Невозможно

      Некогда красивые, разукрашенные элегантной живописью, большие и тяжёлые двери сейчас были сплошь забиты цветастыми надписями, точно кожа бывалого якудзы. С позолоченных ручек сыпалась краска, но это не помешало Оде схватиться за них: только кольнуло слабенько в районе первых фаланг.        Мужчина острым взглядом обвёл улицу, держась в позе наиболее естественной для его положения. Свободная его рука находилась в кармане пиджака, а спина была чуть сгорбленна, что делало с ним какие-то разительные изменения на фоне его привычной осанки. Голову он от двери не отворачивал: внимательно вчитывался в надписи - так могло показаться прохожим в данных момент.        Но прохожие им ни капли не интересовались: совсем недавно часы пробили одиннадцать, и Кабуки-тё даже не думали стоять на месте. Проходили мимо представительного вида мужчины, придерживая висящих на их руках женщин, пробегали крысыватого вида мальчишки, стискивая потными ладошками приметные бумажки, проплывали мимо и забитые татуировками, словно двери граффити, мужчины с устрашающими ухмылками на лице.        Ночь только вступала в свои права и приглашала в свои уютные объятия всех того желающих, обещая скрыть своих детей от вредоносного взгляда осмелевшей в последнее время военной полиции.        Ода незаинтересованно качнул головой и вытащил из пиджака руку, в которой оказалась связка заржавевших ключей. Один из них он отделил от прочих и вставил в замок дверей.        Нехотя, с жутким скрипом, потерявшемся в гомоне маргинальных личностей, они отворились, и Ода, в последний раз взглянув на затёртые временем и вандалами буквы над дверьми, проскользнул внутрь здания, с осторожностью захлопывая за собой ненадёжные деревяшки.          Никто и не подумал обратить внимание на давно заброшенное здание, в эту ночь открывшееся впервые за последние несколько лет.        Внутри царила кромешная и бескрайняя тьма, сдобренная практически абсолютной тишиной. Здание настолько плохо было вписано в ряд таких же зданий, что окна были размещены только на лицевой стороне борделя и то они все были плотно забиты досками.        «Шизуку-но-Ракюен» придерживалось исконно традиционных взглядов, а потому технического освещения здесь отродясь не водилось, а если и водилось, то по прошествии нескольких лет электричества здесь быть не могло совершенно точно.        Ода ещё помнил расположение каждого хитро запрятанного маслянистого светильника, но они уже должны были давно высохнуть, если их, конечно, не растащили мимо пробегающие мародёры. То же самое дело обстояло со свечами.        Так что что он на секунду сосредоточился и щёлкнул пальцами, высекая слабые искры Пламени. Оно горело ярко и не требовало никаких сверх затрат - проблема освещения была очень быстро решена, хоть подобный метод не мог быть использован никем, кроме него, что было небольшой, но, в принципе, решаемой  проблемой.        Но со вспыхнувшим светом обнаружилась и другая проблема.        Судя по всему, после катастрофы в бордель никто не заходил, исключая, конечно, полицию, что забрала отсюда трупы погибших девушек. Видимо, кто бы там не отвечал за сохранение этого здания в ожидании своего владельца, работал он честно и с отдачей: после катастрофы ничего даже с места сдвинуто ничего не должно было быть - об этом говорила интуиция, и Ода предпочитал ей верить. Это, в свою очередь, означало, что, чисто теоретически, все вещи, спешно брошенные своими хозяевами - живыми и мёртвыми - должны были сохранится. Но это также значило, что никто из всех возможных людей не потрудился убрать последствия того страшного утра. Весь тот беспорядок.        Всю ту кровь.        Так, как будто это было только вчера, на местах особо живописно окрашенных красновато-коричневым  цветом ему виделись безвольные женские тела, в клочья разорванные вражескими клинками. Всё сохранилось в своём первозданно мерзком виде: и грандиозная лестница, с тянувшемся по ней тёмным следом, и пол, потерявший свой былой светлый цвет в угоду тому же темноватому, и стены, изящные росписи, в которых уже ничего нельзя было разобрать.         Когда-то давно здесь творилась настоящая кровавая баня. Нельзя было и шага ступить без зловещего хлопанья, а всё потому, что именно в парадной наблюдалось самое большое скопление убитых женщин.         Все они пытались сбежать. К сожалению, почти все безуспешно.        Подняв голову вверх и туда же подтянув импровизированную ручную свечу, он увидел когда-то привычный вид огромного квадратного пролёта, обрамлённого ограждениями по периметру.        Но не верхние этажи интересовали его сейчас.        Ода немного подвернул пиджак и рубашку под ним на левой руке - именно на той руке он зажёг Пламя - и решительно пошёл к левой стене, по пути удивляясь тому, как же хорошо сохранился пол, не считая, конечно, его не слишком приятного цвета.         Росписи на стенах, как говорилось ранее, было уже не разобрать, но чёрное пятно, слишком напоминающее журавля, послужило ему знаком. Немного пошарив в районе этого пятна, его пальцы наткнулись на замаскированные сёдзи.        Открывались они с ещё большим трудом, чем до этого открывались входные двери, но оттого было ещё большее опасение их сломать - сёдзи, да и стены в общем, в «Ракюен» были до ужаса тонкие.         