Fear of

Я люблю гулять по заброшкам, бродить по тем местам, в которые любой адекватный человек попасть по своей воле не захочет, потому что у него и без того своих дел хватает, некогда бывать где попало. С другой-то стороны, интересно же побродить по старым зданиям хотя бы разок. Там тишина, покой, хотя порой и страшно бывает от безлюдности. Эта моя вылазка была одинокой. Я чистоплотный и аккуратный человек, могу это смело утверждать, но что-то меня тянет бывать в таких местах. Я люблю приходить в тихие места и бывать в покое — у меня не всегда получается побыть наедине с самим собой, когда я в обществе, будь то одногруппники или друзья. Вот это я не люблю, мне нужно личное пространство и желательно не дома, потому что дома уже другие дела, нужно что-то делать, о чем-то думать и что-либо планировать. Так вот, о чем я… Однажды я отправился на заброшку, ранее неизведанную. Знаю, что такое развлечение опасно, ведь разведки всегда должны быть не в одиночку, мало ли что там будет. Наркопритон или убийцы какие, а может и секты, попав в которые, тебя сразу застрелят или возьмут в рабство. Рисковое это дело, и, когда нужно, я умею отодвигать эмоции на второй план. Проходя между развалин кирпичей и досок, отмечаю для себя, что это наверняка было зданием театра или около того. Как я нахожу заброшки? Мой город полон ими, особенно их много на окраине города. Я живу не в худшем доме, он хороший, я в достатке, — да и живу один, мне так комфортнее, благо родители понимающие, согласны с моим желанием жить отдельно от них. Возвращаюсь к истории: я тогда шел один, с фонариком в руке, перешагивал через обвалины, отчаянно желая найти что-то интересное. Не зря же я сюда хожу, верно? Здесь прекрасно получается побыть одному, если не встречаются пьяные, шумные компании, и в то же время можно найти необычную вещичку, я даже кошелек однажды находил, пусть тот и оказался только с двумя бумажными купюрами. Ну и ладно, я не за деньгами гонюсь, когда гуляю по заброшкам. Территория незнакомая: я ступаю с особой осторожностью, на всякий случай оглядываюсь по сторонам — мера предосторожности. Много пустых помещений, которые держатся на полуобваленных кирпичах, а некоторые комнаты и вовсе завалены разрухой так сильно, что пробраться в них не представляется возможным. Здесь неблагополучный район, я ведь всегда знал это, но… Я слышу… нет, теперь я вижу перед собой мальчика, сидящего на полу в углу одной из разрушенных комнат. Почему он здесь? Я даже вздрогнул, увидев его, потому что непривычно сталкиваться с людьми в таком месте. Я редко с ними сталкиваюсь лицом к лицу, предпочитаю избегать этого, если слышу, что неподалеку кто-то ходит. Фонариком хорошо освещается лицо мальчика, наверное, ему неприятно от яркого света. Понимаю, но мне же нужно его увидеть. Он не похож на типичного ночного бродягу, такие на полу в темной комнате не сидят, обняв себя за колени. В уголках его глаз застывшие слезы, лицо напуганное, а если посмотреть ниже… полуизрезанная длинная футболка, висящая на нем прозрачной тряпкой, кровь на теле и валяющиеся в паре метров штаны. И без трусов, я не сразу это заметил. Смотрит молча, и я тоже не спешу заговаривать с ним. Он напряжен тем, что видит меня сейчас. Кого он ожидал увидеть вместо меня? Впрочем, это неважно. Как он здесь оказался, такой потрепанный и полураздетый? Изнасилование? Когда я все же заговариваю и спрашиваю мальчика, как он здесь оказался, то в ответ получаю молчание. Это так грубо для меня! Зачем молчать, когда я искренне интересуюсь, что происходит. «Ответь хоть что-то», — думается мне. Я отчаянно цепляюсь за эту мысль, вижу же, что ему плохо, и не собираюсь отступать, пока не узнаю, в чем дело. Он диким зверьком на меня смотрит, поднимается медленно на ноги, не отрывая