Тень от чёрного крыла

      Она нашла его по первой луне у тёмной широкой воды. Он был в объятьях у тихой смерти из-за тяжёлого ранения, и последовавшей за ним слабости. Но несмотря на это взирал по-прежнему опасно и недоверчиво. Тельце вытянулось из-за худобы, чёрные перья у запёкшейся раны поредели, когда он силился выкарабкаться из-под грузного мокрого ствола с помощью здорового крыла и лап.       Мора увидела его лишь мельком, наткнулась случайно, но пройти мимо чужого несчастья не посмела: отец её великим знахарем слыл, и один из заветов, что он оставил дочери, было помогать всякому в помощи нуждающемуся, вершить волю своего дара.       А особенно исцелять и почитать Их.       Море никогда не нравились Они: на её далёкой родине таких, как он, называли фоморами, чаще — риоганнами. На родине Такеши — их именовали тэнгу.       На её родине люди поклонялись земле, над которой они летали, на родине Такеши — их боялись и преследовали.       Это была одна из основных причин, почему Мора не позвала Такеши и не попросила помочь ей вытащить раненного Ворона из-под сваленного дерева. И ей пришлось справляться своими силами.       Вначале Мора медленно приблизилась к нему: под бдительным пронзительным взглядом опустилась на колени, прямо в мокрый холодный снег и, как и учил Отец, обратилась на древнем наречии.       — Повелитель, да приветствует вас ночь, да озарится путь ваш луной матери-Морриган, — Мора почтительно склонила голову, приложила кончики пальцев ко лбу, очертила в воздухе дугу — от своего лба вниз к сердцу в груди и от своей груди в сторону груди Ворона.       — Если позволите, для меня будет честью помочь вам… — голос её не дрогнул, но ресницы задрожали от морозной волны силы, прокатившей вдоль всего её тела. — Исцелить эти раны и искупить вину тех, кто вероломно нанёс их Вам.       Ворон не ответил ей, но в мрачной тишине, висящей между ними и нарушаемой лишь звуками бегущей воды ручья и шелестом высоких кленов, Море почудилось будто бы пронзающий всё её нутро взгляд — подозревающий, недоверительный, злой — стал чуть мягче.       Не смея терять миг чужой благосклонности, Мора направилась к дереву и последующие полчаса протянулись для неё столетиями: спилить часть веток, найти камни и крупный сук, дабы соорудить некое подобие рычага и приподнять толстый сырой ствол, едва-едва сместить с места неподъёмно-тяжёлый груз, снова спилить ветки…       Весь этот монотонный труд казался ей бесконечным: уже успело окончательно стемнеть, когда крупное тело птицы упало недвижным кулем ей в исцарапанные окоченевшие от холода руки. Мора с облегчением выдохнула, робко из-под ресниц оглядывая одеревеневшие крылья Ворона.       Ей следовало поспешить.

***

      Уже в доме у неё, отогретый, вымытый, с обработанными ранами, Ворон отказался от еды, лишь выпив воды. Затем он запрыгнул к ней на кровать в спальне и, свернувшись комочком между подушками уснул.       Мора погасила свет, чуть приоткрыла отъезжающую вбок стеклянную дверь, ведущую на террасу, и покинула Его, занявшись ужином.       Она провела остаток вечера до самой полночи в готовке самых богатых блюд из тех, что она могла себе позволить, и в итоге её скромный стол в одинокой малоуютной квартире ломился от горячих блюд: ароматный лосось в корочке из чили и лайма с чечевицей в йогурте был сервирован на овальном блюде, как и хамрог, ирландский куриный пирог с грибами, рядом в горшочках укрытыми стояли коддл и чамп, из десертов в изящных стеклянных вазочках были свежеиспечённые крамбл с творогом и вишней и пирожные безе с клубникой.       Устало потирая глаза, Мора бесшумно пробралась к кабинету Отца и открыла дверь потемневшим от времени ключом: после смерти отца она оставила комнату закрытой, испытывая болезненный укол от необходимости заходить в неё. Но сейчас ей нужен был ихор — у Отца хранилась небольшая запечатанная бутыль с незапамятных времён.       