние лапы под деревом. — Хочешь, можешь ненавидеть меня, — тихо продолжил он. — Хочешь — злись и избегай, но только... Не уходи. Мне надо... Мне очень надо, чтобы ты был рядом!.. Был там, где я смогу тебя найти. — Зачем? — едва слышно откликнулся Феликс, глядя на него, словно зачарованный, не имея сил отвести глаз. — Зачем мне быть рядом? Чтобы ты мне сладости таскал и делал вид, что это и не ты вовсе? Чтобы альф от меня отгонял, окутывая запахом без моего разрешения? Чтобы... — Он резко вдохнул и выдохнул, сцепил зубы, но выговорил: — ...ласкал меня своим запахом по ночам? Дразнил, заманивал — и не подходил ближе, заставляя метаться, не понимать, чего ты хочешь? Нравилось наблюдать, как я подходил, чтобы дать тебе возможность вильнуть хвостом у меня перед носом и смыться? — В голосе Феликса невольно зазвучала глубокая обида, которую он совершенно точно не хотел, не собирался показывать. И он умолк, в досаде отводя глаза. — Ты знаешь, что я приходил, да? — сбивчиво переспросил Чанбин. — Прости, прости меня! Не мог ничего с собой поделать: тянет и тянет к тебе... Держусь днём, сжимаю внутри зверя до судороги, а ночь приходит — и всё, не могу! Ни уснуть, ни даже прилечь. Думаю: а если ты там не один, а если кто... — Он с хрипом коротко провыл и зажмурился, мотая головой. — Думал: а вдруг тебе опять страшно и ты в чужом доме снова плачешь один. Ты ведь так ластился ко мне тогда, в лесу. Я и не ушёл сам за помощью, потому что ты так лез к шее, так дышал... А надышался, прижался ко мне комочком — и уснуть смог, плакать и метаться перестал! И ходил я к твоему домику сначала, чтобы тебе легче было, а потом — вот... Попал и пропал, совсем я пропал! Чанбин смотрел на задыхающегося от раздирающих его противоречивых чувств Феликса с мольбой и всё говорил и говорил, словно стараясь восполнить своё молчание за всё это время: — Старым дурнем назови, как хочешь считай — я и то дурак, так что это точно! Ведь понимал: не должен, не могу, права не имею — а не мог! Тянуло смертельно. Ноги сами несут, очнулся — снова под твоим окном... И ты... Твой аромат... Ты так нежен, когда спишь, ты так прекрасен! Твоя акация раскрывается и сладостью медовой, и даже самим мёдом — я надышаться тобой не мог! Я не достоин, я знаю, знаю! Но прошу: прости меня, Ликси! Прости и... не уходи! Только не оставляй меня снова, как... как последнюю никому не нужную ветошку!.. Феликс кинулся на него с коротким, хриплым, яростным рыком, повалил на землю и, став лапами ему на плечо и грудь, склонился над несопротивляющимся альфой, который только моргал, глядя на него даже не с удивлением — с каким-то обалдело-разморенным видом. — Не смей меня ни с кем сравнивать, сучий альфа! — прошипел Ликс в его глаза. — Я — не они! Я не бросал тебя! Ты вообще обо мне ничего не знаешь! Не смей судить меня по ним — тем, кому я бы горло перегрыз, если бы встретил! — З-з... Зачем? — хрипло выдохнул Чанбин, не сводя с него глаз. — Тебе з-зачем горло?.. — Потому что они отняли у меня тебя! — с отчаянием, наплевав на всё, забыв и гордость, и своё намерение молча уйти, выкрикнул Феликс. — Они не дают до сих пор тебе подойти ко мне, чтобы... — ...чтобы? — едва слышно прошептал Чанбин. — Чтобы что, омега? — Чтобы забрать меня себе, себе, понимаешь? Как альфа, мой альфа! Тупой ты валенок! — крикнул Феликс и вцепился зубами Чанбину в нижнюю челюсть — безобидно, но вполне болезненно. Однако тот даже не дрогнул, лишь прикрыл свои помутневшие слегка глаза и прошептал: — Ты этого хочешь от меня, омега? Хочешь? Правда ли? И Феликс вдруг будто очнулся. Он с ужасом понял, что почти лежит на альфе, давя своим весом и чуть не целуя его морду в попытке вцепиться покрепче, а Чанбин даже не думает ему противиться, лишь, не открывая глаз, шепчет: — Скажи... скажи ещё раз мне, омега, скажи, чего хочешь, прошу... Феликс быстро вскочил на лапы, отскочил и услышал явственный разочарованный вздох, почти стон, потянувшийся