Зов

Ластилось, сжимало сердце, плакало стонами чаек И штормом взвывало к началу начал. Чернотой гневилось и синевой целовало Среди диких гор, в колыбели отвесных скал. Бурлило разлитым жидким стеклом, Крушило сталь, обжигая солью на сердце шрам. Громогласно волной по борту ударяло, Слагая брызгами пены гимн давно забытым, ложным богам. Но обнимало прибоем, отгоняя лапы печали. И ступни обдавало нежным приливом любя. В часы отчаянья — журчащей песней приободряло. В часы надежды — в дар отражало багровый закат. Утроба чуда создания жизни, Древнее чем мир, что воздвиг человек. Неукротимое и непокорное, но справедливое. Родное уверовавшим, свирепое к тем, кто самоуверен и слеп. И зов его буйный ветер разносит от порта, К дальним равнинам, в каменистую степь, к еловым лесам. Туда, где мечтают сердца о покое. Туда, где трепещет чутко чья-то душа. Мне снится ночами московскими робко, Каменистый, рыбешкой облюбованный мыс. И море, манящее, светлое, с рожденья знакомое, Сладкий, болезненно отрезвляющий бриз. Креветка-малютка, игриво скачущая по гальке и обласканным стеклышкам, Альбатроса внушительный, статный крыльев размах, Чешуйки хамсы, будто серебром крытые, Гордо поднятый нос победоносного корабля. Сны эти, знаю, мне море пророчит. Оно жаждет встречи, увидеть ещё раз своё чудное дитя. Свою верную, у алтаря мирно спящую гончую. Свою дочь, потерявшую на равнине центральной себя. Молюсь, благоговейно сжимая жемчужины и ракушки — Подарки ценнейшие на прощание от моего божества — О том, чтобы сна паутина сплелась в настоящие нити, Чтобы связалась в искусные кружева. И в покое глубинном, на перине из ила Я путь свой закончу, с улыбкой смертную участь приняв. Ведь дом — это там, где тебе всегда рады. Дом — это там, где ты быть рад.