Останься со мной

Когда Мадараме проснулся утром, Товы уже не было. Трудно было сказать, когда тот ушёл, Мадараме даже хлопка двери не слышал, хотя обычно спал чутко. В углу дивана неаккуратной кучей валялось одеяло, а телевизор всё ещё негромко бормотал, на столе стояли три пустые банки пива — все запасы, что были у Мадараме в холодильнике. Почему-то ощущение было такое, что Тову он больше не увидит. Но встретились они уже через пару часов. Когда Мадараме пришёл в офис Каги и, налив себе кофе, вышел в проулок, что был за зданием, где они обычно курили, Това был там. Сидел на ступеньках во вчерашней чистой одежде и заляпанных кровью кедах, уперевшись в собственные колени, лениво глядя в сторону, и слушал Кагу, который с сигаретой в зубах увлечённо рассказывал про похождения Сакаки в молодости. Кага был старше и с Сакаки у него была не такая уж большая разница в возрасте, как у Мадараме, а по рассказам выходило, что лет пятнадцать назад они были чуть ли не друзьями. Так ли то было или нет — судить Мадараме бы не взялся, во всяком случае, Сакаки не позволял себе распускать язык за спиной Каги, как это делал Тоно. Та мерзкая акула только в лицо уважительно скалилась, а за спиной наворачивала интриганские круги. Мадараме не считал чем-то неправильным высказывать в лицо своё несогласие с курсом товарищей в клане, обсуждать, спорить. Поразбивать друг другу морды, в конце концов, было естественно для якудза, но скользкие подставы исподтишка Мадараме терпеть не мог. За Сакаки вот такого не водилось. В глазах Товы не было интереса, но он слушал. Такую странную, вывернутую наизнанку отзывчивость Мадараме встречал впервые: молчание рядом с Товой не ощущалось тяжёлым, чем-то, что требовалось скорее заполнить болтовнёй, да и Кага был не из тех, у кого чешется поделиться байками, когда это никому не упало, но он рассказывал эту незначительную ерунду Тове, потому что тот пропускал её сквозь себя. Его безразличие к разговору не было отталкивающим, оно не задерживало в нём чужие слова, цепляясь за интерес, просто было одинаково легко рассказать ему самый скучный бред, самую дикую откровенность или вовсе не открывать рта. Его отношение не изменится, что бы ему ни сказать. Наверное, именно это давало чувство свободы. Откуда эти умозаключения взялись у Мадараме в голове, он не знал, ведь они с Товой на самом деле едва ли парой фраз перекинулись. Вероятно, дело было в том, что Мадараме ничего не носил за душой, все его стремления и желания были совершенно открыты любому, кто дал бы себе труд взглянуть ему в глаза, и Това был такой же — он ничего не прятал. Мадараме поймал себя на том, что с тех пор, как он хорошо разглядел его глаза, всё чаще взгляд останавливался именно на них. Мадараме привык не избегать чужих глаз, но сейчас это было иное чувство. Манящее. Он знал, что пугает Тову своим взглядом, а ещё знал, что Това может как пялиться в ответ, так и вообще не смотреть в его сторону, но ни то, ни другое никак не зависело от страхов. Мадараме достал сигареты и, сунув одну в рот, затолкал пачку обратно в карман как раз, когда Кага подошёл ближе, любезно предлагая ему свою зажигалку. Он с любопытством посмотрел на слегка припухшую прокушенную губу Мадараме — маленькая месть Товы за всё, что тот с ним сделал. Разумеется Кага понимал, что оставить такой след ухитрился бы только тот, кого сам Мадараме подпустил бы к себе достаточно близко. Кага щёлкнул зажигалкой, а погасив пламя, перевёл свой взгляд на Тову, скребущего ногтем засохшее кровавое пятнышко на носке кеда. Разукрашенное отёкшее лицо, малиновые метки укусов на шее и плече, неловкая поза. Кага усмехнулся. — Если хочешь что-то сказать, говори, — потребовал Мадараме. — Вы оба взрослые, что я вам должен сказать? Пожалуйста, предохраняйтесь? Кага хохотнул, а Мадараме отвернулся, опять утыкаясь взглядом в светлую макушку Товы, где едва начали пробиваться тёмные корни волос. Мадараме не знал, насколько трепетно к юному сыну босса относились в семье, но судя по шрамам Товы, его особо не берегли, следы от ножевых ранений