за ним. — Ничего мне не надо, — пробормотал он, — ничего я от тебя не хочу. — А сам чувствовал, как подступают к его глазам слёзы: и внутри, где обиженно шмыгал носом омежка, и снаружи, где солёная муть мешала его волку чётко рассмотреть тропинку, которая может увести его от мучившего его альфы. — Забудь, Со Чанбин, всё равно всё кончено, возврата нет. — Он отвернулся, мотая головой, чтобы прогнать слёзы и найти в сгустившейся тьме эту самую проклятую тропу, и пробормотал: — Я просто уйду, альфа, просто уйду — и всё у тебя и твоей стаи будет... Чанбин навалился на него сзади совершенно неожиданно, Феликс и ахнуть не успел, как уже барахтался под волком, который, придавив омегу собой, вдруг с отчаянной силой стал его вылизывать. Молча. Шершавый язык прошёлся по шее и под челюстью, огладил влажным жаром трепетно дрожащие ушки, макушку, спустился по холке на спину и начал охаживать её мощными размеренными движениями. А потом на Феликса напал ещё и запах — свежий, призывный, ласковый. Он не заставлял, нет, он просто открыто манил, показывал себя, больше не скрываясь. И омега замер от того, как это было приятно — чувствовать на себе влажные поглаживания альфьего языка и вдыхать такой знакомый, но впервые такой откровенный и чистый, даруемый именно и только ему — запах. И то, что при этом он был замят под альфу, почему-то совсем его не пугало. Он был уверен — и, кажется, всегда, просто только сейчас смог себе в этом признаться: этот альфа точно не сделает ему больно, этому альфе можно было доверять! Он сильный, он такой сильный... Он не стал насиловать Ликса в течку, послушался его жалких всхлипов и проникся его мольбой, хотя на самом деле никто бы и не осудил его, наверно, если бы он поддался своему зверю и сделал своим неосторожного, глупого омегу, попавшегося ему в такую свою пору. По крайней мере, в родной деревне Феликса точно вопросы были бы только к нему, но не к альфе. И однако то, что делал сейчас волк, было не так чтобы совсем приличным: они не были друзьями, да и одно дело, когда омега вылизывает омегу — чисто по-дружески, шутливо выражая свою симпатию, а другое дело, когда вот так сладко и осторожно, явно ласкаясь, нежит омегу альфа. Такой альфа. Этот альфа. Так что Феликс заворчал угрожающе и заставил себя начать сопротивляться захватывающим его быстро и властно неге и желанию расслабиться, прикрыть глаза и дать Чанбину и дальше так близко и так... смущающе приятно ухаживать за ним. — Пусти, — пробормотал Феликс. — Пусти же... ну... Ты мне никто, а я тебе... чего ты... тогда... — Не могу, — почему-то прерывисто, словно тяжело дыша, ответил Чанбин, — я не могу остановить своего волка. И сам не могу и не хочу останавливаться. Нас тянет к тебе и твоему сладкому омеге... Мой волк... он жаждет его... под собой... Давно... Феликс заворочался сильнее, обида чёрной тучей стала застилать ему сознание. — Отпусти! — сказал он уже громче и решительнее. — Перебьётся твой волк! Он мне никто! Я не хочу! Горячий язык прошёлся по его горлу и несколько раз мазнул по оскаленной пасти. Феликс возмущённо замотал головой и зарычал: — Это ещё что! Только попробуй ещё, я тебе горло перегрызу! — Ликси, ты нравишься, ты страшно нравишься мне... — вдруг вышептал ему Чанбин, продолжая отчаянно крепко держать его под собой и лизать ему макушку и уши. — Я не отпущу тебя, я верну тебя любой ценой! Ты всё равно простишь меня, потому что иначе я не смогу жить, я дышать без тебя не смогу! Как только понял там, на кухне, что ты можешь исчезнуть навсегда, что обязательно попробуешь это сделать, как только в глазки твои посмотрел и слёзы увидел, — понял: мой! Ты только мой! Я никому тебя не отдам! Ликси, Ликси, прошу! Будь со мной! Умоляю: просто будь со мной рядом! Я клянусь, что добьюсь тебя! Я ухаживать буду, я... Я всё для тебя сделаю, но вымолю твоё прощение! Только не уходи! Только вернись в лекарский дом! Я... Каждое слово альфы надевало