Достав из тайника необходимый свёрток, Мора свела брови к переносице, хмурясь, и с печалью в сверкнувших на миг изумрудных глазах оглядела неизменное убранство любимой обители её родителя. Крупный холст с изображением Морриган висел на стене прямо над письменным столом, и Мора невольно, недолгим взглядом проскользила по крыльям двух воронов Повелительницы, изображённых мрачными вестниками скорой жатвы — такова была судьба тех, кто служил этой грозной не знающей пощады богини…       Другая её ипостась — страсть, обличённая в форму прекрасной девушки — огневолосая волоокая королева, способная подчинить себе сердце любого мужчины…       Тихо вздохнув, Мора коротко кивнула портрету и выскользнула за пределы комнаты, запирая дверь на ключ.       Она немного посуетилась у зеркала в ванной, собирая лишь едва отросшие до плеч тёмные с рыжеватым-медным отблеском волосы в некое подобие низкого пучка: она не собиралась краситься или одеваться во что-то праздничное — её скромного платья с традиционной нашивкой трискеля как ей подумалось, было более чем достаточно, чтобы хотя бы создать видимость принадлежности к Культу.       Вдохнув и выдохнув Мора, постаравшись справиться с забившимся от волнения сердцем, тихо постучалась в дверь своей спальни.       — Войди, — приказал ей низкий ледяной голос, подобный рокоту далёких волн у серых скал её родного графства.       Мора покорно приоткрыла дверь, шагнув на порог спальни и без дозволения — по привычке — вскинула взгляд.       Он оказался именно такой, каким его описывали в древних легендах её клана: высокий и бледный как тисовое белое дерево, кожа — как поцелованная светом Луны иного мира, волосы — иссиня-чёрные, отливающие роковой сталью оперения ворона, и глаза…       Нет таких глаз ни у одного смертного или бессмертного.       И — верно — он был создан из Хаоса, чистым, незатронутым, пустым, чтобы потом его наполнить можно было. Он появился раньше жизни и смерти, и потому взгляд его делил их пополам. Мора смотрела в изумрудную колодезную глубину, и в миг ей не хотелось бояться, хотелось просто приблизиться, заглянуть сквозь вязь папоротников и шелест тысяч и тысяч листьев, дабы увидеть правду о всём нашем бренном земном мире.       Моргнув, дабы сбросить хоть часть прекрасного наваждения, она опустила взгляд ниже и заметила ту самую крохотную родинку под правым его глазом в виде четырёхлистного клевера — метка обречённого на успех.       Ха-ха, Мора, хочешь я расскажу тебе сказку? Встретились как-то на узеньком мосту Мудрость и Счастье. И был этот мост до того крохотный, что не разминуться было на нём — никак не пройти вдвоём. И взялись Счастье и Мудрость спорить: каждый из них начал доказывать, что он первый по мосту пройти должен, ибо важнее довлеет над человеческими судьбами…       Губы Ворона, обескровленные, но прекрасные, будто из жемчуга выточенные, едва-едва искривились к недовольстве — словно трещина вдоль перламутровых сворок прошла. Мора поспешила оборвать порочную тишину, только тут заметив, что смотрела на Повелителя непозволительно долго и также непозволительно долго и грубо молчала.       Что бы Отец за такую наглость ей бы сделал даже думать не хотелось…       — Я не знала какие блюда предпочитает Повелитель, потому взяла на себя смелость приготовить несколько на выбор. — торопливо негромко пробормотала Мора, сложила руки ладонями на юбку (перед собой на бёдра) и почтительно склонила голову, ожидая вердикта Ворона.       Тот не спешил облегчать её участь, мрачно взирая на неё с высоты своего немаленького роста: Мора спиной и дрожью, прострелившейся вдоль каждого позвонка ощущала его тяжёлый, непрозрачный и густой — что травянистый настой — взгляд.       Вот только от каких мыслей загустел его взгляд ей было неведомо…       — У тебя есть ихор? — раздался наконец над нею голос; ближе чем до этого, видимо Ворон всё же снизошёл до того, чтобы приблизиться к ней.       