Панацея/изменено

Раздражает, что из-за очередной непонятной прихоти Евстигнеева мне приходится таскаться с подружкой его очередной пассии. Однако, с ликующим чувством справедливости, какое возникло после быстрого разговора с директором Бурлеска, я подхожу к столику, за которым сидят мой друг и подруга горе-знакомой, с которой не так давно я имел честь рассориться. Может, я и сказал лишнее, но с чего бы мне молчать, если речь идёт о маленькой девочке? Очень хорошей на первый взгляд, между прочим. — Где тебя носило все это время? — сразу же врывается в разговор Ваня, на что получает мой не самый добрый взгляд. Заваливаюсь на кожаное кресло и подзываю официантку, чтобы та налила мне чего-нибудь выпить. Девушка ярко мне улыбается, в некоторой степени смущается, но старается вести себя твёрдо. А затем уходит с грацией стриптизерши за моим заказом. — И ты не видел Ди? Она сказала, что отойдёт выпить, а ее уже долго нет, — подхватывает Ваню Лиза, когда понимает, что отвечать на заданный вопрос я не тороплюсь. Ну, а что я могу, собственно, сказать? Отвозил твою подругу-пьяницу домой, иначе бы ее трахнул бармен? Нет, конечно, можно выдать нечто подобное, но тогда разговор ничем хорошим не закончится. Лиза включает телефон, видимо проверяя уведомления, а затем с некой досадой отбрасывает его на кресло рядом с собой. — Она и выпила, — неприветливо все-таки отвечаю я. Последние два дня выдались не на шутку сумасшедшими, отчего усталость накапливалась с неумолимой силой. Откидываюсь на спинку кожаного дивана и запрокидываю голову, пытаясь избавить себя от ненужных мыслей о случившемся. Заебывает, что каждый новый день преподносит мне новые сраные испытания. — С ней все хорошо? — краем глаза вижу, как Лиза поднимается с дивана и смотрит по сторонам, но после моего короткого «Да» успокаивается. — Так и где она? — выжидающе спрашивает девушка, не отрывая от меня взгляд. — Дома. — Из тебя надо все клешнями доставать, что ли? Объясни нормально, где Диана, и хватит строить из себя не пойми что. Этот истерический голос начинает задалбывать. Я поднимаю голову и наигранно улыбаюсь Лизе, а затем иронизирую, потому что другого сделать не могу: — Твоя дражайшая подруга напилась и сейчас приходит в себя дома. Ее никто не заставлял пить, но ей захотелось. Нас это вообще ебать не должно. — На ней младшая сестра, какую херню ты несёшь? — тут же взъелась на меня подруга «второй Каренины». Как же меня заебали этот тон и неуважительное отношение. Ещё и игнорировать их не могу, ведь эта Лиза — новая подружка Евстигнеева. Остаётся разве что сидеть в доме и развлекать себя самому, пока он устраивает себе личную жизнь. Так себе перспектива, если честно. — Сама виновата, разве нет? Она могла пойти домой, но решила напиться. И вот итог. — Мирон, ты же знаешь ее ситуацию. Нахуй так говорить? — подключается Ваня. Ему ли не все равно? Ради Лизы решил побыть добросовестным знакомым? — Знаю, но было бы куда лучше, если бы Лина жила отдельно от неё. Действительно, какая жизнь может быть рядом с такой девушкой? Дети всегда равняются на старших, а тут старшая сестра, которая только и делает, что пьёт. Не глупо ли защищать ее и говорить, что ей тяжело, если девочка также страдает? — Может будешь фильтровать то, что говоришь? — сощуренный взгляд никак не хочет покидать моего лица, — Ди — отличная сестра, она все делает ради Лины. И скажи мне тогда, пожалуйста, будь ты на ее месте, не начал бы также успокаивать себя? Сам же сейчас сидишь и бухаешь, а ей, которая работает и учиться, нельзя расслабиться? Ваня кладёт на ее плечо руку, и я вижу, как она сжимает его и тянет ближе к себе, но Лиза настойчиво сидит в позе и прожигает меня взглядом, будто я сделал что-то в высшей степени ужасное. — Она права, Мирон, — поддакивает Ваня. Лиза мгновенно меняется в лице, когда экран ее телефона загорается ярким белым светом. Она с минуту смотрит в него и печатает кому-то сообщение, а затем