напуганного взгляда. Руками прикрывает причинное место, чтобы не было видно лишнего. Я туда и не смотрю, мне это не нужно. Его рот раскрывается в немом крике, и он падает обратно, почувствовав резкую боль в ноге. Слезы текут пуще прежнего, а сам он держится руками за ногу, опустив голову вниз и слабо ей мотая, видимо, чтобы боль поскорее прошла. — Ты сломал ногу? Эта тишина, доносящаяся в ответ, пугает. Он немой или просто враждебно настроен? Несмотря на непонятное и неприветливое отношение, я присаживаюсь рядом и касаюсь его ноги, фонариком свечу на рану. Мне хочется ему помочь, правда. Мальчик на лицо красивый. У него вывих лодыжки, ногу не сломал. Раз так не хочет отвечать мне, я буду сам находить ответы. — Не молчи, ну же, — я двигаюсь к нему ближе, подставляю щеку к чужим губам, чтобы услышать тихий, должно быть, ответ, но чувствую только слабое и пустое дыхание на своей щеке. — Скажи мне, что случилось, пожалуйста, я тебе помогу. Молчит. В молчанку играть вздумал? Мне от этого не смешно. Мальчик что-то жестикулирует, сводя колени вместе, и тут я все понимаю: он не может говорить сейчас. Возможно не оправился от шока: я слышал, что люди могут прекратить говорить, если в их жизни произошел сильный стресс. — Я не понимаю твои знаки, прости, — я опускаю голову и самому себе кажусь беспомощным. Одно я знаю точно: я обязан ему помочь. Он такой же парень, как и я, я не могу оставить его. Обычно я не обращаю внимания на других людей и их проблемы, мне они неприятны, но сейчас смотрю на его большие глаза, израненные губы и порванную одежду и не могу позволить себе идти гулять дальше. Что-то цепляет в этом мальчике. — Я тебе помогу! Сейчас я придумаю что-нибудь, не волнуйся! Наверное я слишком наивен, раз решил, что смогу вправить лодыжку сам. Я сделал только хуже… Я поднял его осторожно на ноги, сказал держаться за меня, затем снял с себя куртку и намотал ему на талию. Он и голый, во-первых, и, во-вторых, тут прохладно, можно простудиться. Мальчик на меня смотрит диким зверьком, но не отталкивает и не истерит, и я решаю, что могу поднять его на руки и унести домой, чтобы там о нем позаботиться. Я так и сделал: понес его на руках к своему дому, а те тряпки оставил валяться там. На моих руках он, если был бесшумным, то стал еще тише и неподвижнее. Заснул. Как можно заснуть в такой момент? Я этого не понимаю, разве его не интересует тот факт, что его куда-то несет незнакомый ему человек? Интересный какой. Я живу в частном доме, что избавляет меня от расспросов соседей и квартирных неудобств. И не нужно плестись по бесконечным лестницам, что я очень не люблю. Он полуголый. Я ведь не могу переодеть его, пока он спит. Это… слишком нагло. Я лучше подожду, пока он проснется. Я накрываю его одеялом, не разглядывая более его худого и местами обнаженного тела, и отправляюсь приготовить покушать. Я хорошо питаюсь, дома всегда есть еда. Касательно учебы, у меня дистанционное обучение, а работаю удаленно, не всегда есть необходимость приезжать на работу, только изредка. Я хорошо зарабатываю, этому я рад, для этого старался, и это может мне сейчас здорово помочь. Его рука, свисающая с кровати, шевелится, а я держу ухо востро. Хотя это здесь, наверное, не поможет, если мальчик со мной не говорит. Тогда так, я очень внимательный в данный момент. Он садится на моей постели, трет глаза и замирает, когда замечает меня. Я страшный или у меня на лбу написано что-то? Я так не считаю, но его чувство непонимания и напряжения разделяю. Хорошо, я просто обязан быть понимающим с ним, потому что он в незнакомом доме с чужим для него человеком. Я подхожу ближе, снимая фартук, и встаю в метре от кровати, не хочу нарушать личное пространство. — Меня Чонгук зовут. Где у тебя болит? Мальчик дотягивается до