Мора едва бесшумно не выдохнула, но разогнуться из положения, в котором была, без разрешения не посмела: она едва не зарделась краской, замечая сквозь выпавшие из незамысловатой причёски прядки две обнажённые мужские ступни перед собой.       — Да, Повелитель. — прошептала Мора, силясь отогнать от себя мысль о том, что на Вороне не было ничего кроме полотенца, обмотанного вокруг бёдер; её пугала неуместность собственных фантазий и возможная реакция древнего создания, если бы он узнал о её непозволительном смущении.       "Мужайся, Мора! Ты должна вести себя достойно и почтительно во имя памяти твоего Отца!" мысленно приказала она себе на миг нахмурившись.       — Веди, — тем временем приказал ей Ворон.       Мора ещё раз кратко поклонилась — глубже прежнего, и, не посмев посмотреть на него, повернулась, послушно покидая спальню и направляясь на кухню.       В большой кухне, заполненной самыми ароматными запахами, Мора включила свет и проследовала к месту главы дома: там на серебряном подносе стояла заветная древняя бутыль и один хрустальный кубок до того изысканной работы, что, будучи маленькой девочкой и иногда замечая его в кабинете Отца, Мора не всегда была уверена, что он был создан человеческими руками.       Символы Сида на кромке у основания резной ножки и вовсе намекали на противоположное.       — Вот, мой… — не успела Мора обернуться к гордому духу и договорить, как он опередил её, стремительный как вихрь. — … Господин.       Блеснув жадным взглядом, Ворон усмехнулся, лёгким изящным движением подхватывая бутыль и без колебаний срывая с неё пробку, и запрокинул голову, тут же поднеся горлышко к влажным ярким губам.       Мора с пересохшими губами, полуиспуганно-полувожделенно наблюдала, как в незначительно малое количество крупных глотков он опустошал сосуд: острое сильно-выпирающее адамово яблоко резко двигалось вверх-вниз под бледной тонкой кожей, поднималась и опускалась грудная клетка — крепкая, с едва выпирающей клеткой рёбер, что вздымались как остовы разбившегося корабля, на сильной руке проступили голубоватые вены, когда он крепче сжал длинными тонкими пальцами основание бутыли.       Почти моментально опустошив сосуд, Ворон резко отнял горлышко от губ, с коих сорвался воистину нетерпеливый и раздосадованный выдох. Мора лишь на пару мгновений успела заметить на его губах рубиново-алое и тягучее… всего пару капель… прежде чем Ворон незамедлительно двинул языком, собирая остатки ихора и шумно-несдержанно сглотнул.       — У тебя есть ещё? — хоть ей и показалось, что голос его едва-едва потеплел и приобрел странноватые хриплые нотки, Мора тут же склонилась, невозмутимо отвечая:       — Нет, мой Господин.       Выражения его лица Мора не могла увидеть, однако раздражение, волнами прокатившееся от древнего, она вполне чётко уловила.       — Отужинай со мной.       Приказ оказался столь неожиданным, что Мора позабыв о правилах поведения вскинула голову, удивлённо-полувопросительно протянув:       — Господин..?       Потемневшие изумрудные глаза посмотрели с неожиданной усмешкой.       — Что, желаешь отказать?       — Ни в коем случае, Господин! — чуть ли не с благоговейным ужасом ответила она. — Просто это было очень…       — … неожиданно? — закончил Ворон за неё с ухмылкой.       Мора скромно кивнула, украдкой вновь осмотрев полуобнажённого мужчину из-под ресниц: перемены в его настроении были также внезапны и кардинальны, как перемены в ветре на открытой большой воде.       Впрочем, Мора странным образом почувствовала себя увереннее от его ухмылки: словно он поощрил её, сбросив на секунды свою мрачную очень тяжёлую ауру многолетнего духа теней. Старые предания умалчивали об этом: о том, как густел воздух рядом с такими, как он, как тяжело становилось хотя бы глотнуть чуть-чуть кислорода.       Решив не растрачивать чужую благосклонность попусту, Мора подала тарелку Ворону, и сама взяла вилку и лопатку, дабы наложить им разнообразной снеди, тем более, что от всех запахов, царящих на кухне, она невольно вспомнила, что последний раз она принимала пищу за завтраком рано утром, и потому есть ей захотелось нестерпимо.       