спокойно, на выдохе говорит: — Ди в норме, только чувствует себя ужасно. Я отойду, позвоню родителям, чтобы они забрали Лину из садика, и вернусь, — обращается она уже только к Ване и уходит на выход. — Заебали вы уже меня, — досадно тяну я и прячу голову за руками, потому что та решила резко разболеться. — Что произошло то у вас? Нормально же вчера вроде сидели, — заводит разговор Ваня. Говорить ничего не хочется, но стыд все равно берет верх, и теперь мне начинает казаться, что я взаправду наговорил много лишнего. Ну что теперь поделать то? Какая разница, если слова, брошенные в злости, уже не вернуть? — Ее накачали какой-то херней. — А какое отношение это имеет к тому, что ты сейчас говорил? — Совершенно прямое. Нельзя быть таким рассеянным и доверчивым человеком, если ты следишь за маленьким ребёнком. — В отцы решил заделаться? — вполне серьезно вопрошает Ваня, но все равно вызывает у меня слабую никудышную улыбку. В последнее время он часто мне об этом говорит, но всерьёз воспринимать подобные высказывания было ни к чему. Будет ложью сказать, что я не думаю о собственной семье, но о какой семье может идти речь, если я буду точно таким же родителем, как и эта Диана. Конечно, я утрирую и понимаю, что она не такая плохая, какой я себе ее представляю… или насильно заставляю себя это делать. — Ну, как минимум, глядя на Лину, мне не хочется находиться от неё, как можно дальше, — пожав плечами, выпиваю до дна принесённый официанткой шот и решаю больше не пить. Вроде бы сам осуждаю Диану, что она пьёт, а сам занимаюсь тем же. Несостыковки получаются. — Потому что она воспитана хорошо. И заслуга эта не только ее родителей, но и Дианы. За три года она с легкостью могла отбиться от рук, а в действительности девочка очень спокойная. Может Диана всё-таки не так плоха, как ты думаешь? — говорит так, будто пытается донести до меня какую-то невъебенно светлую мысль, но выходит не очень. Я и сам прекрасно понимаю, что осекся и виноват перед этой Дианой, о которой я ничего не знаю, но все же. — Может и не так плоха, — на отвали отвечаю я, но все же соглашаясь. — То-то, — вторит Ваня уже пьяным голосом и кивает головой, в подтверждение своих слов, а через пару минут молчания спрашивает, нацепив на себя улыбку, — Лиза вроде ничего такая. И умная и уморительная до пизды. — Получше подружки своей будет, — недовольно отвечаю я и складываю руки на груди. Эмоции хлещут через край, честное, сука, слово, и ладно, если бы положительные, так ведь нет, одна гниль так и норовит вылезти из меня в любой момент. Наконец возвращается Лиза, и я окончательно понимаю, что в этой компании места мне нет. Сидеть рядом с лобызающейся парочкой мне никак не хочется, посему я решаю уехать из Бурлеска и тоже провести ночь в компании какой-нибудь девушки. Ну а что, могу себе позволить. Раз у Евстигнеева любовная хрень появилась, то почему я не могу потрахаться с кем-нибудь, чтобы скучно не было? Лиза шепчет Ване на ухо, а затем они оба устремляют свой взор на меня: у одного в зрачках играют чертята, у другой взгляд сочувствующий и виноватый. — Мирон, слушай, — начинает друг откуда-то издалека, и я понимаю, что творится полная муть. Ну не могут от меня отстать просто так, блять, — Давай мы поговорим с ним одни, ладно? — спрашивает он Лизу, и та послушно кивает и отходит от нашего столика. В напряжении держат, засранцы. — Что вам опять надо? — хрипловато спрашиваю я. — Ты же у нас резко стал добросовестным человеком, тогда помоги Лизе. Ей скоро ехать на смену, а ее родители работают допоздна — Лину забрать некому. Я бы и сам съездил, но мне с отцом тоже встретиться надо сегодня. — Это мы так приехали развеяться, да? — саркастически интересуюсь я, не забывая натянуть самую слащавую улыбку. — Сам же сказал, что девочка славная… — Ни до одной из них мне нет дела, Вань. Да, съездить к ней съездили, бухнули, но не больше. Я не собираюсь заниматься херней и тратить время на левых людей. — Это