Вечное солнце

Лань Чжань вздрагивает во сне, распахивает глаза и резко садится на постели. Он загнанно осматривается, стараясь уцепиться взглядом за знакомые силуэты; дышит тяжело и чувствует, как сердце ползёт вверх, как застревает в горле рвущимся наружу стоном. Ноги и руки сводит усталостью — правая непослушно дрожит, с трудом шевелясь. По полу тянет холодом, дым благовоний стелется белеющей пеленой. Первые лучи солнца ласково наступают на выдыхающую аромат курильницу. Лань Чжань смотрит на сжавшуюся в кулак руку и — наяву, уже не в плену ночного кошмара — видит её крепко сжимающей меч. Белое ханьфу целуют бусины рубина, облака тонут в темнеющей крови. Над ухом слышится прерывистое дыхание и хруст сжавшихся рёбер. Лань Чжань не может разжать пальцы, сражается упрямо, не замечая перед собой ни лиц, ни клановых одежд. Он знает, за что борется и знает, за что стоит. За что-то гораздо более ценное, чем клановые связи. Стены вращаются, вокруг блестят свечи, рассветные блики, снова свечи, танцующее пламя свечей, тянущееся к потолку. Сдержанность цзинши меркнет, мир погружается в темноту. Лань Чжаня трясёт. Он прикрывает глаза, делает глубокий вдох, но не может себе поверить. Мысли спутываются. Виды сменяют друг друга до головокружения быстро. Лань Чжань погружается в темноту, рука расслабленно, будто не своя, ложится рядом.

***

Он открывает глаза и сон, не сопротивляясь, выпускает его из когтистых лап. В цзинши холодно — свечи не греют. Лань Чжань неспешно поворачивается на бок, но тотчас поднимается на ноги: в цзинши никогда не было свечей. Он помнит события предыдущего сна: не просыпаясь, он пробудился и вновь увидел минувший вечер. Не страшно. Он поступил правильно. Он сделал всё, что мог. Он слушал сердце и совесть, подсказавшие действовать решительно и без промедлений. Боролся и спасал до конца. Лань Чжань смотрит на свою руку: на ней не было ни капли крови — от пальцев вверх расползались сине-чёрные пятна. «Ты не успел», — шепчет неузнаваемый голос. Лань Чжань хватается за голову, до боли сжимает спутавшиеся волосы. Лобная лента лежит на полу и пристально смотрит. Лань Чжань больше не может врать себе: если бы он прислушался к сердцу и совести, утро для него никогда бы не наступило. Солнце щиплет глаза. Пророческий сон — оно поднялось над землёй на ничтожную высоту и теперь издевательски выглядывает из-за рассветной дымки. Лань Чжань слышит его заливистый смех — ему кажется, что он кричит.

***

Лань Чжань открывает глаза и сталкивается взглядом с Сичэнем. Брат сидит прямо, смотрит холодно и пронзительно. На его лице — в этот раз точно не кажется, в этот раз нельзя ни прочитать, ни домыслить — тишина. Тишина вокруг, цзинши из просторных покоев сжимается до маленькой комнатушки, давящей на виски. — После ночной охоты ты спал так долго, — говорит Сичэнь. Лань Чжань вслушивается в мелодию голоса брата и теряется в очередном вдохе: воздух влетает в лёгкие колючей метелью, царапает всё внутри и не выходит обратно. — Мне снилось, что, — шепчет Лань Чжань, к горлу подкатывает ком, — Луаньцзан, я… там. Я убил… Я не смог. И солнце так низко… — Дядя велел не будить тебя слишком рано, — монотонно отвечает Сичэнь, будто не слыша ни единого слова. На его лице нет и следа привычной улыбки. — Ты хорошо постарался прошлым вечером и очень устал, тебе нужен отдых. — Луаньцзан. Он исчез, я позволил ему умереть, — Лань Чжань говорит бессвязно, бегает от мысли к мысли, пытаясь добиться ответа. Он не узнаёт себя, но полюбившийся холод молчания кажется совершенно невыносимым. — Тебе снилось что-то плохое, — говорит Сичэнь и успокаивающе поглаживает сжавшуюся в кулак ладонь. — Так значит, Вэй Ин… Вэй Ин, значит, — Лань Чжань шепчет имя Вэй Ина одними губами, будучи не в силах произнести его вслух. Недостоин. — Тебя ранили, а затем схватили свирепые духи. Но раны не были смертельными, тебя забрали, потому что тебя хотели спасти, — произносит Сичэнь. В его мимике не меняется ничего, и Лань Чжаню становится не по себе. Раны не были смертельными. Его хотели спасти. Выходит, Вэй Ина…не хотели? Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Лань Чжань хотел, но… — Я пришёл разбудить, — продолжил Сичэнь, — солнце встало так высоко. Солнце. Солнце встало так высоко. Лань Чжань почти грубо отталкивает брата, спешит к окну и замирает, переставая чувствовать что-то помимо въедливого и горького страха. Солнце на треть показывается из-за горизонта. И смеётся. Смеётся над падающим на колени и беззвучно рыдающим Лань Чжанем.