лишнее звено на цепи, которые замедляли сознание и сковывали тело Феликса, он чувствовал, как слабеет его воля, как овладевает им сладкая истома и нехорошее, жаркое желание начинает палить где-то глубоко и... низко... Но ведь это неправильно! Нет! — Меня Чан не оставит! — замотал он головой, стараясь вырваться из томного омута этого шёпота. — Отпусти меня, Бин, отпусти! Ты не захотел быть со мной, когда я был рядом, спохватился, только когда потерял, а снова буду рядом — опять морозить будешь, вспомнив о том, что было! Не хочу! Бинни... Пусти меня! Пусти! Вышло моё время у вас! Никто не подошёл и не попросил остаться! — Он уже откровенно плакал, толкаясь под Чанбином и понимая, что не выбраться ему, пока альфа сам не отпустит. Оттого и были его слова такими жёсткими и решительными: — Ты всех разогнал, ты никому не дал возможности оставить меня у вас! И сам только и повторял, даже в течку, даже ухаживая, чтобы я уходил, чтобы оставил тебя! Я и оставил! Так что же ты здесь делаешь, альфа?! Зачем сейчас зовёшь, ведь знаешь ваши правила! Зачем манишь, зачем дразнишься теперь? Просто трахнуть ведь хочешь, да? В течку не стал, а теперь спохватился, да? Врёшь мне, врёшь! Бин... Отпусти меня! — Не отпущу! — услышал он глухое, словно дальний гром рычание. — Не отпущу никогда! И никому не отдам! Разогнал своих — разгоню всех, кто посмеет приблизиться! Попробуешь сбежать — за тобой побегу, заберу, верну! Пусть не сразу, но сделаю своим, слышишь? Будешь противиться, будет противиться Чан — уйду из стаи! За тобой пойду, лишь бы твоё прощение получить, а потом и тебя — всего тебя! Потому что ты мой, мой! Я столько смотрел на тебя, столько вдохнул твоего аромата, столько раз умирал, видя твои слёзы, и поднимался к небу, слыша твой смех! Да, я упустил тебя, да! Но больше — никогда! Только сейчас вижу, что был трусом, презренным трусом, а Минхо был прав! — Минхо всегда прав, — вдруг послышалось со стороны, и Феликс мгновенно облился алой волной стыда, поняв, что всё это время их сознание не было закрытым, а значит, и Джисон, и коварная сволочь Минхо всё слышали. — Убирайтесь! — внезапно яростно зарычал Чанбин, прижимая Феликса собой теснее к земле. — Уходите оба! — А чего ты орёшь! — Голос у Джисона был дрожащим, запыхавшимся, но говорил он, как и всегда, дерзко и зло. Однако тут же рядом бархатно заурчал Минхо: — Ну, ну, Джисон, прошу, не надо так... Пойдём, я тебе нашу деревню покажу, пойдём? — На что мне ваша деревня? — недовольно буркнул Джисон. Феликс, однако, видел, что Хан застыл на краю поляны и поглядывает на них с Чанбином в нерешительности. Очевидно, он не понимал, что ему делать: то ли кидаться на помощь замятому под альфу другу, то ли бежать подальше, чтобы не увидеть чего лишнего вслед за Минхо к деревне стаи Чана. И выглядел Хан при этом весьма помятым, взъерошенным, потрёпанным, но до странности радостно-возбуждённым. И золотые глаза его сияли так, что даже Феликсу с его не очень удобного места был виден шалый огонь в их чёрной глубине. — Встань с меня, бесстыжий! — прошипел Феликс Чанбину, начиная почему-то переживать уже за Джисона. Изловчившись, он цапнул альфу чуть пониже морды сбоку. — Да ладно, чего ты, — почти промурлыкал Минхо, — мы с Сонни уже уходим, я хочу его с Чаном познакомить. — Зачем? — растерялся Феликс. — Слушай, ты это... Даже не думай, слышишь? Чего это ты... — Да уберётесь вы или нет! — перебил его отчаянным рычанием Чанбин. — Ну же! — Ликси, тебе помочь? — всё же решился спросить Джисон, стряхивая одним движением со своей спины голову Минхо, который так и ластился к нему. — Ты как?.. Хочешь, я его отгоню? — Н-нет, — заикнувшись, пробормотал Феликс, — я сам разберусь. Джисон кивнул головой, развернулся и с независимым видом потрусил в сторону тропинки, ведущей в глубь земель, принадлежащих стае Чана. И Минхо, помахивая хвостом и вывалив счастливым щенком алый язык, довольно уркнул и последовал за ним.

