Осенний бред

      Капля ползет по холодному стеклу полупрозрачным червячком. Промозглый сентябрь длится целую вечность, весь город поглотил трупно-белый туман. В аудитории с улицы прохладно и сыро, не спасет ни шерстяной свитер, ни кожаная куртка. Близится вечер, в нашем углу темновато. Элин расчесывает мои волосы пальцами, и от нее пахнет мылом и розмарином. Последняя пара, органическая химия. Факультатив, необязателен, но я все равно пошел. Хорошо снова стать студентом. Второе образование — второй выбор, и он сделан на взрослую голову.       Тонкие девичьи пальцы прогоняют боль. Виски ноют, а перерыв все длится и длится. Улыбка у Элин красивая. Она вся красивая, свежая, чистая, как капля росы на весеннем бутоне. Жаль, весна отцвела, и давно наступила осень.       — Твой вечер свободен? — спрашивает девчонка.       Говорит медленно, четко — знает, что у меня с разговорным не очень. Я улыбаюсь в ответ, прикрывая глаза. Не пойду с ней гулять, не пойду, хотя знаю — она меня любит. Многие однокурсники меня любят — им все равно, что я старше их лет на десять. Стену из возраста легко преодолеть — главное знать, где расположены щели.       Профессор приходит пораньше. Садится за стол, открывает портфель, достает бесконечные листы, папки, ручки. Был где-то на улице — волосы прилипли ко лбу, воротничок потемнел от влаги.       Я кладу голову на хрупкое плечо. Вздох вырывается сам собой — как не вырваться-то? У шейки запах сильнее. Дрожь у щеки, тонкий смешок, нежные подушечки щекочут загривок. Я целую покрасневшую щечку, и Элин смеется. Подружка, одолжи пару лет беспечного детства? Стул твердый, как взгляд глаз напротив. Зеленые, как у ящерицы, и смотрят с тоской. Второй ряд, скамья ближе к входу — профессору нужно повернуть голову, чтобы на меня посмотреть.       Перерыв заканчивается, студенты собираются на очередную заумную лекцию. Под конец часть уснет, часть — посчитает все капли в окне, найдутся и те, кто накалякает что-то в тетради. Я выслушаю все от и до, как положено.       И не запишу при этом ни строчки. Страсть как охота пощипать чужое терпение.       Профессор Гаррет в университете лет десять. Я не видел его раньше ни разу. Это была первая серая осень, когда мы пересеклись. Нелегко понять быстрый неровный взгляд с дальних парт — приходится садиться поближе. «Да, я — ваш студент, профессор. И да, мне под тридцатник. Я слышал, Америка — страна свобод и возможностей. Даже для иммигрантов, вроде меня».       Взгляд молчалив, но легко читаем. Тень капли ползет по смурному лицу. Что толку от предмета, который не изучаешь? Как будто в предмете дело… Второй диплом — престижно. После физфака — эконом? Странно, ну пусть. Но почему тогда химия?.. Черт пусть ответит. Я шел по проклятому следу коридорами вуза и понятие не имел, куда он меня приведет.       «Что вам нужно?»       Так это. Записаться к вам. Факультатив же.       «Это сложный предмет. Вы уверены, что…»       Обижаете, сэр.       «Это ты меня обижаешь», — повторяет безмолвный взгляд каждый раз, когда мне ерошит волосы очередная девчонка. Дурак дураком — правда думает, что не увижу?       И правда считает, что возьмусь развращать молодых? «Ты — просто подарок, но не для моей бандероли, малыш». Ни одной пощечины, зато целые реки слез, часть — на мою футболку. Что, вообще никак? Вообще никак, солнце. Больно, но терпимо. Кто-то остался в друзьях, кто-то растворился в дожде ранних сумерек. Никто не обманут — вот достижение. А взгляд все ищет, все стращает, все тянет куда-то вниз что-то твердое и горячее. Сердце, скорее всего. Порой кажется, что оно тяжелее камня.       