элементарная помощь. — И альтруистом я не заделывался, чтобы помогать, — перебиваю я его, — понимаю, что ей может быть плохо, но я к этому никакого отношения не имею. Не хочу тебя расстраивать, но и ты тоже. У тебя вроде как непонятки с Лизой, а не с Дианой, тогда чего ты так носишься с ней? — Потому что мне ее жалко, Мирон, — Ваня ставит на столик тумблер и облокачивается на него руками, наклоняясь ближе ко мне, — Лиза рассказала, что было все эти три года. Дерьма было дохуя, поверь. И даже если она бухает, то это не делает из неё плохого человека. Да и сам подумай: лишиться родителей в восемнадцать и воспитывать сестру с такого возраста самостоятельно. Кто бы не начал пить после такого? — Повторюсь, это не мои проблемы. Я хочу уйти, но Ваня продолжает говорить, чем заставляет меня сесть на диван обратно. Не без тяжёлого громкого вздоха и поджатых губ, разумеется. — Неужели сегодня ночью она тебе ничего не говорила? Вы проторчали на балконе порядка двух часов и сидели молчали, что ли? — С ней было тяжело, — честно говорю я, потому что скрывать тот факт, что с Дианой хоть и было интересно поговорить, но постоянно видеть, как ей плохо, было невыносимо. Вчера я понял, почему же мы всё-таки с ней познакомились в тот вечер. Говорят же, что ебанутые видят ебанутых, так и у нас случилось. Только в нашем случае мне было херово, ей было херово, так все и началось. А видеть человека, который понимает, что ты испытываешь, сложно, потому что осознаёшь, что ему приходилось переживать тоже самое, что и тебе. И нет той легкости бытия, отвлеченности от собственных терзаний. Есть только гнёт, который нас объединяет и от которого нет шанса на спасение. — Тем не менее вы говорили, — настойчиво возвращает диалог в нужное русло он. — Ладно, что ты хочешь услышать? Да, она умная девка, хоть я и не понимаю, где она находит время на учебу. Интересная и все остальное, но дерьма в ней тоже хоть отбавляй. Меня выворачивает наизнанку при виде ее, а я сам толком не понимаю почему. Не пошло у нас с ней общение, к вашему с Лизой глубочайшему сожалению, но что уже поделать? — Выворачивает, потому что видишь в ней себя? Ваня ловит на себе мой удивлённый взгляд. Знает, гад, меня как облупленного, и даже сейчас не стесняется вставить свои пять копеек, преднамеренно задев за больное. — Пусть будет так, если тебе от этого станет легче, — сдаюсь я и отмахиваюсь от него рукой, как от назойливой мухи. Хотя, если так подумать, то Евстигнеев и был ею. — Мирон, одна просьба. Разве Диана не заслужила, чтобы ей помогли?

***

Если честно, я так и не понял, каким хуем оказался у входа в детский сад. То ли Евстигнеев меня заговорил, то ли совесть во мне разыгралась. Хер его знает. Лиза сказала, что группа Лины будет гулять на заднем дворе на площадке, а воспитателя она предупредила, что заберёт девочку ее дальний родственник. Пиздеж, что надо. Ввожу код от ворот и иду мимо трехэтажного небольшого здания, раскрашенного в разные цвета. Толпа детей бегает по площадке, они все хором верещат и носятся, кто где. Увидев меня, женщина в возрасте не спеша идёт мне навстречу с приветливой улыбкой. Видать, ждала, пока Лину заберут домой. — Здравствуйте. Вы, наверное, дядя Лины Авдеевой? — заинтересованно вопрошает женщина. — Да, — коротко и ясно. — Лина, за тобой пришли! — кричит она в сторону площадки. Я делаю тоже самое, выискивая среди малолеток макушку девочки. И вот она наконец поворачивается — вся красная и растрепанная — и бежит к нам с яркой улыбкой. Не могу не улыбнуться ей в ответ. Хорошая девочка, ничего не скажешь. — Забирайте ее уже. Весь день мне сегодня трещала без устали, видать, о вас. В красках мне все рассказывала и ни на минуту не успокаивалась, — воспитатель напоследок поправляет на Лине куртку. — До свидания. Лина вторит мне и неуверенно идёт рядом со мной на выход из сада. Не знаю, что мне делать. За руку ее взять, чтобы не убежала, или сказать ей что-нибудь? Я с