бумаги с листочком и красивым почерком пишет свое имя. Тэхен. Он убирает одеяло в сторону, проводит пальцем по бедру, на котором есть пара кровавых линий, затем по животу, где сквозь рваную футболку видно гематомы, и на шею, где я не сразу в темноте разглядел синяки. — Тебя насиловали? — Тэхен слабо кивает. Мне страшно подумать, насколько он разбит, раз так спокойно соглашается с этим фактом. — Не боишься меня? Ответа на этот вопрос не следует. Я понимаю, что недоверие в этой ситуации естественно. — Хорошо. Мне нужно тебе обработать раны, а пока можешь напечатать на ноутбуке, как это с тобой случилось. И сними с себя одежду, я принесу тебе другую. Идет? Тэхен кивает и берет в руки ноут, печатает неторопливо, проверяя на ошибки, и я получаю готовый текст, когда возвращаюсь к нему с мазями, перекисью и бинтами. Хорошо, что он идет со мной на контакт, а не замыкается в себе после произошедшего. Если у человека нет голоса и он еще не будет с кем-либо общаться, он непременно сойдет с ума от собственных мыслей в своей голове. «Осторожнее, пожалуйста, моя нога все еще болит». Точно, я же вывихнул вывих еще сильнее… Наверное он считает меня недоврачом. Так и есть. Но я хочу помочь, очень хочу, кто, если не я? Окей… Пожалуй, с лодыжкой я сам больше разбираться не буду… Я боюсь. Я позову Хосока, он врач, он с этим справится. Когда Хосок приезжает, я с ним переговариваюсь, пока втираю мази пострадавшему, и слушаю про лекарства, которых в моей небогатой аптечке нет. Тэхен не кричит и не убегает, когда я касаюсь раны на животе, он только внимательно следит за движениями моих пальцев. — Я схожу куплю, — на эти слова я благодарно киваю. У меня есть искреннее желание выходить этого бедолагу, потому что каждое движение доставляет ему дискомфорт и находиться здесь ему, наверное, не вполне приятно. Хочу хотя бы немного облегчить его состояние. Хосок уходит, закрыв за собой дверь. Лучший человек, которого мне довелось видеть, он всегда мне помогает. Тэхен спокойный в присутствии моем и Хосока, не истерит, не плачет, только смотрит молчаливо своими ясными глазами, а я удивляюсь этому человеку в который раз. У него определенно сильный характер. Мальчик попросту вынужден был стать таким, потому как живет без голоса, и это тяжелее, чем для говорящих людей. — Как долго ты там был? Два дня? Понял. Живот мальчика протяжно урчит, как только до его носа доносится приятный запах запеченной курицы и картошки, и он стыдливо прикрывает его руками, чтобы не позорил сильнее, и опускает взгляд. — Как твоя нога? Не болит больше? — я касаюсь пальцами его бедра, проводя рядом с только что обработанными ранами. Плевать на личное пространство, мы с Хосоком его только что нарушили. Тем более что мальчик терпимо относится к моим касаниям, не отталкивает. Тэхен показывает жестами, что нога почти не болит, и я удовлетворенно киваю. Хосок — мастер своего дела. Я веду его к столу, но он неплохо и сам справляется, поэтому я отхожу в сторону. Честно говоря, хотел бы дальше вести под локоть, но он ведь не инвалид. Он самостоятельный и молчаливый человек, который ни в коем случае не хочет казаться слабым. Мы трапезничаем в тишине и спокойствии, и мне хочется это разбавить. Я говорю о работе, о своей жизни, одним словом, о том, чем живу. Тэхену нравится слушать, он улыбается или же взволнованно смотрит на меня. Эмпатией занимается. Неплохо. Он отзывчивый мальчик на самом деле. Я тут подумал, было бы круто сдружить его с моими друзьями, вот только… они отбитые на всю голову, они его такого не примут. Такого это не значит больного, нет… молчаливого. Тэхен не больной, я никому не позволю так думать! Я сам так не считаю. Он полностью здоров. Я ударю того, кто скажет, что это не так. — Так, я принес лекарства, — говорит