В памяти

      Старейшина Илина мёртв. Убит во время Аннигиляции солнца, ранен своим братом, а после — разорван в клочья своими же слугами, на мордах которых блестит ещё тёплая кровь. Старейшина Илина мёртв — разорван мертвецами на глазах у своего брата, который ранил его совершенно случайно, который оторопело смотрит на валяющиеся перебитые трупы, на залитую кровью землю. На клочки тёмных одежд, на покоцанную алую ленту, что всегда связывала длинные волосы. Старейшина Илина мёртв — в слабых криках от невыносимой боли и с улыбкой на окровавленных губах, убит на глазах второго молодого господина благородного клана Лань, меч из руки которого сейчас выскальзывает; лезвие звенит, дрожит, вибрирует — падает рядом со стоящим на коленях главой ордена Цзян.       Старейшина Илина мёртв — и душа его рассеяна, расколота на миллион мельчайших осколков. Таких, что их и найти невозможно, не то что склеить, восстановить, дать попытку спасти. Цзян Чэн в ярости; он выстраивает вокруг себя тысячу железных стен, отгородившись от всех, находя успокоение в растущем племяннике, но иногда отсылая его подальше — потому что напоминает. Так ужасно напоминает их всех. Сестру, обмякающее тело которой он сжимал в собственных руках, давясь комом в глотке и слезами, катящимися по грязному от чужой крови лицу; Цзинь Цзысюаня, от присутствия которого всегда тошнило; Вэй Усяня, от которого в этом золотом мальчишке почему-то очень много.       Старейшина Илина мёртв — он гуляет в мире ветром, дующим в лицо; он гуляет в мире шепотками и клубящейся тьмой; он гуляет леденящим души страхом, пожирая их. Лань Ванцзи в отчаянии; запертый в холодной пещере, инеем оседая на иссиня-чёрных волосах, на белой одежде, на спине пропитавшейся алым от уже зажитых, но свежих шрамов, оставленных суровой рукой старейшин клана и рукой возмущенного неподобающим для благородного мужа поведением дяди. В пещере холодно, но внутри него, под рёбрами — умирающее горячее сердце, бьющееся в агонии.       Старейшина Илина мёртв — но он продолжает жить среди людей, становясь самой ужасной нечистью, их истинным предводителем; предводителем, сидящем на троне, сделанным из человеческих черепов, а флейта, эта чёрная демоническая флейта, вырезана из кости какого-то праведника, смело принявшего смерть. Предводителем, чьи ноги облизывает тьма, о руки которого ласкается нечисть, довольно урчит, такая беззащитная в моменте, но готовая вцепиться в глотку любого, кто навредит хозяину.       Цзян Чэн давится льющейся изнутри болью, навешивая на железные стены крепкие замки, чтобы никто, ни одна душа — живая или мёртвая — не смогла проникнуть внутрь. Он кричит, что ненавидит его, Вэй Усяня, о котором напоминает каждая деталь и каждый угол заново отстроенной Пристани лотоса; который призраком расхаживает по Юньмэню, смеётся рядом — заразительно-заразительно, окунаясь в душащие воспоминания. А перед глазами, перед пустыми глазами — его улыбка и искры в глазах; перед глазами — крепкое плечо и алая лента в волосах. Цзян Чэн в ярости сметает всё на своём пути, распугивая молодых адептов клана и новеньких служанок (но лишь одна из них, пожилая уже женщина, заставшая нынешнего главу ещё бессознательным младенцем вместе с его сводным братом, понимающе кивает головой, опустив взгляд).       Лань Ванцзи отстраняется от своей семьи, от брата и дяди. Внутри него обжигающий холод и засохшее сердце, закованное в броню изо льда. Он слышит слухи, передаваемые от человека к человеку — и, однажды не выдержав, припирает одного из таких зевак к стене, приставив острый меч к чужой шее, кончиком лезвия царапая смуглую от работы под солнцем кожу. Лань Сичэнь пытается исправить ситуацию, закрыть младшего брата спиной от всех глазеющих, спрятать. Старейшина Илина мёртв, но продолжает жить в чужих умах — по толпе сразу же проходит говор, что демонический владыка точно проклял их молодого господина:       — Вы что, не видите?! Он же нездоров! Этот пёс, Вэй Усянь, точно что-то сделал напоследок!       — Да! — недоумевающее раздаётся со всех сторон.       — Второй молодой господин Лань, боритесь!       