детьми толком не общался никогда. — А Ди где? — любопытствует девочка и поднимает на меня зелёные глаза. Удивительно, как они похожи с Дианой. — Ждёт тебя дома. — А почему вы за мной пришли? Ди сказала, что вы больше не придёте к нам, — надув губы, бурчит она себе под нос. — Я помогаю ей. Мы выходим из сада, и я иду к парковке, пока Лина идёт совсем в другую сторону. — Нам в машину, — сказав это, протягиваю Лине руку, и она бежит ко мне, хватая ее, — Вы пешком обычно домой ходите? — Теперь да. Раньше меня папа забирал на машине, но теперь, когда он с мамой уехал на остров, мы ходим с Ди пешком. Долго думаю, куда ее посадить. Детского сиденья у меня нет, так что делать то? — Поедешь со мной спереди? — спрашиваю я Лину, и та мне кивает. Усаживаю ее вперёд и пристегиваю, проверяя ремни. Если угроблю чужого ребёнка, будет просто фантастика. По пути к водительской стороне не забываю проматериться на ситуацию, но со спокойным настроем уже сажусь в машину, дабы не спугнуть ребёнка. — А вы правда больше не придёте к нам? — Мне скоро уезжать надо будет, так что да. — Жалко, — грустно произносит Лина и переводит взгляд на окно, — Папа тоже разрешал мне ездить с ним спереди. Он ещё включал мне разные песни всегда. — Слушай, я хотел тебя спросить. Тебе хорошо живётся с Дианой? А почему я не могу задать вполне логичный вопрос? Он меня целый день мучает, могу себе позволить узнать все из уст самого надежного источника. — Да! Она разрешает мне есть много-много сладкого! — смеётся девочка, а я вместе с ней, — А ещё она учит меня писать и английскому. Вот спроси у меня, как будет «доброе утро». — Ну и как же будет по-английски «доброе утро»? — сценически подыгрываю я Лине. — Good morning! — радостно отвечает она и смотрит на меня сверкающими глазами. — Да ты можешь смело ехать в Англию. — Ди говорит, что, раз у неё не получилось поехать в Англию, то она отправит туда меня. Но для этого надо проучиться ещё де-е-е-сять лет в школе. Это так много… — Она правда сказала, что сделает это? — без сарказма вопрошаю я, потому что подобные выражения никак не укладываются в голове. — Да. Ей надо только денег накопить, и я поеду. И на плавание в следующем году пойду, если Ди разрешит мне. Но, я думаю, она разрешит. — Повезло тебе с сестрой, да? — Конечно! — в секунду Лина замолкла и удручённо и расстроенно посмотрела на свои руки, ковыряя ногти. — Что-то случилось? — Только она грустит часто. И спать заставляет меня идти рано, а сама сидит ещё долго. — Тебя это расстраивает? — Да, я не хочу, чтобы Ди грустила, — из уст ребёнка ответ звучит печально и обреченно. Оставшуюся дорогу Лина молчит и смотрит в окно, не говоря мне ни слова. Мы приезжаем достаточно быстро — как ни крути, сад находится недалеко от дома. Остаётся навернуть пару кругов во дворах, позлиться на водителей, которые не умеют ездить и найти место на парковке. Не знаю, стоит ли мне вообще подниматься в квартиру. Может, довести Лину до дверей, а самому уйти? Пусть Диана сидит гадает, кто привёз ее сестру домой. Однако, я понимаю, что поступить я так не могу. Раз Евстигнеев, зараза, отрывается по полной, то может и мне что-нибудь светит? Вообще, я собирался пойти в бар, а том, как всем известно, много хорошеньких девушек, с которыми можно также хорошо провести время. Культурный досуг, так сказать. Но, сука, вместо этого я, как идиот, веду малявку домой. Кому расскажи — не поверят. Мы выходим из машины. Беру Лину за руку, чтобы не бегала по дороге, и мы идём к подъезду. Ее руки ужасно холодные, посему пытаюсь их хоть немного согреть, пока мы не доходим до квартиры. Кажется, что зелёные, обшарпанные стены подъезда стали мне уже родными. Столько времени в них провёл — не счесть. Дверь аккуратно открывается, но Диана показываться на глаза не торопится. Мы переглядываемся с Линой, немного удивленной, и она открывает дверь нараспашку и забегает в квартиру, по пути снимая с себя куртку и шапку. — Ди! — кричит