Хосок, проходя в дом. — Вижу, вы ужинаете. Или уже завтракаете? — намекает на время, около трех ночи. — Это неважно. Присоединяйся к нам, — я ему махаю, и Хосок бодрячком накладывает и себе порцию, усаживается за стол. Еда это святое все-таки, вне зависимости от времени суток. — Как самочувствие, Тэхен? — спрашивает Хосок. Мальчик на это показывает знак «окей». — Хм, тогда хорошо. Но еще раз обработать все не помешает. Мы займемся этим, как только закончим есть. Тэхен заканчивает первым, поэтому выходит из-за стола, склонившись в благодарственном поклоне, и берет приготовленную для него одежду и полотенце, направляясь в ванную. Самостоятельный. — Хосок… — я ложусь на стол, накрыв голову руками. Душевные терзания меня одолевают по-полной, особенно сейчас, когда мальчик ушел. — Что такое? — Хен, он такой красивый, — мычу, распластавшись. — Очень красивый. — Рано, Чонгук-щи, — журит меня Хосок, похлопав по плечу. — Он просто на тебя посмотрел, расслабься. — Не могу, — канючу по-детски. Ну не умею я свои эмоции выражать адекватно сейчас. — Я не могу. Он… он просто… — Ты заболел, мой друг. Ведешь себя не совсем адекватно, ты сейчас больше соплю напоминаешь, нежели спасителя. — Тогда вылечи меня, — причитаю. — Я чувствую себя так, словно умру. — Оу, нет, этим я не буду заниматься. Просто не делай ничего плохого ему, — Хосок встает изо стола. — Я лекарства принес, дальше сам справишься. Спасибо за вкусный завтрак. — Это не завтрак... — Это еда прежде всего, — важно поправляет. — Ты кулинарочка на все руки. — Спасибо, — даже не обижаюсь. Я к такому привык да и хозяйничать время от времени мне нравится. — Спроси его, вдруг он тоже кулинарочка, а мы и не знаем. Тогда я буду приходить к вам чаще, — он хмыкает, а я готов лопнуть от возмущения. Да и не только от возмущения впрочем-то. «К нам». Вау, хорошо звучит. Если к нам… к нам, конечно, можно. Тэхен выходит из душа, с удивлением смотрит, как я лежу на столе, подложив руки под голову, и подходит, взволнованным взглядом спрашивая, все ли нормально. Еще заботиться обо мне успевает… Ему действительно интересно, как я себя чувствую? — Все хорошо… — думаю, как ласково назвать Тэхена, но слов не нахожу. Вернее, нахожу и очень даже много! Просто… неловко мне. Не поймет меня, обидится, оскорбится, а я этого не хочу. Тэхен зовет меня обрабатывать раны, сам тянет за руку, кивая на диван. Хочет, чтобы это сделал именно я, а не он сам — такое мне душу греет. — Конечно, пойдем, — я киваю часто-часто, но это от волнения. Обычно я веду себя спокойнее. Тэхен на такое улыбается, и я следом, не сразу понимаю, что это он надо мной смеется. Ах, значит так дело было… Мне все равно, главное, что улыбается. Я сажусь рядом с ним на кровать, он снимает чистую футболку, которую я ему дал, и выпрямляется в спине, смотрит, ждет, когда я начну обрабатывать раны. Честно говоря, я не успел отследить момент, когда Тэхен стал мне доверять даже свое тело. Когда я нашел его или, может быть, предоставил комфортные условия для жилья? Я не знаю, правда, но я рад взаимодействию с мальчиком, бесконечно рад. Я аккуратно мажу гематомы на животе и груди, потом клею на них пластыри. Скоро спать же, у него сотрется все это. Смотрю с недоумением на раны на ноге, не знаю, что делать. Они такие болезненные и доставляющие неудобства, а ему еще хватает сил улыбаться мне… Бедняжка. В итоге я с Тэхеном в четыре руки залил в рану перекись, мазью намазал и забинтовал. Зашивать не надо, раз Хосок не сказал этого делать. Ему виднее. — Ты очень стойкий, — признаюсь ему с печалью, касаясь кончиками пальцев его бедра. — Все так сильно изувечено, но ты хорошо держишься. Ах, точно, я забыл спросить кое-что. Я пунцовею щеками, а он это милым находит и снова улыбается, очаровательно растягивая губы в