Руки тянутся

— Все ещё ходишь сюда? — раздалось сзади, после того, как тихо скрипнула дверь. Леви обернулся, ощетинился и тихо выдохнул: — Тебя не звал. — Держи голову холодной, — Эрвин прошёл по крыше, не издав ни звука, и оказался за его спиной. — Так и делаю, — буркнул он в ответ недовольно. — Нет, — улыбнулся было Эрвин, но тут же посерьёзнел. — Не экономишь газ. Бежишь в бой при первой возможности. Меняешь лезвия как перчатки. Всех не спасёшь. — Но могу попытаться, — боль, то ли тянущая в лодыжке, то ли щемящая — в сердце, всё никак не стихала, вчера он потерял троих. — Как нога? — спросил капитан. На улице было по-весеннему тепло днём, но ночи оставались тёмными и холодными. Снег сошёл, хотя местами оставались мелкие белые островки, которые всё никак не хотели таять. Леви начинал мерзнуть в тонкой куртке разведкорпуса. — Всего-то растяжение, жить буду. Зачем пришёл? — Мне жаль, — ответил тот, но выглядел так, будто обращался вовсе не к Леви. — Мне не нужна твоя жалость, понял? Я ни о чем не жалею, — голос Леви был похож на рык загнанного в угол зверя, что из последних сил борется за жизнь. Он был в разведке почти год, но внутренние инстинкты никуда не девались, вечно веля изворачиваться и защищаться, даже когда угрозы не было. Даже когда перед ним стоял Эрвин, человек, которого он раньше ненавидел, но к которому теперь относился терпимее, чем к кому-либо здесь. Они оба не понимали, как это произошло: слишком резко и быстро, но как само собой разумеющееся. — Я знаю, — ответил Эрвин и после небольшой паузы добавил: — Мне это нравится. — Если ты пришёл сюда, чтобы поговорить о том, как сильно любишь, то избавь меня от этого, — цыкнул Леви с презрительным прищуром, в ответ Эрвин усмехнулся, поёжился и после произнёс: — Холодновато. Пойдём в архив? — Иди, если замёрз. Тоже мне, неженка. — Скорбь делает тебя сильнее. Но в то же время убивает, — Эрвин засунул руки в карманы зимней шинели, выпуская пар в бежевый шарф, неплотно окутывавший шею. — Я знаю, кем ты хочешь меня видеть. Безэмоциональной машиной для убийств, — Леви отвернулся и продолжил смотреть на звезды, но чувствовал тяжёлый взгляд затылком. — Вовсе нет, — ответил Эрвин. Он положил руку на плечо Леви. — Я хочу видеть твои крылья свободы. Без оков вины. — Нет у меня никаких крыльев, — Леви смахнул руку. — Ненавижу, когда ты так говоришь. Эрвин ничего не ответил. Леви обернулся на него, лицо капитана было крайне задумчивым. Он смотрел куда-то вдаль, за горизонт, где солнце давно скрылось за лесом, оставив после себя оранжевое марево, не сходящее до глубокой ночи, когда все в штабе спят и лишь немногие новобранцы еще перешептываются, боясь быть услышанными. — Ненавижу тебя, — пробурчал он тихо от осознания, что проиграл Эрвину в очередной их почти безмолвной перепалке. — Ложь, — отрезал Эрвин, сев рядом с Леви, и тогда тот повернулся к нему всем телом. — Ты слишком уверен в себе. Это бесит. — Знаю, — ответил Эрвин, и взгляд его голубых глаз врезался прямо в серые. Это был вызов. И Леви его принял. Быстро поднялся и прошёл к выходу, зная, что за ним следуют. Спустился в правое крыло второго этажа. Свечи ещё не погасили. Открыл тяжелую дверь, дождался, когда Эрвин войдёт. Толкнул его на диван с зелёной обивкой. Опустился сверху. Быстрым движением размотал шарф, положив его подле себя. Ладонью припал к горлу Эрвина, провёл вверх, заставив задрать голову. Леви не сжимал ладонь. Но Эрвин этого ждал: стиснул желваки, сглотнув, тяжело