Останься со мной

В следущий визит Товы Мадараме обнаружил его под своей дверью, как настоящего бродячего кота. Тот сидел на полу, прислонившись спиной к двери, и колупался в телефоне. Если бы Мадараме и правда застал у своих дверей кота, он бы обязательно впустил животное внутрь и даже накормил чем-нибудь. Кага постоянно шутил на тему любви Мадараме к кошачьим, которая рушит весь суровый образ, ему казался забавным тот факт, что человек, способный забить любого до смерти, называл кошек милыми и не упускал возможности почесать их за ушком. Но Мадараме никогда не строил из себя крутого парня специально, не гнался за славой и уважением, к тому же, он считал, что сила, помимо прочего, заключалась и в том, чтобы не скрывать и не стыдиться своих симпатий. Мадараме любил кошек, позволял им пачкать свои брюки грязными лапками и шерстью, забираясь на колени, не отказывал в ласке тем, кто подходил к нему за этим. Он никогда бы не завел себе кота в качестве домашнего питомца, и дело было не только в том, что его образ жизни не позволял взять на себя ответственность за другое существо. Мадараме считал кошек вольными животными, которым не нужен хозяин. По крайней мере здесь, в Шинкоми, уличные кошки были именно такими — сильными и независимыми, пускай без хозяйской ласки и выглядели потрёпанными. Услышав его шаги, Това сунул телефон в карман и молча поднялся. Мадараме открыл дверь. Они не виделись несколько дней, и Това выглядел лучше, свежее и здоровее, но Мадараме заметил рассечённую губу и ссадину на его скуле. Других заметных следов драки не было, а значит тот, кто ударил Тову, был ему по силам, и если ссадина вписывалась в эту картину, то разбитая губа нет. Он открылся, позволил себя ударить. Скучал по боли и поддался желанию получить её самым простым способом? Или хотел драки, но ошибся с партнёром и дал тому возможность превратить фарс хоть в какое-то подобие избиения? Как-то раз Мадараме видел, как Това сцепился с какой-то шпаной. Тогда его тактика в драке показалась странной и необдуманной, лишь позднее, встретившись с ним в бою в зоне Смертельных матчей и позже в подворотне, Мадараме понял, отчего это было так. То, чего любой избегал бы, вступая в бой, Това искал и жаждал, напрашивался специально. Но недавняя стычка явно не удовлетворила его, это было видно по голодному взгляду. — Ты пришёл драться или трахаться? — спросил Мадараме в лоб. — А надо выбирать? — лукаво улыбнулся Това. — Я могу сломать тебе руку во время секса, чтобы не затягивать. — Думал, ты не любишь торопиться. — Нет настроения на игры. — У меня тоже. Если я хочу драться с тобой, значит мне нужно именно это, а не просто пара синяков. Мадараме смотрел с сомнением. Он помнил дикий взгляд Товы и как тот упивался их противостоянием в первый раз, это заводило и теперь, разжигало жажду схватки, которой не было внутри ещё секунду назад. Ещё Мадараме помнил, как сладко тот стонал от боли, что причиняли безжалостные удары, и никак не получалось поймать ту грань, что разделяла в Тове наслаждение боем, желание победы и наслаждение проигрышем, приносившим ту долгожданную боль. Мадараме не мог определить, влезал ли Това в драку ради борьбы или ради того, чтобы быть раздавленным. Иногда казалось, что взгляд безумных глаз затуманивается и расплывается, будто Това теряет себя и рассыпается, чтобы поддаться чужому желанию победы, позволяет забрать себя ради реализации чужой жажды. Может, он и вовсе не умел отделять одно от другого, увязая в противоречиях, и оттого Мадараме было сложно его понять. Что ж, пусть так, зато принять его было гораздо проще, ведь сам Мадараме желал не подчинить, а лишь выиграть, и если их желания были похожи, если были отражениями друг друга, к чему было задаваться сложными вопросами о смысле и цели, когда можно было просто бить. — Научи меня драться, как ты, — попросил вдруг Това. — Так тебе будет не скучно со мной. Мадараме хотел сказать, что ему и так