улыбке. Она у него слетает, когда я продолжаю: — Нужно осмотреть тебя на наличие травм после изнасилования. Тэхен категорически мотает головой, напугавшись и отсев от меня, и я вижу панику в его тихих глазах. Не хочет, чтобы его трогали, я понимаю, это его личное пространство: весь он — это сплошное личное пространство, однако я частично в него проник, почему я не могу зайти дальше? — Я не наврежу, не думай обо мне в таком ключе, — мягко успокаиваю, а у самого легкие лопаются от той боли, которую я вижу. Мне дышать трудно, когда вижу, как ему плохо, как он на меня смотрит, как на не знаю кого. Я ведь ему помогаю, верно? — Пожалуйста, Тэхен, если не я, то тогда Хосок. Он врач и лучше знает, что делать. А я… — нет, я не могу бессовестно добавить, что просто хочу этого. — Мне позвонить Хосоку? — провокационно спрашиваю. И иду на попятную, получается, отодвигаю свою кандидатуру, раз она бесполезна сейчас. Тэхен мотает головой, и я с облегчением понимаю, что все же подпустит к себе и мне не придется звать Хосока. Он врач, но все же… не хочется, чтобы Тэхена таким кто-то еще видел. Но и Тэхен не моя собственность. Нет, конечно нет. — Ложись на живот, я тебя осмотрю. «Не сломай мне кишки, медик чертов», — гласит аккуратная надпись на листочке, и я нервно комкаю его в руках. — Ты думаешь, я совсем больной? Я не такой, — говорю с обидой. — Ситуация с твоей ногой это недоразумение, я был уверен, что все делаю правильно. «Может, это необязательная процедура? Я сам себя смажу, где требуется», — видна надпись на экране ноутбука, и я захлопываю крышку, чтобы больше этого не видеть. Сам все сделаю. — Вставай на четвереньки, — повторяю недовольно. — Я тебя осмотрю и мазь нанесу. Вставай. Я не попугай тут перед ним! Видимо, он наконец прочувствовал мое раздражение и встает на коленки, стянув белье и раздвинув ноги. Сильно вздрагивает, когда я касаюсь прохладным от мази пальцем заднего прохода и чуть проникаю внутрь. Мне нужно изнутри тоже смазать. Я проникаю совсем неглубоко, да и недолго, чтобы не доставлять дискомфорт. Смазываю покрасневший проход, отмечая, что он начал трескаться. Анальные трещины. И кровь здесь наверняка была, сейчас ее нет, Тэхен тщательно принимал душ. Спустя минуту Тэхен сжимает мое запястье, безмолвно просит прекратить. Я его слушаюсь. Мальчик надевает нижнее белье, садится на постель. — У тебя небольшая травма, это не требует вмешательства врача. Нужно будет мазать каждый день, как делал это я, и тогда станет лучше. После моих слов атмосфера сгустилась, но это было необходимо сказать. Я полностью разобрался с его здоровьем, мне должно быть спокойно, но отчего-то это совсем не так. Теперь мне неловко, и ему, думаю, тоже. — Отправляйся спать, — дрогнувшим голосом говорю и сую ему в руки чистое постельное белье. Что-то я слишком сентиментальный. Растекся соплёй от одного парня. Не было еще, Чон Чонгук, с тобой такого. — Почему стоишь? — нервно проговариваю, стараюсь запихнуть свои чувства в одно место, но не выходит, а Тэхен как назло стоит и смотрит, как я волнуюсь перед ним. — Так и быть, я помогу тебе с подготовкой ко сну. Я прохожу в комнату, пока он плетется за спиной, быстренько убираю все постельное и надеваю новое, после чего оставляю его в одиночестве, пожелав спокойной ночи. Он мог все сделать и сам, но мне ведь несложно помочь гостю, поэтому я помогаю. Я сделал все правильно? Хочется так думать. Утром я просыпаюсь от того, что мое плечо слабо трогают, постукивая по нему кончиками пальцев. Хочется взять за эту руку, что так аккуратно хочет дотронуться. Да и просто к Тэхену прикоснуться хочется, мне всегда хочется прикасаться к тем, с кем приятно находиться рядом. — Ты голоден? Отрицательное мотание головой. Что-то показывает жестами, но я снова не понимаю. Нужно