Ворон не ограничился одним блюдом, нагромоздив себе всего да побольше, в то время, как Мора взяла себе только немного коддла и кусочек крамбла.       Трапеза их прошла в полном молчании, пока они оба не удовлетворили свой аппетит. И едва они закончили есть и пить, как Ворон, незамедлительно отложив прибор в сторону, обратился к ней.       — Какой дар ты хочешь взамен того, что помогла мне? — вопрос слетел с его языка легче перышка, но тёмный взгляд чёрных глаз блеснул остро и требовательно.       Почти опасно.       — Мне нечего просить у вас, Повелитель, — заученно проговорила Мора, склонив голову. — У меня есть дары, о которых я мечтала, а большего мне не нужно.       Чёрные раскосые глаза Ворона сощурились в совсем узкие щёлочки и стали похожи блеском своим на угольки в жаровне.       — Предлагаешь мне забрать у тебя какой-то дар? — высокомерно и холодно спросил он, закидывая ногу на ногу.       Мора на миг застыла, а после глаза её распахнулись от удивления и страха.       — Нет-нет, прошу вас, Повелитель! — в благоговейном ужасе почти зашептала она вновь поклонившись. — Я не это имела ввиду! Клянусь!       — Если… Если мне будет дозволено одно желание, — у Моры перехватило дыхание, она зажмурилась, вцепляясь мокрыми от пота пальцами в ткань своей юбки, и, прежде чем храбрость вконец покинула её, успела пролепетать: — Я хотела бы знать ваше имя, Господин.       Некоторое время в большой кухне стояла тишина, и Мора, прокляв себя тысячу раз, подняла взгляд, чтобы узнать выражение лица Ворона и что же её ждёт.       Горделивый профиль, упрямая линия челюсти и надменный взгляд, в котором застыли мерцающими осколками луны боль от утраты и оглушительная ярость.       — Идём со мной.       Мора на негнущихся ногах, с оморозевшими руками, покорно поднялась за ним из-за стола и последовала в свою спальню, залитую полуночным серебристым светом. Ворон остановился посреди её комнаты, и он всё ещё был также недоверчив и насторожен: Мора подумала невольно — скольких его сородичей перебили безжалостные "охотники на нечисть"? сколько раз его загоняли как дикого зверя, бросали в спину камни и проклятия, кричали, что он — демон? сколько раз он умирал в пламени, чтобы воскреснуть из воды?       — Я — последний в своём роде. — медленно проговорил он, и ледяной его голос звучал горячее, чем когда-либо до этого.       Мора вся обратилась вслух, видя, что он будто смотрел куда-то сквозь стекло широкого окна, сквозь тени преданий, пляшущих на стенах её фамильного поместья, сквозь лунные лучи, из которых великая Морриган вероятно и соткала этот мир…       — Ты желаешь знать моё имя, — продолжил он также сурово и печально, и от тона его и от хрупкого в своей обнажённости мыслей профиля у Моры дыхание застряло где-то в ветвях бронх внутри лёгких, не желая отдавать кислород своей владелице. — Это много, но ты его узнаешь. Однако ж взамен я попрошу у тебя ещё кое-что.       — Что угодно, мой Господин, — будто эхо отозвалась Мора, ощущая, как непривычно болезненно забилось сердце в её груди, набатом отдавая в ушах.       — Мне нужно исцелить себя, убрать последние трещины, но сам я сделать этого не могу, — тихо, но уверенно проговорил он, пленяя её доверчивый взгляд своим гипнотическим взором. — Мне нужны твои эмоции. Чтобы ты была близко — так близко, как это возможно. Нужен сосуд, в котором будет лишь любовь ко мне, — тогда я смогу повернуть пути магии, как мне угодно.       Ворон испытующе взирал на неё, не отводя глаз, и Мора смотрела в его глаза непозволительно долго и думала, каково это — любить Бога?       Он явно ждал её ответа — согласия или; будто бы она могла; отказа, — не двигаясь с места и по-птичьи склонив голову к одному плечу.       