не скучно с ним, иначе он бы плюнул на него давным давно. Скука — единственная в мире вещь, которую Мадараме не любил и избегал. Пожалуй, Това был самый нескучный человек на его памяти. — У тебя никогда не получится драться так же, как я, — ответил Мадараме. — Ты другой. Но мне есть, что сказать тебе. Мадараме расстегнул пару пуговиц рубашки, манжеты и стал закатывать рукава. Това воспринял это как приглашение, быстро скинул свою куртку, цепляя её на вешалку, и встал напротив. — Ты рвёшься в бой, это мне нравится, — сказал Мадараме. Он убрал столик, что стоял посреди комнаты возле дивана, поближе к выходу. — Но тебе нужно поменять свою мотивацию, чтобы достичь успеха. Ты должен действовать так, будто не хочешь боли. Това усмехнулся в ответ. — Разве бывает драка без боли? — Нет. Поэтому ты должен быть готов к ней и не должен её бояться, но не смей позволять противнику достать тебя. — Какой кайф в том, если он даже не сможет ударить ни разу? — фыркнул Това. Для него всё было очевидно: он хотел боли, хотел быть сломанным, а для этого нужно получить в лицо. Мадараме же знал, что в подачках и поддавках нет ничего, что могло бы погасить даже физическую жажду, у слабости был совсем иной вкус. Това тоже чувствовал это интуитивно, иначе бы он не дрался, а просто позволял себя избивать. — Ты поймёшь, — сказал Мадараме. — Когда найдёшь стоящего противника. — Я уже нашёл. В улыбке Товы было что-то настолько манящее, что от драки сразу хотелось перейти ко второму акту, вжать его в стену, продавить и захватить. И так же сильно хотелось оттянуть этот момент. Это было так похоже на мазохизм, что Мадараме уже начал сомневаться, что пристрастия Товы не заразны. — Ты не дотягиваешь до моего уровня. — Не нравлюсь тебе? — уточнил Това. — Несмотря на то, что ты намеренно не избегаешь моих ударов и это мне претит, ты всё же отчаянно пытаешься ударить меня в ответ. Это мне нравится. Твой неугасимый дух. — Говоришь, как пафосный якудза. — Я и есть якудза. — Так ты научишь меня драться? — с сомнением спросил Това, спустя пару минут неопределённого молчания. — Если ты перестанешь подставляться под мой кулак. — Что, если я хочу именно этого? — В том-то и дело, — Мадараме видел, что Това готов был подчиняться любому его требованию, даже если думал, что это лишит его половины удовольствия. — Поверь, тебе понравится гораздо больше, если это будет боль, против которой ты боролся. Несмотря на извращённые желания, в тебе есть дух сопротивления. Подчиняться судьбе тебе не подходит. Сражайся. — Пафосный якудза, — повторил Това себе под нос. Мадараме понимал, что одни лишь слова не изменят сознание Товы в момент, но он чувствовал в нём такие же дикие, животные порывы, какие были в самом Мадараме, видел, как его глаза загорались от азарта и нетерпения вступить в новую битву, по чужим правилам. Это ведь тоже было своеобразное подчинение не своим желаниям. Новые условия заставят Тову ощущать собственное тело по-другому, и это поднимет планку на уровень выше. Что может быть слаще, чем оттягивать результат, терпеть ради него, молча сжав зубы, а не поддаваться легко собственным слабостям. Мадараме был искушённым бойцом, он знал приёмы, от которых не смог бы уклониться и опытный соперник, но ударил открыто. Това увернулся. Он бы мог избежать такого удара и раньше, подобное было ему по плечу, но раньше он сделал бы это скорее на инстинктах, теперь Мадараме заметил усилие, которое было вложено в движение. Он не давал Тове возможности бить в ответ, нападал жёстко и бескомпромиссно. В комнате было тесновато для боя, Това то и дело натыкался на диван, на кресло, но в уличных поединках порой места и вовсе не хватило бы даже для удачного разворота. Первое, чему стоило научиться — это выстоять против атаки слишком напористого противника. В реальной жизни, встретив подобного Мадараме и не имея шансов на хороший продуманный удар, стоило бы сбежать, даже Мадараме посчитал бы это