***

Лань Чжань просыпается вновь и не знает, продолжает ли видеть сон. Он больше не открывает глаза, вдыхая молчаливую темноту. В цзинши больше нет запаха благовоний, холод растворяется у ледяных ступней и влажных ладоней. Сердце не трепещет в груди, рёбра не болят от его ударов — так, должно быть, выглядит смирение? Он в самом деле не успел. Не успел наяву, здесь или там. Не спустился, оставил умирать. И Вэй Ин действительно умер. Перестал улыбаться, шутить и дурачиться, перестал рассматривать бесстыдные картинки и снисходительно относиться к благонравию. Бросил тёмный путь, ввергающий в пучину отчаяния. Лань Чжань лежит неподвижно и знает, что его встретит только кровавый свет, лениво выглядывающий из-за горизонта. Знает, что солнце никогда не поднимется — сверкающему венцу больше не к чему тянуться. Пол скрипит, веки едва ощутимо дрожат. Ресниц касаются обидные бесцельные слёзы — разбегаются солёными дорожками и неслышно оседают на сердце. Влагой раскаяния не очистить путь — Лань Чжань не произнесёт это вслух — безвозвратно ушедшему. — Я сожалею, — выдыхает Лань Чжань. Перед его глазами по-прежнему темно, знакомый силуэт растворяется во мраке: красная лента ненадолго мелькает вдалеке, но исчезает, и Лань Чжань больше не может вспомнить полюбившийся образ. Скоро он потеряет его совсем: забудет лицо, блеск глаз и смешливость звонкого голоса. Время сотрёт воспоминания, но никогда не избавит от боли. Лань Чжань наверняка лишится рассудка, когда неутешимая тоска проглотит остатки его души, а причина стенаний останется скрытой под покровом мучительно тянущихся лет. Сможет ли он заставить себя проснуться? События прошлого поднимаются и накрывают Лань Чжаня с головой.

***

Он просыпается вновь и открывает глаза. В этот раз дышит судорожно и рвано. Его окружают ледяные стены пещеры Луаньцзан. На полу лежат свитки, начертанные свежей кровью талисманы и множество артефактов. Ханьфу чёрное, местами потрёпанное и пыльное, рядом — Чэньцин, сочащаяся тёмной энергией. Пламя свечей покачивается от дуновений заходящего в пещеру прохладного ветра. Лань Чжань отворачивается от рассвета, боясь вновь столкнуться с его презрением. Он все ещё спит, наяву ему нет места на Луаньцзан. Судьба делает ему подарок, позволяя видеть, как Вэй Ин провёл свои последние дни. Лань Чжань вдыхает с трепетом и тревогой: пещеру пропитало поглощающее одиночество, сырость и темнота. Попытки спасти обречённое на смерть. Успел ли Вэй Ин понять, как ценна была его жизнь? Успел ли Лань Чжань сказать? Не успел. Холод Луаньцзан встречает его с осуждением. Лань Чжань смотрит на покрытые шрамами исхудавшие руки и потемневшую кожу. Его тело было телом Вэй Ина. Начавшийся день был последним днём. Лань Чжань видит яркие вспышки, у него кружится голова. Рядом раздаётся рёв и истошные вопли; он кашляет, сплёвывает густую и почти чёрную кровь, падает на влажную землю и замирает. Он больше не хочет открывать глаза. В голове слышна лишь звенящая пустота.

***

Лань Чжань не чувствует тридцати трёх ударов дисциплинарного кнута. Не помнит лиц раненных им старейшин. Он принимает наказание с холодным достоинством, но ничего не чувствует. Кнут со свистом рассекает воздух. В словах Лань Чжаня – лишь ложь раскаяния, но он сожалеет по-настоящему. Сжимает кулаки и видит. Видит вновь мелькнувшую перед глазами красную ленту. Следующее утро не наступает. Раны кровоточат, Лань Чжань снова чувствует боль и больше не просыпается. Рядом заботливо суетится Сичэнь: на его лице – прежняя теплота и мягкая, едва заметная, улыбка. Солнце поднимается из-за горизонта. Лань Чжань отрешенно смотрит ему в глаза и видит в них плещущееся алыми водами сочувствие. Половина диска показывается над землёй. В сердце Лань Чжаня просыпается надежда.