***

Феликс с любовью провёл рукой по спинке кресла, потом по краю столешницы, оправил складочку на скатёрке, медленно окунул руку в кадушку с чистой водой, набрал горсть и отпил. Прикрыл от наслаждения глаза и выдохнул. Вода здесь была, конечно, просто потрясающей: сладковатая, свежая, разящая холодной чистотой... Может, вода всему виной? Тому, что он никак не может себе представить себя где-то в другом месте, где-то не здесь? Вода — или добродушная ухмылка Сынмина? Он, стоя у своего забора рядом с гордо поглядывающим по сторонам Хёнджином, провожал их с Чанбином глазами, когда они, проведя ночь под огромным деревом в разговорах и вылизываниях (откровенных Чанбина и робких Феликса), утром наконец-то добрались до деревни. Правда, пришли они с другого её конца, так что пришлось им в волчьем обличии трусить рядом прямо по главной улице к этому самому домику, который стал Феликсу таким родным? Вода — или счастливые лукавые глаза Уёна, который с откровенным "Догнал! Вернул! Ну, слава лесу!" с порога кинулся Феликсу на шею? И долго выпытывал у него подробности относительно "какого-то ужасно миленького омежки с резким высоким голосом". Того самого, которого, видимо, притянул из леса Минхо. — А потом этот сукин сын Ли, — продолжал, азартно щурясь, Уён, — затащил мальчишку к себе во двор, видимо, заставил обернуться, и теперь они там то переругиваются, то ржут, как кони, прямо с самого утра. А ещё этот щеночек что-то там такое приготовил, что аромат на полдеревни, все ходят по-за забором Минхо и облизываются! Первым порывом Ликса было немедленно бежать и спасать друга от вредного и похотливого альфы, но Уён фыркнул и остановил его, предупреждая, что он может помешать им, а не помочь. На растерянный взгляд Феликса он пояснил: — Понимаешь, Ликси, я ни разу не видел и не слышал, чтобы Минхо так богато и цветисто костерили на чём свет стоит, а он при этом лишь смеялся и ласково звал ругающегося омежку своим чёрным шёлковым солнышком. После этих слов они посмотрели друг на друга слегка оторопело и прыснули, не в силах сдерживаться. — Пропал Минхоша, — торжествующе сказал Уён. — А я так и знал, что омегу он себе найдёт того ещё! — Ну, судя по тому, что он всё же жив-здоров и на четырёх лапах, пропал и мой Сонни, — откликнулся Феликс, и они снова засмеялись. И таким милым и счастливым выглядел при этом Уён, так дружелюбно и ласково смотрел на Ликса, что тот в сотый раз порадовался, что вернулся. Да, может, и в этом причина... Или в игривой улыбке Сонхва, который пришёл вместе с Чаном, чтобы поздравить нового члена стаи и принёс огромный сладкий пирог. А в руках у вожака была ветвь берёзы с лентой — приглашение на его свадьбу с омегой Кан Есаном. И были они оба такими довольными, такими радостными, как будто Феликс, вернувшись, сделал им подарок какой. Кстати, в ответ на смущённое Ликсово: "А у меня и подарка нет..." Чан лишь засмеялся, потрепал его по волосам и сказал: — Ты сделал нам очень ценный подарок и так, омега Феликс Ли. Ты нам друга вернул. Мы его уже видели, как ты понимаешь, так что можем смело тебе сказать: спасибо за то, что теперь наш Чанбин снова похож на себя прежнего. — О, да, — засмеялся Сонхва, — теперь он снова ворчит и бесится не по делу, такой же дурной и... — Он умолк на миг и, ухмыльнувшись, закончил: — ...