разумным. Но Това был не из тех, кто станет бежать, даже в реальной жизни. А Мадараме не из тех, кто позволит. Когда Това уже порядком измотался, шаги его стали неровными, и этот странный урок пора было завершать, Мадараме наконец позволил ему ударить в ответ. Не достигнуть цели, разумеется, но постараться. Он видел, как глаза Товы вспыхнули, будто освещая комнату, в которой потихоньку сгущались вечерние сумерки. Това вытер запястьем сочащуюся из разбитого носа кровь и улыбнулся. Он бросился на Мадараме, как зверь, отбрасывая всякую осторожность. Он мигом позабыл всё то, чему тот учил его последние полчаса — выбросил логику и хладнокровность, оторвал инстинкты самосохранения, даже на свою тягу к физической боли наплевал. Он вложил всё в свой отчаянный порыв, будто готов был рискнуть жизнью ради одного единственного шанса дотянуться до Мадараме. Во время боя важно было следить за дыханием, об этом Мадараме никогда не забывал, и он следил. За тем, как часто движется грудная клетка под тонкой майкой, глотая воздух, за тем, как распахивается чужой рот, с хрипом выпуская его. Загнанное, шумное дыхание срывалось с разбитых губ и концентрировалось в воздухе. Оно было наполнено запахом сигарет, крови и жара. Оно оседало на коже Мадараме, врывалось в его лёгкие, когда он оказывался слишком близко, и кружило голову. Хотелось зажать рот Товы только для того, чтобы чувствовать, как это дыхание бьётся в ладонь умирающей птахой. Мадараме прижал его к стене без предупреждения. Не сообщая, что бой окончен и на сегодня хватит, не давая возможности ударить, но и не запрещая это. Он просто вжался в него всем телом и поцеловал, отбирая воздух и будоражащий адреналин. Кажется, Тове было всё равно, в чём он должен был взять верх или оказаться побеждённым — в драке или в поцелуях — он переключился с агрессии на страсть так же быстро и безжалостно. Он целовался яростно, врываясь своим языком в рот Мадараме, дышал с трудом, и его заполошное хриплое дыхание делало поцелуи рваными и дёргаными, но он никак не хотел уступать. Сжимал в кулаке рубашку Мадараме, заползая второй горячей ладонью на шею, и его ходящие ходуном рёбра то и дело врезались в крепкую грудь напротив. Мадараме отрывался от него лишь на мгновения, чтобы дать вдохнуть, а самому заглянуть в сумасшедшие глаза, и с каждым таким перерывом свет внутри понемного притухал, уступая место тьме. Тело наполнялось горячим и вязким желанием, будто расплавленное стекло заливалось в вены, в желудок, в лёгкие, сжигало безумие, как сухую траву, и наполняло осознанным вожделением. Желания собственного тела всегда были ясными и ощутимыми для Мадараме, и только Това сбивал все его ориентиры, превращая в необузданное животное. Но с ним можно было отпустить происходящее на волю инстинктов и сиюминутных реакций, не накручивать и не сходить с ума. Просто хотеть. И просто получать. Мадараме расстегнул на нём джинсы, сдернул их вниз, и Това выпутался из штанин, переступая через них и не отрываясь от поцелуев. Вечер становился всё темнее и темнее, стремительно отбирая зрение, но освещение не требовалось вовсе, когда тела были так близко, вплавляясь друг в друга, когда пальцы рисовали очертания чужих рёбер лучше, чем свет уличных фонарей. Мокрые звуки поцелуев, скребущее гортань хриплое дыхание и трепещущий пульс под ладонями звучали громче, чем отголоски пьяной ругани под окнами и прогрохотавший на соседней улице мусоровоз. Мадараме поймал Тову за подбородок, сжимая жёстко, и провёл языком по его лицу — от подбородка, по губам и до самого носа, слизывая уже подсохшую и едва сочащуюся свежую кровь, в ответ Това лишь беспомощно застонал. Мадараме подхватил его под коленом, закидывая одну ногу себе на локоть, и, схватив его под задницей, вздёрнул вверх. Тову нельзя было назвать хрупким или слишком лёгким, но вряд ли подобное остановило бы Мадараме; он вжал его в стену, отрывая от пола, и тот вцепился в стальные