О кладбище, спичечных гробах и о том, как из них сделать домино

      Он делает чокер из одуванчиков, браслет из клевера, режет лодыжки острой травой и дышит смертью. Его нос всегда влажный и в пыльце, а глаза черные и пустые. На него садятся падлые мухи с кладбищ. И бабочки. От мамы ему достался розарий, а от папы шрам под левым ребром слева, на котором он играл как на гитаре. А вместо лёгких у него помойка для никотина и выхлопных газов. В животе у него мертвые, перегоревшие мотыльки, когда-то пытающиеся вырваться на свободу через горло, вызывая приступы рвоты и выгрызая печень изнутри. Но он там их и похоронил. Наверное, поэтому падлые мухи с кладбищ слетались на него. И бабочки.       От мамы ему достались бездонные глаза счастья, а от папы — зияющая дыра, высасывающий жизнь.       Он покупает хлеб для птиц и подкладывает кнопки в крошки. Утром он собирает пыльцу с цветов, когда роса ещё покоится на листьях, чтобы пчёлам меньше досталось, и забирает себе радугу. По воскресеньям он ругает небо за слезы, а понедельникам гоняет кошек с работы, изрисовывая по вечерам забор. Его кожа пахнет бархатцами, а ногти серой, а ещё он собирает хрусталь, который роняют глаза, в кармашек и никому не показывает осколки, режется ими в брюках.       Его мама говорила, что он самый красивый в мире, а папа, что он приемный. Папа умер от алкоголизма, а мама чуть раньше от побоев, но в медицинской карточке написано "Несчастный случай — упала с лестницы, и рассекла лоб, как дельфин море". Действительно несчастный случай.       Он собирает трупы комаров в коробо́к и хоронит их в спичечных гробах на заднем дворе. А еще в его доме много падлых мух с кладбища. И бабочек.       Он выкуривает две сигареты утром и пять вечером, разницей в час. А ещё обдувает трупное лицо веером, потому что на кондиционер нет денег. Его сигареты стоят триста рублей, а кофе триста пятьдесят, но на кондиционер у него нет денег.       Солнце не падает на его окна, но там всегда летают потерянные птицы. В доме пахнет побоями и рвотой, а от него детством и счастьем, которое у него украли липриконы.       Каждое утро он просит соломенное светило найти его. Посветить краешком правой реснички. Или взорваться. Поглотить жизнь своей черной дырой. А ночью вызывает матершинного гномика пообниматься. Холодно. Ногти всегда голубые, как вены под глазами, по которым у него течет гной. А из глаз катятся сухие цветы. На кровати бегают муравьи, а под кроватью живут монстры. По вторникам он наливает им чай, но не доносит, выпивает сам.       У него всегда дрожит голова. Мысли в ней, как монеты в свиной копилке, бьются о череп.       На его щеках высохшие морские берега от разъеденного консилера. А под глазами Марианские впадины с плавающими рыбками.       На его сердце рубцы от ожогов, а лёгкие пахнут гнилым мясом. А ещё бытие определяет его сознание. И мелкий дождик на крыше дома. И трупные мухи с кладбища. И бабочки.       Когда он закрывает глаза, то видит свет, а ещё — рисует на заборах пастелью с уверенной тройкой по изо, и у него нет денег на кондиционер. Сигареты он курит через мундштук, чтобы не перебить запах жизни, и плюется желчью в облака лёжа на острой траве, когда плетет чокер из одуванчиков и браслет из клевера. В его подмышках живут блохи, которые ссорятся с его ангелом-хранителем.       На облаках, в которые он плюется желчью лёжа на острой траве, когда плетет чокер из одуванчиков и браслет из клевера, у него спит мама. А в траве на заднем дворе, где кладбище комаров в спичечных гробах, умер папа, и его демон-охранитель оставил ему трупный запах на его веснушчатых щеках, который он пытается перебить консилером. Но перебивает он только ребра, на которых папа играл как на гитаре, отхаркивая ноты изо рта вместе с кровью.       В его комнате ковер из синтепона, а трупы плюшевых игрушек на кладбище на заднем дворе рядом с комарами в спичечных гробах. И папой.       На кухонном столе у него Эйфелева башня из пожелтевших бычков папы, которая пахнет супер клеем и жизнью.       Его лёгкие светятся как полнолуние, а жизнь продолжает ходить за ним по пятам. Она вьет колючую петлю на его шее из бутонов шиповника, подкладывает под табуретки ванильное мыло с битыми ракушками и оставляет пластиковые ножи на подушке. А он по дороге домой напевает мелодии, которые отхаркивал папа вместе с кровью. По его нервам бегут пушистые облака, где спит мама, заставляя просыпаться по утрам раньше будильника и заваривать чай монстрам под кроватью по вторникам.       Но этот вторник необычный. Впервые он донесет чай своим пушистым монстрам, подложит под кровать творожное печенье с изюмом в форме сердечек, на которые тут же слетятся хороводом смерти муравьи, которые живут на его кровати. Они будут ходить по кругу, вознося творожное сердечко к рангу миро(мертво)творения, пока не сотрут муравьиные лапы в кровь. Придется искать коробки спичек. И место.       Он не закроет дверь на замок и пойдет во двор, где кладбище комаров в спичечных гробах. И папа. И он. — Хорошо, что ты умер раньше. — Он оставляет творожное сердечко с изюмом на родной плите, которая пахнет детством и смертью. — Так правда лучше, а я ничего делать не буду. Мы встретимся в другой жизни, где ты будешь носить длинные косички, а я перестану замазывать эти кляксы на лице. Моя мама умрет от старости, а папа сдохнет в какой-нибудь помойке. А твои также будут любить тебя. — Он тушит сигарету о землю, в нескольких метрах под которой лежат кости убийцы. Убийцы инфантилизма и глазных искр. — И я.