Одна неделя перетекла в другую, скоро октябрь, а взгляд не уходит. Редкие встречи у автомата — там есть крепкий, хороший столик. Профессор пьет кофе из термоса. Я как-то попробовал — вкусный, как суп с голодухи. В кофеварении док очевидно — дока. Я понял это где-то спустя пару недель — у него уже не осталось сил делать мне замечания.       — Вам следует заняться учебой, Алексей, — повторяет профессор — и после окончания этого занятия тоже. А дождь все барабанит в стекло. — Вы не потянете экзамен.       — А вы помогите мне, — говорю беззастенчиво. Тугой шарф у него — пережмет же шею! — У вас как, вечер свободен?       Вечер занят туманом — густым, как свежеснятое молоко. В кафе ярко до рези, столы темные, стулья холодные. Не спасает даже хилый цветочек в малехонькой вазе. Его жалко, как деньги, потраченные на дорогой чай. Зазря — коричневая бурда оставляет после себя лишь горечь.       Профессор мнется. Прячет глаза. Рыжие деревья университетского кампуса далеко, их тени сорваны, как пыльные покрывала. Ему чуть за сорок, мне чуть за тридцать. Моя рука ширше его раза в два. Его зовут Гаррет.       — Гаррет, — говорю я, — это ужасное место.       — Зато чай превосходный, — профессор говорит тихо, голос у него хрипловат. Не заболел — разве что хронически, еще в материнской утробе. — Попробуйте.       — Херота, — морщусь я. — Я бы сварил вам лучше.       — Из пакетика? — слабо улыбается он.       — Угу, — как будто это что-то плохое? — Причем так, что и не отличишь. Хотите, отвезу вас домой, покажу?       — Алексей, — чуть дрожащие пальцы отставляют белоснежную кружечку на кружевную скатерку, — вы мой студент.       — Скоро не буду, — улыбаюсь я, и он давится вздохом. — Брось, мы не дети, в конце-то концов.       Мало какие дети умеют хорошо притворяться. Короткая встреча, голоса коридора. Блеск осенних лучей на линзах очков. Прикосновение. Всего лишь одно. Тишина. Быстро опущенные глаза, кратко смазанное «простите». Эти глаза и эти слова вросли куда-то в переплетенье жил — только тронь, загудит все тело.       Гаррет не отнимает руку, когда я беру ее, но закрывает лицо, когда я ее целую.       — Ты бросишь факультатив, — твердо, но ломко требует он.       — Нафиг он нужен, — смеюсь я, довольный, как сытый кот.       — Все… что случится сегодня, — продолжает профессор и тяжело сглатывает. Морщится — еще бы, чай горький. — Это ничего не значит. Это просто осенний бред.       — Ясен пень.       Это просто осенний бред. Обострение сотни хворей и сотни страстей. Кровь носом, а дождь — стеной. В любую другую погоду он никогда бы не дал стянуть с себя шарф. Чай ночью сладок, как мед. Маленький домик в маленьком пригороде. Маленькая кровать, на которой от чужого дыхания не скрыться. Оно согревает шею, щекочет лопатки. Белки глаз красные, как от угара, — и это спустя всего-то неделю.       — Я ничего не успеваю, — жалуется Гаррет каждое утро.       Волосы, как разворошенный пучок соломы. Негнущаяся рука неловко комкает постель. На подбородке ямочка. Заглядевшись, можно забыть, что кто-то там что-то кому-то сказал… Главное, не забыть про работу, иначе — секир голова.       Я бросаю факультатив и исчезаю впотьмах, выпитый досуха зеленым взглядом. Придорожные лужи топят наши шаги, ледяной ветер загоняет ладони в карманы. Гаррет, чуть прихрамывая, ведет знакомиться с местными памятниками. Честно сказать, едва трогают сердце — сами-то мы неместные, а статуи что-то паршивые. Фонари тушат цвет, пальто с куртками в сумерках бледнеют до обидного быстро. Гаррет любит фиолетовый, а одевается в бежевый с темно-коричневым. «Это твои цвета», — улыбается тихо. Мои глаза карие, а кожа — смуглая, тьфу ты на них. Черные волосы жесткие, как звериная шерсть — настал его черед вычесывать из них колтуны с блохами.       