Мора робко подошла к нему совсем близко, вскинула голову, взглядом силясь найти подсказку в его лице, но лишь оббежала влажным томным взором прекрасные черты и блеск цитрина на дне изумрудных колодцев. И пока их взгляды, направленные друг на друга танцевали дивный танец разгорающейся страсти на мосту выстраиваемого доверия, его бледные губы — горячее десяти солнц — накрыли её полные и искусанные в жарком первобытном желании.       Они слились языками, губами, веки сами опустились на глаза, скрывая внешний мир и замыкая их двоих только лишь на друг друге, и в миг, когда они оторвались только лишь, чтобы перевести дыхание, её тёмные глаза встретились с его малахитовыми, и Мора прошептала:       — Как имя твоё? — ночь и лунный свет грозились стереть грань между мирами, но в руках этого полубога, она ощущала себя всемогущей.       — Сонхва. — разрезал ночной мрак и мир чёрно-белых лунных лучей и теней светлый звук его имени.       И Мора поклялась себе до самой Смерти вспоминать ту робкую тень улыбки, коснувшуюся его мраморного вечно-безжизненного лица, когда она бесстрашно вплела свои пальцы в чёрные волосы.       Чтобы ощутить у самой головы мягкие пёрышки.       Касание порождает касание — Сонхва толкнул её к постели в два движения подтягивая её на подушки и нависая над нею чёрной тенью согнувшегося ворона, что наконец схватил свою добычу.       Поцелуй обжёг губы непререкаемым заявлением, печатью собственничества, когда Сонхва придвинулся ближе к ней, задирая шелестящие полы длинной юбки: длинные тонкие пальцы костисто-загребуще сгребли её бедро поближе к его паху. Тонкая ткань её белья — ни разу не преграда для его желания, и дрожь одного возбуждённого существа накрыла другое.       Тело Сонхва горячее-горячее — нечеловечески-раскалённое; как лава; — Мора запоздало вспомнила, что у птиц температура выше чем у людей.       Завязки платья распутывались одна за другой, пока он не заставил Мору приподняться, спуская ненужные сейчас тряпки куда-то в темноту, предположительно возле их ложа.       Мора ощутила целую россыпь хищных укусов, прежде чем тихо, на грани слышимости, жалобно, простонала, стискивая чужие острые крепкие плечи своими пальчиками.       Сонхва обвёл тонкую кожу на её плече языком — широко, напористо, желая ощутить биение особо крупной артерии. И ему это удалось.       Тут же бритвенно-острые зубы впились в её плечо, и он жадно глотнул её крови: Мора распахнула было рот, однако не почувствовала боли, лишь сильную пульсацию в плече, да и в темноте её комнаты начали изгибаться и плясать серебряные нити — они пронизывали её, стены, все предметы и особенно много их клубилось в Сонхва.       "Я могу видеть пути магии!.." пронеслось в её голове, однако красочное откровение длилось совсем недолго: Сонхва сделав пару крупных глотков, медленно извлёк клыки из её раны, облизнув оставшийся на плече след, и картинка перед глазами Моры потускнела, прежде чем окончательно пропасть.       — Сейчас. — хрипло прошептал Сонхва ей на ухо, и Мора поняла, что он имел ввиду.       Он вторгся в её тело, не пожалел её, даже когда она всхлипнула, явно неготовая принять его полностью.       Сонхва дал ей лишь пару-тройку секунд, дабы привыкнуть к нему, а после, ещё раз зализав место недавнего укуса, начал мощные глубокие движения. Мора ощущала, как постепенно и неумолимо он проникал в неё, после давая ей мгновение роздыха: она тихонько застонала, зажмурив глаза и пальцами скользя по его лопаткам.       Сонхва мягко качнулся, поцелуями собирая солёную влагу с её век, но после возвысился над нею, и задвигался жёстко и быстро.       Мора ощутила резкую вспышку и, как словно бы, всё в ней, потянулось в низ живота — туда, где они соединялись. Сонхва припал к её шее, оставляя влажные тёплые поцелуи: изредка он открывал рот и острые зубы едва-едва касались её кожи, но каждый раз он сдерживался и не кусал её.       