плечи, удерживая равновесие. Спустя столько времени с их последнего раза проникнуть в его тело было непросто, и Мадараме окатывало жаром при каждом упорном движении. Это только распаляло. Мадараме двигался грубо и настойчиво, не давая Тове и секунды привыкнуть, причиняя боль им обоим, Това вскрикивал порывисто, прижимаясь сильнее и царапая плечи Мадараме в попытке справиться с собой. Он выдыхал отчаянно, тыкаясь губами то в висок, то в ухо, и в этих выдохах было столько скребущей кожу страсти, будто скорлупа, что сдерживала благоразумие и выдержку Товы, трескалась в сильных руках, крошилась, выпуская наружу вязкое вожделение, клейкими каплями стекавшее по их телам прямо под ноги, заполняя всё пространство вокруг. — Внутри тебя так тесно и горячо, — проговорил Мадараме, замирая на мгновение. Това застонал требовательно и мучительно. Уперевшись лопатками в стену, а руками в грудь Мадараме, он выгнулся всем телом, подставляясь так откровенно, насколько мог. В темноте было почти не разглядеть его лицо, но взгляд безумных глаз сложно было расценить превратно. — Замолчи и двигайся, — пробормотал он. — Не указывай мне, что делать, — прорычал Мадараме, вопреки своим словам всё же возобновляя движение, безжалостно врываясь в трепещущее тело Товы с новой силой. Мадараме прижался к его губам в яростном поцелуе, и Това ответил, с животной страстью отдаваясь ему, запуская свой язык в его рот, он не ласкал, а будто сражался, кусал чужие губы. Мадараме укусил в ответ, Това зашипел от боли. — Вкус твоей крови восхитителен, — прошептал Мадараме ему в рот, он чувствовал, как возбуждение и восторг наполняли его, становясь ярче, плотнее, концентрируясь там, где они с Товой становились единым целым. — Я хочу разорвать тебя на части. Това вцепился в его волосы на затылке и потянул назад, заставляя Мадараме открыть шею. Он впился в неё зубами, будто хотел отхватить кусок. Он оставлял следы, которые вскоре нальются фиолетовым, на шее, на плече, сдирая рубашку. Мадараме засмеялся. Това не мог ещё достать его в драке, но отпускать без синяков не желал. Мадараме отвечал ему тем же. Он вторгался в него вновь и вновь, вбивая лопатками в стену, вдыхал запах его тела, потного и разгорячённого, и ловил адреналиновую дрожь, не различая уже, кого из них двоих колотило сильнее. Руки наливались тяжестью от веса чужого тела, и Мадараме стискивал задницу Товы, оставляя синяки на бледной коже. Он вжал его в стену всем своим телом и укусил его сосок сквозь майку. Това закричал и тут же кончил, пачкая рубашку Мадараме. Мадараме кончил следом. Мадараме держал его на руках ещё какое-то время, ощущая сладкий пульсирующий жар вокруг своего члена и перехватывая губами рвущее глотку дыхание, а потом опустил на диван, выскальзывая из его тела. Острое удовлетворение текло по телу, электризуя волоски и наполняя свежей силой. — Чёрт, я… — выдохнул Това, измождённо стаскивая с себя грязную майку, но так и не договорил. — Маленький извращенец, — произнёс Мадараме насмешливо. — Заткнись, — Това бросил в него майкой. — Следи за языком, — посоветовал Мадараме. Това в ответ лишь делано улыбнулся, промолчав. В этот раз Това пришёл в постель Мадараме сам, залез под одеяло с мокрыми после душа волосами и отвернулся спиной. Мадараме ещё долго слушал, как он возился и вздыхал, пытаясь уснуть, но в итоге дыхание Товы выровнялось и тело расслабилось. С тех пор это как-то само собой превратилось в их рутину: драки, секс, сон в одной постели. Время от времени Мадараме брал Тову с собой на задания под молчаливое одобрение Каги, иногда они ходили в зону Смертельных матчей, чтобы найти себе противников или подраться друг с другом. Това всё ещё был слишком слабым противником для Мадараме, каждый раз их бой висел над Товой настоящей угрозой жизни, но именно это Мадараме в нём и нравилось — Това готов был рискнуть всем, сражаясь. Это заводило, заводило настолько, что не всегда были силы дойти до дома