Это просто осенний бред. Безумие заставляет собирать по паркам листья с орехами. Под глазами залегают темные полукружья. Холодеют кончики пальцев. В группе посмеиваются — и просят о помощи. «Ты же с ним спишь. Чего тебе стоит?..» Еще попросите очки отобрать. Гарри без них слепой, как новорожденный кротенок, и беспомощный, как своя правая рука. Не гнется, хоть тресни. Побаливает, надо мазать и греть. Упал неудачно лет двадцать назад — то ли с горы, то ли с утеса. Скалолаз недотраханный. Был. Оба статуса перечеркнуты.       — Это что, седина? — поглаживая низ живота, шепчу я.       Гарри отвечает мне долгим «Леша-а-а». Не сейчас, понимаю, но интересно же. Скорее всего, отсвет торшера — блестят волоски от густой жирной мази. Щеке скользко — к бедру хрен прижмешься. Нежный лен на чернильной простыне. Бока лоснятся, как у загнанной лошади. Полосы ребер проступают через тонкий слой кожи. Жира ни грамма, а животик округлый. Вздымается часто-часто.       Ночью бродят голодные тучи — глотают звезды одну за другой, как волки овец, но иногда пару тройку сверкающих точек можно увидеть. И дыхание замирает. Глаза смотрят в небо, как в окна Вселенной. Плечо чуть касается твоего. Прикроешь веки — не поймешь, один стоишь или нет. Гарри в темноте шепчет о далеких созвездиях, о путешествиях к неизведанным городам, о знаниях великих цивилизаций — и немного о своих разработках. Мол, работает потихоньку. Вон, отыскал новый вид бактерии. Или, вот, почти закончил черновой вариант вакцины от одной зловредной бациллы… Только потом от знакомых профессоров узнаю, что Гарри мой — золотая головушка. Половина открытий — если проверят и подтвердят — потянет на грант, а другая… кто знает.       — Поклянись, что первому расскажешь о Нобелевке, — прошу его одним вечером. Чай еще не остыл, а он уже засыпает. — Поклянись.       — Еще же комиссия, — едва-едва шепчет Гарри. Улыбается иронично — не верит, что гений, хоть режь, хоть целуй. — Кто мне, по-твоему, письмо пришлет?       — Эт не в счет, — ерошу волосы, виски массирую — не спать, не спать. — У меня самогон шикарный. Хочу первым поднять тост за тебя.       Смех крадется по сну поступью вора. Тут украдет покой, там стыбзит сердце. Хихикнет — и в пучину безвременья. За сентябрем — октябрь, за октябрем — ледяной дождь. Коркой покрылись лужи на тротуарах, а под одеялом все еще ждет хриплый вздох. Озябшие руки — под мышки, лишняя купюра — в кошель. Работаем, трудимся. Вывожу себе по учебе твердое «пойдет» и ухмыляюсь, когда любимый нос морщится. Как-то в квартире у Гарри пропадает вода — а за ней щетка, одежда, часы, документы. Появляется все потом у меня, непонятно — как, когда, почему, кто виновник?..       Яд хрупких милашек в укороченных худи красит щеки и кривит рот. Гной развеселых ребят с правой сережкой портит улыбку и туманит глаза. Дурак дураком — мне ведь не надо даже объятий. Не надо стихов, коробок с бантом и жарких признаний в самые губы. Я прячу ревнивца, куда потемней, и тихо веду домой. Фонари грозным строем сопровождают по улице. От одной острой крыши до следующей — мост. Перекинут через глубокую реку, что скользит анакондой к линии горизонта. Как яблоко с ветки, ухнет солнце туда — и исчезнет. Лови не лови — растает в ладонях. Проще сцапать птичку в полете. Мелко-мелко бьется сердечко.       