Зато длинные когтистые пальцы безжалостно клеймили грубой излишне сильной хваткой то её бока, то бёдра, то грудь — Сонхва словно раздирался между противоречиями, то ускоряясь и безжалостно тараня её до звёзд, вспыхивавших под мраком век, то замедлялся, замирая глубоко в ней и нежной невесомой лаской одаривая живот, ключицы, лодыжки...       Это чувство опасности пополам с мнимым спокойствием — контролируемого Хаоса, способного вмиг завладеть ею без остатка — вдруг очень понравилось Море.       В очередной раз попавшись в вихрь его непостоянного ритма, Мора ощутила сильную волну, приближающуюся и растущую в ней. В этот миг Сонхва лишь ускорился, настигая её горячее дыхание своим.       — Открой глаза, — это был уже не человеческий голос, но рык ненасытного зверя. — Открой глаза и взгляни на меня!..       И Мора распахнула свои глаза. Только лишь чтобы увидеть, как под белоснежной кожей его текли сплетаясь причудливыми завитками и кракелюрами потоки древней магии: Сонхва буквально светился изнутри, сила вырывалась сквозь кожу ледяным огнём, который однако не причинял ни ему самому, ни Море какой бы-то ни было вред.       Он поймал её блестящий глянцевый взгляд и его собственные глаза потемнели.       Мора успела лишь слегка приоткрыть рот, когда волна оглушительного удовольствия накрыла их двоих, совершенно сокрушая: Сонхва коротко прошептал что-то на незнакомом ей наречии и успел лишь вжаться губами в уголок её губ в подобии призрачного поцелуя...       Наслаждение запульсировало, распространяясь по телу, от места, где они всё ещё соединялись, и Мора впитывала его с восторгом и наступившей усталостью в каждой напряжённой до этого мышце.       Сонхва плавно выскользнул из её лона, ласково прикоснулся губами к её лодыжке, и плавно опустился на спину на подушки рядом. Он молчал. И на некоторое время тишина вернулась в небольшую уютную спальню, безмолвно обсуждая с лунным светом произошедшее.       Однако, тут, лёжа в постели, разморенная и расслабленная после страсти, Мора позволила себе крупицу любопытства.       — Ты будешь мстить им? — тихо прошептала она.       Сонхва остался недвижим и даже век не приподнял, размеренно вдыхая и выдыхая прохладный ночной воздух.       — Тем, кто ранил тебя, — решилась утонить Мора и с небольшим беспокойством оглядывая его лицо. — Тем людям, которых ты ненавидишь?       Сонхва не ответил ей, и когда уже казалось, что тишина между ними останется в эту ночь больше ненарушенной, он всё же разомкнул губы ради страшного признания:       — Боги не умеют истинно ни любить, ни ненавидеть. Чувства — удел смертных.       Мора невольно вздрогнула от равнодушия, растворенного в тоне его голоса.       Каково это, терять родных, близких, того, кто сросся с тобой телом и кровью, по вине кого-то, кого ты даже не можешь возненавидеть? Какого не иметь возможности оплакивать их хотя бы изредка?..       Мора, не имея сил противиться, ласково приложила свою ладонь к его щеке, безутешно и безнадёжно силясь передать хотя бы каплю собственных чувств — вложить их в жест, даже если он этот жест не смог бы понять.       Сонхва вопреки её ожиданиям не отскочил в отвращении, а лишь смежил веки — чёрные пышные ресницы защекотали её кожу прикосновением нежнее крыльев бабочки и влагой, более солёной, чем слёзы великого океана.       Но затем, неожиданно распахнув глаза и встрепенувшись, он вдруг вскочил с её постели, едва ли не со страхом посмотрев на неё. Мора приподнялась на локте, с недоумением, уже желая осторожно спросить, как увидела его взгляд.       И это был взгляд, полный непринятия.       Длинные тонкие пальцы зарылись в чёрные шёлковые волосы, стискивая пёрышки, растущие у самой головы в небрежном сильном жесте.       — Мне нужно уйти, — хрипло, но резко обрубил Сонхва и оглядел её уже другим, совсем холодным и отрешённым взором. — Я ухожу.       Мора открыла было рот, но потом заметила что-то на дне его глаз и поняла — он не передумает, он уже всё решил.       А потому вздохнув она только прикрыла глаза, тут же незаметно провалившись в тяжёлый сон без сновидений.       И когда утром она открыла глаза, ничего не напомнило ей о ночном госте, кроме оставшихся на столе блюд, да пары чёрных отливающих сталью пёрышек на второй подушке её двуспальной кровати…