невероятно счастливый теперь ходит наш Со Чанбин! Чанбин... Может, это Чанбин? Феликс дрогнул, почуяв знакомый аромат так близко, что у него ослабели коленки и сжалось что-то чудесное в груди. Он повернулся и улыбнулся навстречу входящему в кухню Чанбину. Они замерли напротив друг друга, с восхищением оглядывая один другого. Чанбин, видно, принарядился, и в своей белоснежной рубахе с вышивкой по вороту и на рукавах и шнуровкой на груди, плотных синих штанах с широким кожаным поясом и щеголеватой жилетке с мехом по плечам выглядел просто невероятно притягательным. Его глаза сияли мягким восхищением, щёки немного зарумянились, а губы приоткрылись, обозначая восторженное "О". Ну, ещё бы: зря что ли Уён перерыл свой шкапчик в поисках самой соблазнительной... то есть самой красивой рубашки нежного лазоревого цвета и даже дал Феликсу красивую цветастую нитку-плетёнку на шею как украшение, которое теперь виднелось в разрезе рубахи и привлекало внимание к трогательно тонкой шее и ключицам. Нет, Ликс не сам это придумал, это сказал с видом знатока Джисон, который участвовал в сборах друга к вечеру. Они с Уёном приняли друг друга как-то сразу и накрепко, словно родственные души. И если бы у Феликса были силы, он бы, наверно, приревновал их обоих друг к другу, но он все силы потратил на переживания по поводу встречи с Чанбином этим вечером, так что просто молча принимал всё, что давали ему два его неугомонных друга. — Всё будет зашибись! — уверенно сказал Уён, поправляя ему пояс с красными нитями. — Ты просто охренеть какой красавчик у меня! — уверенно поддакнул Джисон и поправил складку на тёмно-синих штанах. — Не тушуйся и дай ему себя хотя бы поцеловать! Уён засмеялся, а Феликс, ахнув, быстро спровадил этих невыносимых щенков вон со двора. Но вот теперь, глядя на приоткрытые губы Чанбина, просто не имея сил оторвать от них взгляд, он думал, что вообще-то, может, Джисон был не так уж и не прав... И, может, это отразилось в его взгляде, а может, Чанбин был не таким уж и туповатым, как могло показаться, но он подошёл к застывшему Феликсу и осторожно, словно касался чего-то хрупкого, взял его за плечи, склонил голову набок и тихо сказал: — Ликси, ты... Ты такой красивый, такой нежный... Я так хочу тебя поцеловать... Можно?.. — Нет, — прошептал Феликс, не в силах говорить в голос, а сам снова опустил взгляд на губы Чанбина. — Нельзя. Мы едва начали... Рука Чанбина скользнула на его пояс, а вторая — за спину, прямо к затылку, и Феликс оказался в его плотных и таких восхитительно нежных и ароматных объятиях. — Как жаль... — прошептал Чанбин. — М? — Феликс метнулся взглядом вверх, чтобы поймать его взгляд, приподнимая брови и кладя дрожащие пальцы на крепкие плечи альфы. — Что?.. — Жаль, что твой альфа такой непослушный, — шепнул Чанбин и, склонившись, приник к его губам своими — горячими, уверенными, плотными... Сочными... Сладкими... "Выгоню! — взметнулось в голове Ликса паникой. — Прогоню и больше!.. Впрочем..." Но как же сладко было качаться на волнах нежности в объятиях этого альфы!.. "Впрочем, что же... — Невольно простонав, он поддался напору Чанбина, сжимавшего его всё крепче и целовавшего всё настойчивей, и разжал зубки. Тут же скользнувший в его рот язык он прихватил и вдруг сам стал посасывать его, зажмурив глаза от стыда, но не собираясь отпускать. — Что же... Он назвал меня перед всеми своим омегой, может, у них так принято — целоваться после этого? И кто я такой, чтобы нарушать правила закрытой стаи? Ах, как же сладко... А что непослушный — так это мы исправим... Как-нибудь позже... Возможно... Наверно... Может... быть..."