Мадараме бы ни с чем не перепутал, а на Тове такой был не один. Очевидно, что благодаря своим наклонностям, раны эти он мог получить вовсе не в подворотне, но не похоже было, что Кага сильно расстроился. В любом случае, оправдываться Мадараме не собирался. — Надо быть глупцом, чтобы связываться с тобой, — сказал Кага. — Но что удивительно: ты редко спишь с глупцами. Мадараме на это ничего не ответил. Кага мало знал о его бывших партнёрах, ему просто не с чего было сделать такие выводы, но в чём-то тот был прав. Вот только про Тову Мадараме ничего сказать не мог — он слишком отличался от всех, с кем доводилось встречаться до этого. Он дал Тове шанс ещё тогда, когда увидел в зоне Смертельных матчей, но получили ли они оба то, чего хотели, Мадараме не был уверен до конца. После обеда Това пропал с радара, такое и раньше случалось: то он ходил за Кагой как приклеенный, то исчезал на несколько дней. Может, ему Кага тоже давал какие-то поручения, Мадараме не спрашивал. Это было бы естественно, если мальчишка действительно собирался стать членом клана, а не персональной тенью старшего брата. Во всяком случае, интересовало это Мадараме мало, он был не из тех, кто прикипает мозгами к любовникам, тем более разовым, да и денёк выдался не из простых. В такие дни казалось, что боги испытывали его нервы на прочность калёным железом и идиотами с материка. Если рассуждать в плоскости логики и разума, то попытки противоборствующего клана подмять под себя Шинкоми были абсолютно детской наивностью: клан Такасато годами строил свою империю на острове, который даже власти и полиция бросили на произвол судьбы. Здесь у Такасато была мощь без необходимости скрываться, здесь у них была армия отменных бойцов и даже поддержка части местного населения. Как те гении с материка собирались пролезть в эту дыру незамеченными и победить, Мадараме не знал. Но с другой стороны, он их отлично понимал. Выживает сильнейший. Стаи всегда сражаются друг с другом за территорию и более высокое место в пищевой цепи, такова природная суть хищников. Такова была его природная суть. Борьба ради борьбы, превосходство ради превосходства. Ему никогда не нужна была власть, деньги, признание подчинённых. Сила в его сжатом кулаке — вот его жизненный ориентир. И если те ребята были ведомы схожими инстинктами, их стоило хоть немного уважать. Жаль, шанса они не давали: все как один ни на что не годные слабаки. Но злило Мадараме не это — злиться из-за незапланированной драки было не в его привычках — за нервы снова дёргал ублюдок Тоно. Хотя он и походил на того, кто с лёгкостью пойдёт на сделку хоть с самим дьяволом, Тоно вряд ли бы вступил в тайный сговор с врагами. Потому что у него были свои люди, своя группировка, и желал он своего продвижения, а не вновь становится чьим-то партнёром. Но выглядело всё так, будто Тоно и правда был в сговоре с неприятельской стороной, потому что ребята его вмешались невовремя и будто специально позволили уйти нахалам с материка, а Тоно, пользуясь своим положением в клане, отчего-то посчитал, что имеет право указывать Мадараме, что делать. Чёртова шавка! Пристрелить его хотелось собственными руками, но в итоге пришлось сунуть пистолет обратно за пояс и отступить, сжав зубы. Мадараме хлопнул дверью, вернувшись к себе, и замер, успев сделать лишь пару шагов — в квартире кто-то был. Свет не горел, но в комнате работал телевизор, не похоже на тайного убийцу или незадачливого вора. Мадараме щёлкнул выключателем. В кресле, забравшись туда с ногами, сидел Това и лениво пялился в экран. Он ничего не сказал, лишь уставился на Мадараме, оценивая его внешний вид. Попасть в квартиру он мог лишь двумя способами: либо вскрыл замок, либо его впустила домработница Каги, которая несомненно знала сынишку Рюдзиро в лицо. Ни тот, ни другой вариант Мадараме не устраивал. Стоило выставить щенка тут же, влепив профилактическую затрещину, но Мадараме ничего не сделал. Он сбросил пиджак на низкий столик. Нужно было обработать рану — какой-то ублюдок умудрился подобраться достаточно близко, чтобы