***

      Время шло своим чередом, Мора не забывала о той встрече с риоганном, но и не стремилась найти для себя какие-то ответы.       Однако в один день она всё же получила кое-что ещё — Обещание.       Выходя утром на веранду, Мора обнаружила на перилах напротив одного из окон спальни небольшую картонную коробочку.       Внутри оказались серёжки в форме звёздочек с длинными подвесками. Серебряные.       По крайней мере, Мора могла так охарактеризовать их цвет: из какого они были изготовлены металла, она даже не представляла.       Лишь крохотные камешки внутри контура звёзд намекали своим сверкающим ослепительством, что они похитили искру лунного света…       В то утро заворожённо рассматривая их, Мора поняла, что у неё наконец будет что обсудить.       А ещё она заметила пару серебристых перьев и отдалённое угуканье из куста шиповника, и, сходив за секатором, принялась за работу.       Ким Хонджун — та самая сипуха с серебристым оперением, которую ей посчастливилось вытащить из куста шиповника, — оказался весьма и весьма приятным собеседником: настолько, что Мора даже несколько раз заговаривала с ним о Сонхва. И это приносило ей немного долгожданного облегчения.       Хонджун не спешил убегать куда-то из их крохотного городка, куда его занесла непростая судьба, и спокойно приживался среди местных: он показывал детишкам фокусы, по ночам обращался облетая её сад, умел лечить животных, просто погладив их, и все порезы на нём затягивались прямо на глазах — в общем был местной знаменитостью. Со временем он даже сблизился с Норой — приятельницей Моры из пекарни.       Хонджун ухаживал за ней, начал ходить на свидания, и Мора всё чаще стала замечать перемены в нём: вначале незначительные — ну, выпадет пара перьев, ну не полетает ночью, танцуя с лунным светом, — ну так и что?       Но затем, он перестал показывать ребятишкам фокусы, оставив лишь самые простые, где требовалась мало-мальски ловкость рук, он больше не мог лечить животных, а в один день помогая ей нарезать рыбу он порезался… и Мора пошла за аптечкой, потому что порез на руке Хонджуна не затянулся.       В тот день Мора поняла, почему на самом деле Сонхва ушёл.       В ту ночь, она поднялась на крышу, чтобы, как и во многие ночи её беззаботного радостного детства, посмотреть в прошлое.       Мора сидела на крыше глядя в усыпанное звёздами ночное небо и думала о том, каким был мир древних богов и фомор десятки и сотни тысяч лет назад, когда первый человек только-только ступал по земле, ещё не зная, какое будущее уготовано ему.       И когда по небосклону прокатилась падая яркая бледно-голубая звезда, Мора пожелала, смежив веки, чтобы сказка осталась жива, чтобы древняя магия продолжала жить и чтобы Сонхва сохранил то, что так дорого ему, во что бы то ни стало.

***

      Время шло, но Мора не отчаивалась и принимала все благосклонные и не очень события в своей линии Судьбы с должным упорством.       И с десятой весной её ожидания вознаградились.       — Хвасон! Хвасон, не убегай далеко!..       Юный черноволосый мальчишка с большими изумрудными глазами с детской любознательностью разглядывал стрекозу у калитки, когда увидел, как из леса появилась высокая худощавая фигура путника.       — Мам-мам! — он подбежал к ней, дёргая за полу юбки. — А кто это?..       Мора неверяще, со слезами, навернувшимися на глаза, смотрела не моргая, не отводя взгляда и прикрыв рот ладонью, и едва успела шепнуть ответ Их сыну, с улыбкой встречая нежданного гостя.       — Ты… надолго?       — Теперь — навсегда.       Мора улыбнулась, и всё же бросилась в горячие — но теперь уже такие человеческие — объятья.       Истинно верно, говорил её Отец:

Старый ворон не каркает даром — либо было что, либо будет что.