учить язык жестов, чтобы с ним общаться, это однозначно. Так будет проще. — Я не понимаю, что ты хочешь сказать, но ты выглядишь мило, как по мне, — не обдумав, говорю, после наблюдая, как мальчик закатывает глаза и поджимает недовольно губы. Не понравилось? «Не говори мне комплименты, я могу подумать не то», — показывает текст на листочке, хмурясь. — Хорошо, я не буду, — смотрю бегающими глазами. Я думаю, Тэхен и так понимает, что я к нему не равнодушен, а также понимает то, что я не хочу его отпускать, я ведь постоянно рядом с ним, проявляю свою заботу. — Так почему ты меня разбудил, мм? «Мне нужно к моим родителям. Спасибо за приют, но мне нужно домой». Ах, вот как. Его дома ждут, я и не подумал… Он пишет мне адрес, но я не знаю ни одной улицы, где был бы этот дом. Интернет показывает, что это другой город. Тэхен злится, увидев эту информацию на экране телефона, и берет мой телефон, чтобы позвонить на номер своей мамы. Сам поговорить он не способен, а потому сует мне телефон в руки, взглядом прося, чтобы я поговорил. Я все понимаю без слов. — Алло? Здравствуйте, это Чонгук… Я говорю с ней не очень долго, в основном говорю, где, как нашел Тэхена и что приютил, что ее сын в безопасности сейчас. Тэхен в это время ходит по дому взад-вперед, взволнованно терзая зубами нижнюю губу, иногда посматривая на меня. Скоро мальчик вернется домой, но мне бы хотелось, чтобы он остался у меня чуточку подольше. Мы даже не общались толком и мало что узнали друг о друге, а мне этого не хватает. Что я сделаю, если мальчик твердо нацелен попасть домой? Я ему даже не друг, у которого можно погостить, я лишь чуть-чуть знакомый ему незнакомец, и, может быть, таким же и останусь. Очень не хочется, если честно. Тэхен приятный человек, с чистым сердцем и искренними эмоциями — и меня это зацепило. Теперь предстоит помочь ему добраться до дома и посадить на поезд. Одного его я, разумеется, не пущу, потеряется еще где-нибудь, такого добра мне не надо. Телефона у него нет, я дам ему свой старый, он в хорошем состоянии, вот только память переполнена. Мне больно думать о том, что придется расстаться с мальчиком, однако я верю в судьбу и в то, что если нужно, она сведет нас снова. Помимо судьбы, я верю в то, что человек способен влиять на свою жизнь, не всегда следует полагаться на слепую удачу. Я же не идиот, правда? Сейчас уже надо ложиться спать, все дела — завтра. Стоя в дверях спальни, я наблюдаю за тем, как Тэхен укладывается на постель и укрывается одеялом, старается найти удобную позу. Пора бы его оставить — я убедился в том, что он действительно ложится спать, что ему комфортно и что он сыт и спокоен. — Спокойной ночи, Тэхен. Если что-то понадобится, зови. Я долго не могу заснуть, все ворочаюсь и думаю обо всем на свете. Нет, ну так заснуть точно не получится. Если я не смогу поспать, почему бы не провести эту ночь с пользой? Я смотрю билеты на поезд на завтра, думаю о том, какие продукты следует купить, как объяснить мальчику, во сколько и на какой станции он должен выйти, чтобы совершить пересадку. Он мальчик умный, справится точно. А я без него справлюсь? Что если это просто помутнение разума? Тогда это очень хорошее помутнение, у меня такого со школьных лет не было. И самое интересное, чем нас цепляет человек? Простыми человеческими эмоциями, простым отношением, ведь в Тэхене абсолютно ничего вычурного нет, он скромен и осторожен в общении, и внешность его неприметна. Неприметна, но мне она с первых минут показалась завораживающей. Со временем я все больше в этом убеждался, ведь влюбленность заставляет видеть нас красоту в человеке, во всем, что он делает. Тэхен определенно красивый для меня, во всех смыслах. С этой приятной мыслью я засыпаю, стараясь сильно не думать о следующем дне.