полоснуть Мадараме по руке. Он достал аптечку из шкафчика в ванной, закатал рукав рубашки и сунул руку под воду, чтобы смыть кровь. — Помочь? — раздался хриплый голос Товы из-за спины. Он звучал так, будто простыл или долго не разговаривал, его естественный тембр, манящий и забирающийся под кожу, с таким хрипящим, скребущим нервы эффектом только раздражал, словно поджигал нутро. Хотелось ему вломить, будто это он был во всём виноват. Мадараме выключил воду и посмотрел на него, ловя чувство дежавю — как во время их столкновения в туалете ресторанчика. — Что ты здесь делаешь? Това не ответил, лишь сделал какое-то неопределённое движение бровями, которое смотрелось странно на частично отёкшем лице. Он не собирался отвечать или ему было нечего ответить. А может, он думал, что Мадараме и так всё ясно или что всё это не имело никакого смысла. — Проваливай, — велел Мадараме, грубо толкнув его плечом, когда выходил из ванной. — Не в духе? — усмехнулся Това. Его блядский голос брызнул каплями на ещё не остывшее железо, вызывая шипение и гнев. Мадараме резко развернулся, хватая его за горло и вбивая затылком в стену. Това только охнул от неожиданности и болезненно зажмурился на секунду. Когда он открыл глаза вновь, Мадараме не увидел там страха или обиды, скорее азарт с искрами злости. Но Това не сопротивлялся и вырваться не торопился. Мадараме швырнул его в кресло, но он, не долетев, свалился рядом, с грохотом сдвигая столик. Мадараме думал, этого будет достаточно, чтобы Това осознал его нежелание общаться этим вечером, но тот вдруг засмеялся. — Мм, кажется, никому не удалось сегодня удовлетворить тебя, — протянул он. Мадараме схватил его за шиворот, вздёргивая на ноги, майка Товы в кулаке опасно затрещала. Его глаза сверлили Мадараме, вызывая желания, противоположные друг другу. Хоть он и висел тряпкой в его руках, Това не позволит вытереть о него ноги просто так, он возьмёт своё от этой опасной забавы. — Давай, — предложил Това, тягучим, вибрирующим голосом, обволакивающим Мадараме, словно чёрный мёд. Он провоцировал. Он видел внутри Мадараме не выплеснутую агрессию, горячую первобытную потребность и тянул её наружу. Това будто знал, где ухватиться, чтобы дёрнуть все нервы сразу. Вряд ли он искал именно такого продолжения вечера, но теперь он играл с огнём. А Мадараме играть уже наскучило. Он стряхнул его с себя, отпуская, и отвернулся. — Раздевайся, — велел он, не глядя в сторону Товы. Мадараме прекрасно знал, зачем Това явился сюда, и можно было вышвырнуть его за порог, но Това добровольно готов был принять всё, что Мадараме собирался обрушить на него, не было причин не воспользоваться этим. Тем более, что злость можно было погасить не только кулаками. — Ты ведь пришёл, чтобы я тебя отымел, — добавил Мадараме, снимая с пояса пистолет и швыряя его на столик, а следом выдёргивая из шлёвок ремень устрашающе резким движением. — Не будем затягивать. Невежливо отказывать сыну босса. Он заставит Тову пожалеть о том, что не свалил при первом же требовании. Мадараме ожидал увидеть страх, но когда он вновь повернулся, то не заметил в глазах Товы ни страха, ни сомнений. Дерзкая улыбка тоже сползла с лица, не заливая пространство торжествующим самодовольством, Това спокойно раздевался, бросая вещи тут же на полу у своих ног. Мадараме схватил его за правую руку, что пострадала в их прошлой драке, дёрнул на себя и вновь выкрутил её Тове за спину, заставляя охнуть от боли. Това запнулся и, подкошенный болью и властным давлением, рухнул на колени, падая грудью на низкий столик, Мадараме схватил его за волосы второй рукой, вдавливая лицом в грубую поверхность рядом с брошенным на столе оружием. Това лишь расставил колени чуть шире. Его покорность раздражала. В прошлый раз, там, на грязной лестнице, это нравилось Мадараме, а теперь бесило. Бесило то, как Това отчего-то вёл себя так, будто знал, что Мадараме нужно, пытался манипулировать им, прекрасно понимая, что тот не поведётся. Вспыльчивость была не свойственна Мадараме, и это была не она. Это была остывающая