Часто-часто стучит о руку. Кровь носится в венах, как бешеная, греет лучше, чем водка, огонь, комплимент. Губы сохнут от ветра, трескаются. Мазать приходится — забывает все время. Весь в делах. Весь ученый, профессор…       — Это просто осенний бред, — говорит Гарри, когда листья почти облетели. Скоро снег посыплется, и голос у него сорванный, слабый. — Не бывает, чтобы вот так… из ничего…       И правда ведь. Тридцать лет не было и тут — хоба! Как по волшебству — и чай, и постель, и поцелуи — и вдохновение. Раньше вставал сам в полшестого, вялый и злой, сейчас — поднимается в полвосьмого под шепот: «Гарри, Гарри, петух прокричал: «Утро доброе!» Раньше — автобус, реже — такси. Сейчас — машина с личным водителем, только «пожалуйста, встань подальше, чтобы не увидели». То ли жадина, то ли скромник — один черт разберет этих гениев. Только гении встречают влюбленных в проходных коридорах. Только гении соглашаются пить со студентами чай. Только гении горько скорбят о несбыточном чуде, играючи потрясая подпорки основ.       Никаких разговоров об учебе в постели. Только стоны и шепоты, только жар и фиолетовый лоск. С работы — по-быстрому, на выходных — подолгу и с трепетом. Раздевать Гарри все равно, что скорлупу отдирать. Кожура колется, но внутри ядрышко — маленькое, нежное, гладкое. Вкусно-соленое, до горькой сладости. Снаружи — светлый, белый, лучистый. Внутри — темный, бордовый, матовый. Пахнет резко, терпко, пряно. Правая лодыжка вывернута, правое запястье согнуто. Обнимать, брать, целовать — бережно.       Во всем с ним надо быть бережным — и обласкивать так, чтобы с тебя семь потов сошло. Чтобы от усталости мышцы сводило, чтобы от дыхания горло высохло. Пусть молодость последний раз взбрыкнет, ей полезно перед кончиной. Гарри нравится, Гарри охает, Гарри шепчет — и да будет так долго.       Пальцы или язык?       «Ле-е-еш».       Давай говори, мне лень думать…       Всего понемногу. Прикусить бы его, где помягче — а по-хорошему съесть целиком. Но потом здоровая рука не отцепится — защипает, затискает, не увернешься. Так что кусаем только копчик, языком с пальцами лезем только после душа — и не несем никакой чуши, вроде «люблю», «самый-самый», «лучше нет» и пр. Потому что, оказывается, неправда все это. Страстный порыв, иллюзия идеала. Секс любят все — не все во время секса любят. Это не значит ничего. Ни выступившая слеза, ни вздох, оборвавшийся стоном, ни удовольствие, распалившее туго сплетенные тела.       Кричи немым криком, когда горячее, перманентно сжимающееся нутро обращает тебя в чуждое реальному миру создание, захлебнувшееся в оглушительной тишине частого пульса. Шепчи неслышным шепотом, когда дрожащий, беспрестанно льнущий к тебе дикий дух превращает сердце твое в плотный клубок, насквозь проткнутый раскаленной иголкой. Этого все равно будет мало.       Это просто осенний бред. Это сентябрьская морось пополам с бесконечным молочным туманом. Это октябрьская вереница луж, провожаемая бесстрастными фонарями. Это ноябрьские черные ветви, жалобно стонущие под языками морозных ветров.       Это зеленое стекло, по которому стекает дождь. Это полоски льняного света, которые пропускают пальцы. Это свежезаваренный утренний чай и вечерний вздох в самое ухо. Это прозрачная капля на коже. Соленая. Терпкая. Горькая. Как пожелаем.       Это огромные белые глаза как-то ночью. Странно, я вроде бы еще не вылетел из универа…       — Гарри?       — Леш. — Это письмо в фирменном конверте. Под старину, постарались. — Ты… т-ты говорил, у тебя есть этот т-твой… самогон…       Это граненый стакан, переполненный до краев. Это горячее жаркое, обжигающее небо. Это сомнения, что вот-вот отлетят последним почерневшим листом. Это блестящий горящий взгляд, это темные влажные губы. Это вопрос в противовес признанию:       — Да что же все это?       Это первый ответ, что пришел в голову, самый глупый и самый честный:       — Это просто осенний бред.