она. Я захожу следом, потому что считаю своим долгом лично передать Лину в руки ее сестре. Я ведь человек ответственный, как никак. Диана впадает в ступор сразу, как видит меня в коридоре, посему говорю ей максимально ненавязчиво и серьезно, будто сложившаяся ситуация не кажется мне неловкой: — Лиза попросила привести Лину домой. Ее родители заняты были. Нос снова щекочет сладкий запах не то фруктов, не то ягод. Выглядывая из коридора в гостиную, замечаю, что комната убрана. На столе по-прежнему стоит ноутбук и валяется груда бумаг и тетрадей. А Диана… выглядит до ужаса уставшей. Мешки под глазами и недобрый взгляд предают ей ещё большие черты измученного человека, который, видимо, забыл, что такое «сон». Или «отдых». Закрадывается мысль, что ей наверняка нехорошо после бара, из-за чего общее состояние в разы усугубилось. — Можешь идти, — тихо отвечает она и переключает внимание на Лину. Некоторое время я стою на месте и пялюсь на спину Дианы, потому что несказанные ей слова дают острастку вырваться наружу. Она что-то печатает на ноутбуке, пишет заметки в тетради — учится наверное. Или работает. — Ладно, знаешь что? — решаюсь я на разговор и захожу в гостиную, не удосужившись даже снять куртку. Да и хер с ним, не самое важное сейчас, — Я не привык молчать, если хочу высказаться по поводу ситуации. Возможно, я наговорил тебе лишнего, потому что забыл, что ты мне рассказывала вчера вечером, а может просто не слушал тебя. Не знаю. Но что-то точно заставило меня ехать за три пизды до твоей сестры и отвозить ее домой, хотя, если честно, ни ты, ни она меня ебать не должны. Но я сделал это. Почему? Хер знает, наверное, потому что мне стыдно за ту херню, которую я сказал, и решил отплатить тебе чем-нибудь хорошим. Но свою вину я тоже умею признавать и понимаю, что в данном случае я проебался. Поэтому извини. — Перестань, — утомлённо просит Диана и не без толики укора во взгляде осекает мои действия, — Мне не нужны твои извинения. — Значит, накинулась на меня в машине ты по другой причине? — Нет. Просто… — тяжёлый вздох срывается с ее губ, которые она незамедлительно облизывает и кусает, — Мне было обидно. Вот и все. Потому что человек, который ничего обо мне не знает, решил влезть в мою жизнь и учить меня, как правильно воспитывать сестру. Тебе не кажется, что ты переборщил? — Я же сказал, что признаю свою вину. — А ты хоть понимаешь, что именно сказал плохого? Если это извинения из разряда «попросить прощение просто потому что», то мне они не нужны. И жалеть меня не нужно. Я тебе уже все сказала по этому поводу в машине. — Ладно, слушай, давай говорить честно. Мы будем пересекаться, так или иначе, — хочешь ты этого или нет. У тех двоих все так быстро завертелось, что даже не верится, но факт остаётся фактом. Ты можешь избегать меня, не разговаривать со мной или что там ещё девушки делают, чтобы показать, что их чувство собственного достоинства задето. Но вечно бегать у тебя не получится. Самой же быстро надоест. Так что легче откатиться назад на пару часов, чтобы не ебать друг другу мозги. — Ты эгоист, в этом проблема. А ещё ты считаешь себя лучше и выше остальных… хотя, по факту, от меня ты ничем не отличаешься даже. — Проблема не в том, что я эгоист, а в том, что ты сама сказала. Я замечательно помню, почему подсел тогда к тебе в баре, а ты? Помнишь, почему позвала? Все же снимаю кроссовки и скидываю куртку на спинку дивана, потому что становится душно. — Потому что мне стало тебя жалко, — как можно ядовитее процедила Диана, пока выражение ее лицо искажала тень вины, — Вот и все. Ты сидел весь такой несчастный, убитый горем, хер знает из-за чего. И мне в голову пришла гениальная мысль: «а ведь ему тоже плохо. Вау, у нас с ним много общего, блять». Но не тут то было. Потому что с тобой невозможно разговаривать, когда у тебя появляется мания величия. — Зато ты у нас эталон порядочности и бесстрастия, — язвлю, скривившись в улыбке, — Никогда