"...и я, вообще-то, тоже"

— Привет… давно не виделись.       Говорить было так сложно… Горло будто сковано тисками. Каждое слово приходится из себя выдавливать… Факт того, что ей не ответят, одновременно успокаивал и пугал. — Представляешь, Оптимус сказал, что видел кого-то очень на тебя похожего совсем недавно. Удивительно, правда?..       В радиусе километра, казалось, вообще нет ни одного источника звуков, кроме неё. Тихо. Очень, очень тихо, и каждый звук, обрывисто слетающий с заиканием с её губ, казалось, буквально резал воздух.       Девушка стоит, склонив голову перед громадным — по сравнению с ней, конечно же — мечом. Этому лезвию было много лет, и большую часть своего существования оно провело здесь — в заброшенной пустыне и воткнутым в землю. Владелец неосознанно оставил его здесь, хотя раньше никогда не расставался со своим верным оружием… Может быть, мимолётно в последние секунды он думал о том, что этот меч мог бы послужить сильным напоминанием о нём… Или в состоянии шока просто плохо соображал.       Никто уже не узнает. — И снова… Так внезапно. Это вправду в твоём стиле… Вот так появляться, делать совершенно необдуманные вещи, или… Или… — она ненавидит звук разбивающихся о металл капель, — …исчезать. Прошло ведь совсем немного времени… Вся команда решила, что Оптимус шутит, даже если он выглядел максимально серьёзным.       Бессознательно она обнимает саму себя и наклоняется вперёд ещё сильнее — совсем немного, но достаточно, чтобы отметить собственное положение и опомниться, выпрямиться. Так происходило всякий раз, когда её одолевали эмоции. — Видел бы ты их сейчас… В группе очень тихо. Уже неделю никто не говорит обо всём этом, даже когда мы стали получать всё больше подтверждений о новом… бойце. Все напрочь отказываются верить, что это мог быть ты, и… и я тоже. Не сейчас, не в этих обстоятельствах, не в это время… Не в это время…       К бесконечному желанию свернуться в клубок добавилась дрожь. Она забыла, когда в последний раз позволяла своим рукам трястись так сильно; всё внутри будто резко похолодело. — Рэтчет и Девастор так и не смогли произнести ни слова. Сильверболт самоустранился подальше от основных действий, Степпер отчаянно пытался хоть как-то поднять настрой в команде, но тщетно, а Шот… закрылся ото всех. Свободно говорит о любой другой теме и даже находит время Кикера поучать, но о недавнем — ни звука. И на меня смотреть отказывается… Только Грид всё ещё остаётся кем-то из старой команды, кого он действительно слушает. Им обоим пришлось хуже всех.       Горькая, но всё ещё улыбка; плечи тоже начинали дрожать. — Представляешь… этот упрямый жёлтый балбес вправду переживает, хотя пять лет держал всё в себе и твердил об обратном… Даже такой непрошибаемый парень, как он, на самом деле так и не смог принять всего этого… А-ха… — в любой другой ситуации это вправду казалось бы забавным, но точно не сейчас.       В другой ситуации они с сикером и Гридом вместе подшучивали бы над этими моментами. Возможно, Хот Шот в ответ дулся бы неделю и в ответ назвал их придурками… И не один раз. Но это было бы всяко лучше, чем…       …чем стоять здесь и задыхаться от того, что тот, кого они все на самом деле видели, никогда их не вспомнит. — Этот жёлтый балбес вправду скучает, Стар. И… я, вообще-то, тоже…       Было бы здорово услышать его смех в ответ на это по-детски тихое заявление; она никогда ему не говорила ничего подобного и не признавала — вслух — что будет так сильно нуждаться в этом простом, негромком звуке чуть хриплого смеха.       Но сейчас она понимает, что всё это время она держала внутри себя тот факт, что она вправду до сих пор скучает. Тогда, стоя на ватных ногах у иллюминатора Аксалона, она заперла в себе все возможные намёки на хоть какие-то чувства, ведь того требовала ситуация, а потом… Потом просто не было времени на горе. Она должна была оставаться сильной и держать себя в руках. Делать вид, что на самом деле ничего не произошло — вот, чему она научилась у Хот Шота за эти годы. — Тебя вправду не хватает здесь. Не могу сказать, что это лучшее время со всеми этими разборками и мутью, что приносят террорконы, но… С тобой всё всегда казалось более простым. Знаешь, нам вправду нужен твёрдый кулак, который мог бы утихомирить пыл молодых кибертронцев, или ветеранов заставить прийти в себя… Сандсторм и Айронхайд были бы тоже рады тебя видеть, даже если они не скажут этого. По ним видно. Они тоже знают о последних событиях. Видел бы ты их глаза… И… И Грид, он… ему стало хуже, я ведь говорила?..       Всё должно было стать лучше после того, как Юникрон был повержен, но с каждым днём весь мир, будто издеваясь, катился прямиком в ад, если уже не являлся его филиалом. Сначала нападения на Земле, потом тревожные новости с Марса и пояса астероидов, теперь тот знакомый незнакомец..        — Ты всегда умел прятать истинные намерения внутри себя и не показывать тревог до последнего… Отшучивался или отмахивался, будто это было незначительно… И травмы игнорировал. Ты ведь мог вернуться в тот день, мог не рисковать, мог найти иной способ, мог вернуться, знаешь- собой, понимаешь? Если тот сикер, что напал на нашу базу недавно, действительно является тобой, то… Всё это… Бессмысленно? Так не должно быть… Кто вообще мог тебя потревожить… И почему они забрали у тебя… тебя?       