ярость, перетекающая в злой азарт. Тело Товы вызывало жажду, жажду обладания, жажду чужого сопротивления. Красивое, растерзанное и поломанное, но непокорное. Сколь бы сильно Мадараме ни выкручивал его плечо и не вжимал грудью в стол, Това всё равно держал его желания на кончиках пальцев, словно кукловод. Адреналин всегда легко перетекал в возбуждение, и большего Мадараме не требовалось. Он отпустил волосы Товы, чтобы расстегнуть собственные штаны. Внутри Товы было тесно и горячо, но быть снисходительным к партнёру Мадараме не собирался, он втискивался медленно, чтобы не покалечить их обоих, но настойчиво и жёстко, двигаясь в плавно нарастающем темпе. Това сдавленно стонал от боли. В его голосе не было примеси удовольствия, он вряд ли отошёл от прошлого раза, но Мадараме вновь был внутри, растягивая его и наполняя. Он чувствовал, как Това старался расслабиться, чтобы впустить глубже, но каждая его попытка разбивалась о боль от вывернутого плеча и грубые движения Мадараме, которыми тот вколачивал его бёдра в стол. Пальцами свободной руки Това вцепился в край столешницы, пытаясь хоть как-то погасить силу, с которой тело билось об острый угол, а от горячего дыхания гладкая поверхность под его губами запотевала. Он не отрывал взгляда от пистолета, лежавшего у самого лица, будто это было продолжение Мадараме. Мадараме видел этот его взгляд и не был уверен, кого из них это заводило больше. Губы Товы были приоткрыты так маняще, наливаясь цветом, что грудь драло желание сунуть что-нибудь ему в рот, и Мадараме, не раздумывая особо, затолкал туда два пальца, чтобы хоть немного заглушить стоны, что вгрызались в мозг ядовитыми термитами. Това обхватил его пальцы губами, пытался сосать их и облизывать, но Мадараме не давал ему и шанса продемонстрировать умения во всей красе — он трахал его в рот так же грубо и резко, как брал сзади, заталкивал пальцы в самую глотку, вызывая кашель, давил на язык, сминал губы, размазывая по ним стекающую изо рта слюну и кровь из треснувшей ранки. Това давился, судорожно сглатывал и кусался, ловил каждую возможность ласкать пальцы, вползать горячим языком между ними. Всё это он делал, так и не отрывая головы от стола, оставаясь в том же положении, в котором Мадараме нагнул его в самом начале. Това не мог видеть лица своего любовника, а потому продолжал пошло пялиться на пистолет, из глаз его текли слёзы. Мадараме вытащил мокрые от слюны пальцы из его рта и добавил их к своему члену, просунул неглубоко, почти не двигая им, лишь растягивая узкий вход сильнее, чтобы облегчить себе проникновение. Но это совершенно ничего не облегчало, стало только жарче, Това сжался вокруг него импульсивно и застонал. Каждое агрессивное движение Мадараме теперь сопровождалось громкими стонами Товы. Он кричал, шипел сквозь зубы, стонал его имя и просил ещё. — Замолчи! — прорычал Мадараме. Но Това будто не слышал его, не затыкаясь ни на секунду. Его стоны жгли кожу и удовольствия казалось недостаточно. Возбуждения и острого наслаждения, что накрывало Мадараме с каждым новым проникновением, было мало, будто оно сдирало кожу и не давало ничего взамен. Воздуха было мало, хотелось наполнить лёгкие огнём, прижаться ртом к губам Товы и глотать его голос. Это заражало Мадараме такой мучительной неутолимой жаждой, которой он не испытывал прежде. Хотелось утолить её или прекратить эту пытку сию же секунду, но ничего из этого было недоступно. Вибрирующий стон Товы прокатился по скользкой от пота и его дыхания столешнице, и пальцы задрожали. Мадараме больше не мог это выносить. Он отпустил Тову, и его рука упала вялой плетью там же. Мысль пришла внезапно, она сама расцвета в мозгу ярким цветком, будто росла там всё это время и только и ждала момента, чтобы выпустить ядовитую пыльцу. Мадараме схватил со стола брошенный там ремень, быстро скрутил петлю, пропуская конец ремня через застёжку, накинул её Тове на шею и дёрнул на себя. Това резко закашлялся, испуганно глотая стремительно исчезающий воздух. Мадараме тянул ремень, сжимающий горло Товы, отрывая его от стола, затягивая