и ни за что не даёшь волю эмоциям, руководствуешься логикой, апеллируешь разумом. Повезло быть тобой, да? — Вот об этом я и говорю. Ты не можешь успокоиться и принять тот факт, что являешься самым обыкновенным кретином. А ещё, Мирон Янович, вы не можете отстать от меня. Как интересно получается, что обстоятельства постоянно играют вам на руку: то фотка паспорта, то фанаты, то Лина. У тебя нехватка внимания? Или навязчивое желание играть на моих нервах? Усмехаюсь ее словам, потому что большей глупости в своей жизни ещё не слышал. Насмешила, блять. — Хочешь правду? А? Не смеши меня и не обольщайся на свой счёт. Единственное, что я испытываю — это «навязчивое желание» быть в курсе, все ли с тобой нормально. — глаза моей «приятной» собеседницы раскрываются от праведного удивления, и она смотрит на меня своими раскрасневшимися зелёными глазами, не моргая, отчего мне становится жалко ее еще сильнее, — Посмотри на себя в зеркало. А потом посмотри на меня. Ты дура, если скажешь, что ничего там не видишь. Я смотрю на тебя и вижу себя. Тоже самое видишь и ты. И ты не можешь сдержаться, чтобы не нагрубить мне, ровно также, как это не могу сделать я. — Не сходи с темы. Моим отцом решил стать на досуге, что ли? — Думаешь, мне хочется, чтобы кто-то умер от передозировки? Я проявил к вам каплю сочувствия, чего не стоило делать. И вот к чему это привело. Но, как я уже сказал, мой проеб, что я решил поучить тебя жизни. — Я не знаю, чего ты хочешь. Ты то нормальный, то становишься ублюдком, которого невозможно терпеть. Не проецируй свою жизнь на мою. Если я сдохну, ещё не значит, что и ты следом за мной под землю загремишь. Диана замолчала, да и я больше не хотел говорить. Она будто читала мои мысли, и после слов: — Пошли покурим, — мы вышли на незастеклённый балкон. В голову мгновенно ударили воспоминания о прошедшей ночи. Тогда было неплохо, в отличие от данного момента. Порывистый ветер обдувал каждый сантиметр тела, и на мгновение меня пробрал ужаснейший холод, который вскоре отступил. Диана села на пол, скрестив ноги, и облокотилась на декоративную подушку. Для удобства, похоже. — Чего стоишь, как идиот? Или слишком гордый, чтобы сесть рядом? Блять, она говорила это так, будто берет меня на слабо. Ни за что на свете не позволю малолетке так со мной разговаривать. Точнее, в следующий раз точно не позволю, а то сейчас мне было так похуй на все эти завуалированные — или же нет — подъебы. Из принципа сажусь рядом. Даже вытаскиваю из-под спины Дианы подушку, чтобы забрать ее себе. Девушка шикает на меня, но возмущения оставляет при себе, что меня не на шутку и удивляет и радует одновременно. Курим мы в тишине. Но не в полном спокойствии, разумеется. Длинные пряди рыжих волос моей не самой уравновешенной собеседницы лезут мне в лицо из-за временами резкого студёного ветра. Диана вроде бы пыталась их убирать, но выходило плохо — сигарету все-таки приходилось держать подальше от себя, чтобы не подпалить чужие волосы. Я смотрел через решетку балкона на соседний дом, в котором потихоньку начал зажигаться свет. Сумерки давно спустились на Землю, и теперь улицы были окутаны мраком. Постепенно дыхание после разговора начало восстанавливаться, руки перестали сжиматься в кулаки, тело бросило затею напрягать каждую мышцу от злости и возмущения. С Дианой произошло тоже самое — я не могу сказать наверняка, ведь смотреть на неё в упор было неудобно, но по тихим вдохам было ясно, что спокойствие одержало верх над гневом. Впервые за те два дня, что мы были в Москве, мне стало по-настоящему хорошо — букет из безразличия, ноющего чувства тоски и светлой печали, удрученности и неосязаемой, но хорошо ощутимой возвышенности. Я поворачиваю голову вправо, чтобы посмотреть на Диану. Сами по себе, планы поехать в бар изменяются на планы остаться на этом балконе и провести всю свою оставшуюся жизнь здесь — на жёстком холодном полу, когда кроме холода и сигарет больше ничего нет.