Лань Сичэнь едва заметно усмехается, потому что — действительно, его младший брат сейчас борется изо всех сил, которые у него только есть. Борется с тем, чтобы не перерезать мужчине перед собой глотку, окропив кровью эту землю. Старейшина Илина мёртв, но жив внутри умершего, разорвавшегося сердца — жив настолько, что этим же вечером Лань Ванцзи выпивает кувшин «улыбки императора», сносящей ему голову сильнее любого меча — громит комнату, а затем хватает тавро с печатью канувшего в никуда клана Вэнь — и прислоняет к своей груди; прислоняет прямо туда, где остановившееся сердце, где чёрная сосущая дыра. А затем, хватаясь за руки старшего брата, на лице которого такая жалость, что утонуть можно, рыдает, будто ребёнок.       Старейшина Илина мёртв, не оставив после себя ничего, кроме ужаса, чёрной флейты и алой ленты.       И вонзающихся в нежную плоть воспоминаний, разрывая острыми зубами нутро. Цзян Чэн преследует каждого, в котором видит хоть небольшой отголосок брата — плюется на это слово, ведь какой Вэй Усянь ему брат? Змея, пригретая на груди, вот он кто. Твердит, что уничтожит каждого, кто хоть как-то посмел спутаться с тьмой. Проклинает день, когда этот сын слуги появился здесь, в Пристани лотоса — именно с того момента, убеждает Цзян Чэн себя, и пошло всё к гуям. Может быть, не появись Вэй Усянь в их жизни, была бы жива и сестра, и её раздражающий муж, а Цзинь Лин рос в родительской любви и заботе, не зная боль утраты и поглощающего одиночества. И его самого не разрывало бы изнутри.       У Лань Ванцзи стёртые о струны подушечки пальцев. Стёртые в красное месиво, в мясо — кровью оставляет следы, касаясь. Он играет раз за разом одну и ту же мелодию; она отпечатывается на подкорке так же сильно, как и его чёртова улыбка, как и его задорный голос, как и его всегда смеющиеся глаза. Как и он сам — целиком и полностью. Он не просто отпечатался внутри, он вырезал там своё имя.       — Вэй Ин, — беззвучно срывается с потрескавшихся губ.       Запах сандала забивается в нос. Палочки благовоний горят не прекращая, сизым дымом поднимаясь вверх, высоко в небо, прямо к богам, донося молитвы.       Старейшина Илина мёртв, но ведь нельзя уничтожить душу так, чтобы её вообще никак нельзя было отыскать — даже самый маленький осколок должен отозваться.       Пальцы болят, но боль эта — совершенно ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Как дробятся рёбра, впиваясь в лёгкие, пронзая их насквозь — давись. Давись воспоминаниями, давись его голосом в твоей голове. Давись отсутствием кислорода, хватай ртом, задыхайся. Давись бурлящей в горле кровью — он, вероятно, тоже это чувствовал тогда, когда мертвецы, над которыми был утрачен контроль, склонились над, повалив на землю. Впивались в тело зубами, крепко сжимали челюсти, вырывая наживую куски мяса.       Гуцинь вновь издаёт избитую мелодию.       Старейшина Илина мёртв. И чем больше проходит времени, тем меньше его вспоминают. Сначала он становится ушедшим в прошлое воспоминанием, постепенно теряющее краски. Люди боятся, что он вернётся, но через двадцать лет страх этот уже не душит. Старейшина Илина мёртв; и душа его так и не отозвалась — никому и ни разу. Медленно он становится легендой, а свидетелей кровавой битвы уже очень и очень давно нет в живых.       Старейшина Илина мёртв; он — ветер, трогающий листья, он — страшилка, которой родители пугают своих детей.       Лань Ванцзи, добившийся упорным трудом бессмертия, всё ещё сжимает руки в кулаки до побелевших костяшек, до розовых следов от ногтей на огрубевшей коже ладоней. Прошло столько лет, столько лет — несколько сотен, и теперь — остался только он. Только он, кто продолжает всё помнить, продолжает хранить эти воспоминания, как самое ценное, что у него только есть.       Цзян Чэн, спустя много лет, всё же находит в себе силы простить брата. В храме предков добавляется новое имя — Вэй Усянь, а после — и его собственное, Цзян Ваньинь. Клан отходит под правление руки главы Цзинь, Цзинь Лина, единственного наследника, который долго не знает, как справляться с двумя великими орденами сразу, но с помощью и совета своей жены — красивая и безумно умная женщина — орден становится одним. Цзян-Цзинь.       С того момента тоже утекает много воды, а сейчас Лань Ванцзи отдалённо знаком с потомком Цзинь Лина.       Старейшина Илина мёртв, его имя почти стёрто из памяти людей. Он остался на пожелтевших от времени бумагах, он остался в очень далёком прошлом; настолько, что и Лань Ванцзи иногда кажется, будто Вэй Ин — мираж, создание его больного и уставшего разума. Но шрам на груди даёт звонкую пощёчину с краснеющей от удара кожей. Всё было настоящим. И он — тоже.       