удавку всё сильнее. Това выгибался назад вслед за удушающим движением, хрипел и цеплялся ослабевшими пальцами за ремень, неосознанно пытаясь ослабить его. Вдохи больше не получались, только выдохи, хриплые, свистящие, будто лёгкие лопнули, как воздушные шарики, губы побледнели и по подбородку стекала слюна. И никаких больше стонов. Он сжимал Мадараме внутри так сильно, что каждое движение было пыткой. — Я не собираюсь убивать тебя, расслабься, — шепнул Мадараме, и вопреки словам, голос его звучал угрожающе и остро. Това сглотнул с таким трудом, будто глотал камни, закрыл глаза и отпустил ремень. Мадараме подтянул его к себе, заставляя выпрямиться, прижал к своей груди и ослабил удавку чуть-чуть, позволяя вдохнуть. Това втянул в себя воздух с отчаянным хрипом и задрожал всем телом. Грудь его ходила ходуном и Мадараме чувствовал собственными рёбрами, как колотилось взбешённое сердце Товы, будто собиралось вылететь, проломив лопатки. Но несмотря на это, Това выглядел гораздо спокойнее, чем минут пятнадцать назад, когда провоцировал и игрался своими пошлыми улыбочками. Мадараме почувствовал, как горячая волна спокойствия накатывает и на него, превращая ревущую агрессию в обсидиановое стекло, чёрное и острое, подобное его желаниям. — Мне всё равно, — просипел Това, не открывая глаз, — можешь убить. Мадараме лишь усмехнулся. Он медленно провёл языком по виску Товы, слизывая каплю пота, и без предупреждения вновь резко дёрнул ремень, затягивая. Това задохнулся, застрявший воздух ударил в его грудную клетку изнутри, лишая всех звуков и кружа голову, пальцы дёрнулись, собираясь вновь схватиться за удушающий ошейник, но на это раз Това сдержался. Вместе с этим Мадараме вновь вошёл глубоко, имея беспомощное тело жёстко и безжалостно, грубо схватив Тову за волосы. Он сжимал мягкие пряди в кулаке, контролируя свои движения и позу Товы, не позволяя ему шелохнуться, чтобы удавка на горле не затянулась непоправимо туго. Лишенная голоса Това, его стонов, его дыхания, их близость превращалась в бредовую галлюцинацию. Она расползалась вокруг, оставляя Мадараме наедине со своим сорванным дыханием, с бешеным ритмом собственного сердца и со своими желаниями. Он смотрел на взмокшие пряди, зажатые пряжкой, на кадык на покрасневшей шее, замерший над кожаной полосой ремня, на распахнутые бледные губы и закрытые глаза. Он мог забрать чужую жизнь прямо сейчас, он забирал уже сотни, но только эта была слишком желанной, именно её отнимать не хотелось совсем. Мадараме отпустил его, одновременно ослабляя ремень и выскальзывая из его тела, и Това отмер, словно расколотая на куски ледяная статуя, содрогаясь всем телом и кончая с хриплым стоном. Он рухнул на подломленных ногах и точно бы расшибся о край столешницы, если бы Мадараме его не придержал. Мадараме аккуратно опустил его на пол, распутал петлю на шее. Това дышал дико, будто не мог почувствовать собственные лёгкие, кашлял и хрипел сорванным горлом, из-под закрытых век неконтролируемо текли слёзы. Он то и дело облизывал пересохшие губы и скрёб ногтями по грубой поверхности ковра. Мадараме коснулся пальцами красной полосы, наливавшейся багровыми пятнами, в одном месте, под кадыком, кожа была стёрта до кровавой ранки. Мадараме провёл по ней, и Това вздрогнул, раскрывая губы в безмолвном стоне. — Принести тебе воды? — спросил Мадараме, поднимаясь на ноги. Това отрицательно помотал головой. Мадараме понаблюдал за ним ещё минуту, убеждаясь, что тот не собирается наблевать на ковёр, и ушёл в душ, снимая наконец мокрую насквозь одежду. Он не понял, в какой именно момент кончил сам — до того, как отпустил Тову, или после, весь его контроль ушёл на чужое дыхание. В голове чуть звенело, пальцы немного подрагивали и гудели, будто требовали ещё, больше, беспощадней. Вставая под тугие струи прохладного душа, Мадараме дал себе слово, что если Това будет ещё в сознании, когда он вернётся, он не даст ему больше передышки. Но когда он вышел из душа, Товы не было, о его присутствии напоминали только размазанные по столику и ковру пятна спермы.