дышал, смотрел на него из-под опущенных ресниц. Под ладонью Леви чувствовал быстро бьющийся пульс. Это означало, что Эрвин все еще жив. После каждой вылазки ему хотелось чувствовать подтверждение этому. Даже когда он просыпался рядом по утрам, когда они пересекались после тренировок на обеде, и вечером, когда за небольшим столом они вместе писали отчеты. Леви жаждал доказательств. Проверял дыхание, проснувшись посреди ночи, сплетал руки, чтобы чувствовать тепло тела. Каждую секунду жизни боясь потерять то, что стало таким дорогим. — Ты заменяешь этим боль. Глушишь вину. Я прав? — Леви приблизил своё лицо к его, сощурившись. Эрвин промолчал. Вторая рука опустилась на бедро, заползла под ткань, сдавила над коленом. — Ответь, Эрвин. Где твои крылья без оков? — Повтори, — их голоса, их движения были требовательными, жадными, строгими. — Эрвин, — выдохнул Леви, надавив на горло. Холодной рукой чувствовал жар тонкой кожи. — Да, — сдавленно ответил тот. — Глушу. — Секс есть замена всему? — Леви наклонился к уху, перейдя на рычащий полушёпот. — Любовь, — ответил Эрвин и был полностью понят. Они не отличались ничем. Леви отодвинулся назад, чтобы посмотреть в глаза. Два испепеляющих, пробиравшихся под кожу, в самую душу, взгляда встретились, как клинки. Почти слышался звон металла о металл. Напряжение повисло в воздухе, мешая вдохнуть полной грудью. Леви сдался первым. Припал к пухлым губам, выдыхая в них тихое: «Эрвин». Капитан провёл по талии офицера, забрался под куртку, обхватил спину, очерчивая тонкий лёгкий стан, прижимая ближе, желая большего. Тот, в свою очередь, расстегнул воротник пальто, стянул с плеч, пробрался под рубашку, тонкими пальцами впивался в широкие плечи, гладил старые и свежие раны. Взглядом искал желание в глазах, но не ждал одобрения. Провёл поверх ткани вниз, надавив на пах. Поцеловал ключицу, оставил след от зубов. — Твой, — подтвердил Эрвин, прикрыв глаза. Кончики пальцев дрожали от возбуждения, уши горели, к щекам прилил жар. Он стянул бежевую куртку с хрупких плеч, заставив упасть на пол. Сверху легла белоснежная рубашка. Леви опустился вниз, притянул Эрвина ближе за бёдра и, подняв голову, посмотрел наверх, холодно и словно безразлично, но внутри в животе что-то сжалось и ухнуло, когда тот провёл рукой по щеке, пальцем приоткрыл губы и поцеловал его, наклонившись. — Ты не ответил, — ровным голосом напомнил Леви. — Они есть только у тебя, — Эрвин обхватил его лицо руками, заставляя смотреть в глаза, не давая увести взгляд. — Такой ненависти, силы и стремления жить я не видел. Ты особенный. — Смит, — тихо выдохнул Леви. — Да? — Пол грязный, давай шустрее, — Леви взглядом указал вниз. Он каждый раз содрогался от комплиментов в свой адрес. Его никогда не покидало ощущение, что это насмешка, оскорбление, лишь завёрнутое в приятные слова. В родном городе он привык к упрёкам, заставлявшим двигаться дальше. Когда Ханджи в порыве восхищения нахваливала его способности к убийству, он быстро пресекал это. Но воспрещать Эрвину не смел и не хотел. Потому что вместе с недоверием от его комплиментов внутри что-то расцветало. Каждое приятное слово от Эрвина было не стимулом, но теплом, заставлявшим приятную негу растекаться по телу. И об этом тепле внутри никто не должен был знать. Даже Эрвин. — Я думал, ты потрахаться хочешь, а не речи разводить, — его слова заставили Эрвина рассмеяться, откинувшись назад. — Все еще хочу, если интересно, — наконец сказал он. Леви не нужно было повторять дважды.