Старейшина Илина мёртв, года стирают страшную войну и Аннигиляцию солнца. Оно было — исторический факт, и на этом всё. Великие ордена исчезают, рассыпаются пылью времени, разлетаются слухами по земле и оседают на неё после. Великие ордена исчезают вместе с великими кланами, а дома их превращаются в забытые и разрушенные руины, поросшие травой. Но тьма остаётся, тьма никуда не пропадает, она ползает по миру, она забирается в дома и пожирает людей, но заклинателей мало — одиночки, в основном, несущие это бремя на своих плечах.       Старейшина Илина мёртв, но в небольшом доме на окраине земель Гусу, некогда принадлежавшим его ордену (а теперь носящие название совершенно иное, незнакомое, чужое, отторгающее), по вечерам звучит изученная мелодия призыва.       Лань Ванцзи периодически посещает и свой старый дом, возжигая благовония за своих родных, и даже храм предков в Пристани лотоса, поддерживая это место, не давая ему разрушиться так же, как и всему остальному вокруг. И возжигает благовония для четы Цзян. И, конечно же, для него, ставшим лишь отдающим глухой болью во всём теле именем на каменной табличке.              Истребление нечисти уходит на второй план, он пробует себя в жанрах музыки, появившихся вместе с новыми столетиями, а затем — в искусстве рисования. Потому что хочет запечатлеть его лицо, так ярко живущее в сердце и голове. Потому что хочет, чтобы он не был забыт; чтобы люди видели.       Старейшина Илина мёртв — он мёртв и в человеческих умах, забыт и канут в Лету. Имя Лань Ванцзи появляется у всех на устах — такой талант! У юноши прекрасный слух и руки, поцелованные богами, посмотрите, как он играет на этом старинном инструменте наших предков, а как пишет портреты!       Технологический прогресс резко шагает вперёд, светлые ханьфу убраны в шкаф и заменены на белые строгие костюмы. У него появляются деньги: и первое, что делает — строит на территории своего коттеджа небольшой храм, куда помещает все таблички с именами — старые, покорёженные веками. А затем возводит музей на горе Луаньцзан, на древних костях. Музей, посвящённый старому миру; музей, посвящённый его собственной истории, великим орденам, кровавой войне и Аннигиляции солнца. Музей, в котором хранятся вещи тех времён; где на стендах написано то, что не расскажут учебники и даже интернет.       Старейшина Илина мёртв — и его большой портрет, окаймлённый чёрной лакированной рамкой, висит в одном из главных залов, а внизу, убранные под стекло — демоническая флейта с красной кисточкой на конце и алая лента рядом, порванная в нескольких местах, выцветшая. Эти вещи отдал ему Цзинь Лин после смерти на ночной охоте главы ордена Цзян («— второй молодой господин Лань, я думаю, эти вещи должны быть у вас. дядя этого бы хотел»).       Лань Ванцзи смотрит на его лицо, а в груди ноет, ноет, ноет. Там уже давно нет ни сердца, нет ничего, оно умерло много столетий назад — в тот самый момент, когда он, смотря прямо, мягко улыбается, а затем закрывает покрасневшие глаза, и, раскинув руки, отдаётся на растерзание голодным мертвецам.       — Интересный он, — раздаётся задумчивый голос рядом, — и знаете, что странно? Почему-то кажется каким-то знакомым. Вообще у меня странное ощущение, будто на себя в зеркало смотрю, — и смеётся.       Старейшина Илина мёртв, но голос и смех этот не спутать никогда и ни с чем.       По позвоночнику проходит холодная дрожь; она бежит по каждому шраму на спине, оставленному дисциплинарным кнутом; она оплетает тело, целует клеймо на сердце — и проникает глубоко внутрь, под кожу. Лань Ванцзи медленно поворачивает голову на стоящего рядом юношу — тот задумчиво вертит тёмный карандаш в пальцах — словно флейту — и глядит прямо на портрет. А затем, коротко хмыкнув, поворачивается лицом к хозяину музея.       Старейшина Илина мёртв. С тех пор он, второй нефрит благородного клана Лань, второй молодой господин, навсегда стал идеальным и недосягаемым Лань Ванцзи, носящим гордый титул Ханьгуан-Цзюнь. А сейчас, в это самое мгновение, он становится просто Лань Чжанем.       Старейшина Илина мёртв, растерзанный своими же слугами, но этот человек…       — Вы так смотрите, будто призрака увидели, — снова смеётся, хитро прищурив глаза — а искры в них такие знакомые, — я Мо Сюаньюй, студент с исторического.       Старейшина Илина принёс в мир хаос, голодную тьму, укрыв землю кровавым одеялом, а затем трагически умер в пастях мертвецов. Старейшина Илина мёртв — и с того самого дня в груди зияет чёрная дыра и сжирающая пустота, но.       Но сейчас на губах Лань Ванцзи, Лань Чжаня, за много-много столетий, впервые появляется улыбка.