после: Мадараме брал Тову в переулках заброшенной зоны столько раз, что уже сами обшарпанные стены местных зданий стали поднимать волну возбуждения внутри, стоило только прийти сюда вновь. А после они возвращались в квартиру Мадараме, Това ночевал у себя всё реже, и в какой-то момент Мадараме даже купил ему зубную щётку и отдал ключи. Иногда Това оставался, целыми днями не вылезая из постели. Он валялся в тишине, рассматривая потолок, и занимался чёрт знает чем, пока Мадараме не было дома, а после, когда Мадараме возвращался с бандитских разборок, искрящий, как грозовая туча, и накаченный адреналином, он трахал его сонного и растрёпанного жёстко и дико, стискивая волосы в кулаке и выламывая тонкое тело. Мадараме привык к нему, к ему тихому присутствию, к его громким стонам. Казалось, что они были вместе лишь в пылу боя или в агонии страсти, а всё остальное время только переводили дух. Това был пассивен, он молча курил в постели, когда Мадараме читал, устроившись на диване, или смотрел телевизор. Он хорошо разбирался в старых фильмах, но не испытывал к ним никакого интереса. Казалось, он ни к чему не испытывал интереса, кроме секса и ещё выпивки. Лишь иногда в тишине квартиры Мадараме улавливал шорох карандаша по бумаге — Това не удосужился завести в его доме запасного комплекта одежды, но блокнот свой притащил. Мадараме никогда не интересовался тем, что тот в нём рисовал — бессмысленных картин хватило, чтобы погасить весь интерес — но однажды утром он проснулся от знакомого шороха и, открыв глаза, обнаружил Тову в кресле напротив. Тот сидел раздетый и лохматый, поджав под себя одну ногу и пристроив блокнот на колене другой, и рисовал, время от времени бросая взгляды на Мадараме. Пальцы его были серые от карандашного грифеля, а нижняя губа вновь треснула от того, как сосредоточенно он её закусывал. Он казался ленивым и расслабленным, но глаза блестели, как зелёные стрекозиные крылья, и всё напряжение сосредоточилось в пальцах, сжимающих карандаш, словно через них на бумагу стекали эмоции. Това заметил, что Мадараме проснулся, но ничего ему не сказал. Никак не отреагировал, когда Мадараме поднялся, направляясь в ванную, продолжил работу и оторвался от неё, только когда тот вернулся. Мадараме закурил, заглядывая к нему в блокнот, и Това протянул руку, отбирая сигарету после пары затяжек. Мадараме ожидал увидеть что-то похожее на наброски, острые, составленные из кубов и линий, нещадно заштрихованные и непонятные, или даже что-то в стиле Пикассо, когда не разберёшь, где глаз и почему ухо торчит треугольной вершиной вверх, но рисунок Товы был чётким и вполне реалистичным. Естественная поза и портретное сходство, каждая мышца обнажённого тела Мадараме была прорисована натурально и тонко, и даже в чёрно-белой карандашной работе рассеянный утренний свет невероятно мягко ложился на татуированные руки. Фон был нечётким, тёмным, не таким, какими были простыни на самом деле, будто вокруг Мадараме сгущалась потусторонняя тьма. — Не думал, что ты умеешь рисовать такое, — сказал Мадараме, имея в виду, конечно, его странные картины. — Мне нравится человеческое тело, — ответил Това. — Но человеческие эмоции мне нравятся больше. Видел ли Това на своём рисунке какие-то эмоции? Если они там и были, то лишь его собственные — даже от непрофессионального взгляда Мадараме не укрылось то, с каким упоением и жаждой Това изображал его тело. Мадараме тяжело выпустил сигаретный дым и схватил его за подбородок, разворачивая лицом к себе. — Помнишь, что я велел тебе быть осторожным с другими партнёрами? — несмотря на всё время, что они проводили вместе, слишком большая часть жизни Товы до сих пор была скрыта от Мадараме. — Я передумал. — Хочешь хламидиоз к новому году? — Если хочешь остаться в моей постели, тебе придётся забыть о других. — Зачем мне кто-то ещё, если у меня есть Мадараме? — Я не шучу. — Как скажешь, — ответил Това, вновь отбирая его сигарету.