Это было несправедливо от самого начала.       Неужели одной боли потери было мало, и кто-то наверху решил насыпать побольше соли на не зажившие раны? Зачем? Из всех возможных поверженных в день схватки с Юникроном трансформеров был выбран именно он… Это было неправильно.       И он не помнит их. Никого. Ни слова, ни голосов, даже собственного имени… — Вправду бессмысленно… Всё, чего добился альянс, сейчас трещит по швам на самом деле. Люди обеспокоены, фракции резко отдалились, вся дипломатия замерла, а Оптимус будто не знает, что делать. Мы медленно откатываемся назад, и мне страшно… Страшно, что всё становится бессмысленным…       Будь он здесь, он точно назвал бы её паникёршей или просто ткнул бы пальцем в лоб, сказав, что она слишком много думает. Или перевёл бы внимание на другие моменты, или… Или даже засмеялся бы. Он на самом деле редко это делал без причины — далеко не все это видели — но сейчас она действительно думает, что выглядела глупо со стороны. Наверное, он посчитал бы это странным, ведь раньше она редко сомневалась в себе. Сказал бы что-нибудь вроде «о, Алекса, сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не зацикливалась на таких вещах в одиночку?», а следом самодовольная ухмылка и выражение лица, кричащее всем своим естеством: «ты можешь позвать меня, эксперта в этих делах — и мы разберёмся».       И она улыбнулась бы в ответ, потому что эта ухмылка всегда значила, что всё действительно будет хорошо. Когда он был с ними, всё становилось проще. Было твёрдое ощущение безопасности, где бы он ни был — в конце концов, Старскрим умудрялся спасать их даже в ситуациях, совсем ему не подвластных. Даже тогда, когда против него был весь чёртов мир, когда ему в голову смотрело дуло Реквием-бластера… Даже сгорая под Юникроном-…       Он всегда находил способ быть надёжной защитой. — Я просто хочу верить в то, что если ты и вернёшься, то собой. Что то решение, которое ты принял, не будет так легко обесценено. Но это глупо, верно? Мы все знаем, что видели. Мы знаем… Знаем, что это уже не ты, даже если это лицо такое… знакомое. Они… Оптимус и его команда, они готовы… убить тебя на месте. Они не будут пытаться помочь. Больше нет…       Ноги больше её не держат.       Она падает опускается на колени, и только тогда понимает, что всё это время безостановочно роняет слёзы; колени сталкиваются с землёй глухо и резко, но она не чувствует физической боли — пока не чувствует — всё перебивает совсем другое чувство. Внутренности живота будто свернулись в тугой комок, и его вес был совершенно неподъёмным; девушка снова обнимает саму себя, наклоняясь так низко к земле, что коротко стриженные волосы волочатся у колен.       Выражение лицевой Оптимуса было непреклонно в тот момент, когда его спрашивали о судьбе этого сикера. «Если будет атаковать впредь, то подлежит полному уничтожению». Сухо. Возражения не подразумеваются.       Вероятно, именно поэтому Прайм запретил практически всем из команды ветеранов участвовать в дальнейших операциях. Хот Шот, как один из тех, кто был исключением, замкнулся и не выдал ни капли эмоций на этот счёт. Ни слова. — Прости… Я вправду дура, раз продолжаю верить в то, что всё будет хорошо… И эгоистка, потому что вправду считаю, что, будь ты здесь, всем было бы легче. Твоё имя не просто так символизирует ярчайшую из звёзд — ты вправду успел оставить яркий след в памяти многих…       Голос стихает до едва слышного шёпота. — …сейчас все фракции считают тебя врагом. Они будут враждебны, будут стрелять на поражение… они считают тебя монстром. Один за другим, их лица меняются, они… осознают.       Срывается даже шёпот. Алекса не знала, что шептать может быть так больно. — …но для меня ты всё равно останешься тем, кто спасал мою жалкую жизнь бесчисленное множество раз. Я всё ещё верю. Я… я обещала. Мы оба вообще-то… Ха…хах… обещала, что буду верить до конца.       На тело накатывает усталость — последствия всплеска эмоций тянули её на дно. Дрожь стихала, уступая бесконечной слабости.        — И я буду верить, понял? Мне плевать, что они думают об этом. Только… где бы ты ни был… береги себя.       Что-то во тьме горько улыбнулось этому, но девушка не могла этого заметить.       Она долго ещё оставалась здесь, тихо продолжая говорить сама с собой. Качалась из стороны в сторону, иногда бессознательно шептала слово «прости», и… засыпала, кажется. Усталость… она сутками не могла нормально спать.       Здесь всегда было так спокойно…       Здесь всё ещё оставалось призрачное ощущение безопасности.       И она доверяла этой тишине.       В конце концов, у неё ничего больше не осталось.       Тишина, запустелое поле, клинок в земле, расколотый кулон на шее и тоска о времени, которого у неё больше не было.       Ей придётся рано или поздно осознать, что нужно отпустить всё это, что она должна отпустить, но…       Сейчас она хотела побыть в безопасности ещё немного.