Но, слава Богу, он ничего не сломал и пошёл вперёд по длиннющему коридору, до сих пор завешенному шторами, всё также окраплёнными кровью.         В узком лабиринте тонких стен он ходил недолго - память его всё ещё хранила в себе те пути, которыми он денно и нощно пользовался шесть лет назад.         Сёдзи, ведущие к лестничному пролёту, были уже открыты. Винтообразное, геометричное пространство наводило тоску. Тонкие перила, на удивление, были всё также прочны и не грозили развалиться от лишнего движения мужчины. Это, впрочем, наблюдалось во всём здании, по крайней мере, в той части, в которой он уже успел побывать - строили это всё на века, так, как не строили в настоящее время.          На минус первом этаже он сразу же свернул за ближайший правый угол, оттуда пересёк небольшое пространство, со всех сторон заделанное дверьми разного калибра, совершенно не вяжущимися с сёдзи на первом этаже, и, дойдя до одной из стен, своей высотой резко выбивавшейся из ряда прочих, он припал на колени и прошмыгнул в небольшой проём, попадая в сырую котельную.        Запах сгнивших трав, стоящих там, разительно отличался от его воспоминаний: если он хотел продолжать использовать это здание, ему предстояла работа невиданных масштабов, и он чувствовал, что начнёт именно с котельной - запах оттуда имел свойство распространяться на жилые и служебные помещения, чего бы он не стерпел в нынешней ситуации.        Из котельной очень легко было попасть в прачечную, что он и сделал и очень удивился, что ни прачечная, ни котельная, совершенно не пострадали. Вернее, в них не наблюдалось того разгрома, тех кровавых следов, разбросанных по всему зданию.         Он любопытно заглянул за стену, на которую опирался ряд сушительных машин: там ровными стопками были сложены простыни, наволочки, пододеяльники, полотенца - всё это хранилось по странному обычаю именно здесь, в прачечной, и чудом уцелело, кажется, даже от разрушения временем и влажностью.        Ода взял одну простынь, лежащую сверху, и расправил.         Чистая, абсолютно белая простынь радовала его своей сохранностью.        Насколько он помнил, склад, где в обычное время хранились комплекты запасных униформ разного назначения, предметы гигиены и просто вещи первой необходимости, располагался на втором подземном этаже, где-то между комнатой отдыха и одним из женских общежитий.        Память его оказалась чиста. Он уже буднично порадовался тому, что ни одна сотрудница не решила спрятаться здесь от нападавших, тем самым сохранив все эти вещи, и взял несколько комплектов одежды, встряхнув их от пыли и повесив их на локоть, где уже висели чистые простыни и полотенца.        Ода быстро прошёлся по комнатам общежития: все они были залиты кровью и ныне не пригодны для жилья. Он сокрушался об этом факте до тех пор, пока не достиг собственной двери.        Ода замер на пару секунд, рефлекторно поправив свою ношу на локте. Дверь в его старую комнату была открыта, и уже отсюда можно было разглядеть осколки давно разбитого зеркала, блестящие в свету Пламени.        После его непредумышленного увольнения с этой работы, он уже возвращался сюда. Ничего особенного - просто собирал некоторые вещи, необходимые на первое время. Ода даже не потрудился расчистить устроенный здесь беспорядок, слишком уж он торопился, и слишком уж пристально на него смотрел его конвой, приставленный к нему «на всякий случай».        Ещё немного помявшись, Ода просунул руку с Пламенем в комнату, но сам заходить не решился - позже, он честно не мог сказать почему.        Что-то в глубине комнаты будто блеснуло металлом.        «Это не…?»       Он сделал шаг вперёд, но блеск тут же пропал.        На секунду ему показалось, что там лежала его старая катана, которую он получил от тогда ещё живой сестрёнки, из-за которой позже весь «Ракюен» был утоплен в крови.        Но ему только показалось: на том месте не было ничего примечательного - всё тот же перевёрнутый набок низкий стол и всё те же осколки. Именно их он принял за его оружие.        Он не помнил, забрал ли он с собой катану. Его память об этом была совершенно пуста.        Он помнил, как уже с пистолетами, подаренными Йорико-сан, что и сейчас пребывали на портупее под его пиджаком, выбегал из дверей «Ракюена», он помнил, как эти самые пистолеты у него в Отделе отняли. Он точно знал, что защитный амулет, в обычное время на катание висящий, сейчас висел на тонкой иголке, неаккуратно воткнутой рядом с его кроватью.        Где была его катана, он не знал.        Может быть и такое, что он забрал её отсюда, и та затерялась в пыли его кладовки.        Может быть, что катана до сих пор лежит где-то здесь, дожидаясь своего владельца.        А может быть, что её уже давно забрал кто-то другой: один из нападавших, человек из Отдела, кто-то из полиции.        Он не знал, где его катана.        И почему-то сейчас это стало резко беспокоить его.        Беспокойство не дало ему сосредоточиться на том, ради чего он пришёл сюда.        Он попытался спросить ответа у интуиции, но та предательски молчала. И это, правда, вызывало у него здоровое опасение. В те разы, когда интуиция отказывалась работать, это обычно значило, что чем-то она блокировалась.        А здесь, в заброшенном и проклятом всеми богами «Шизуку-но-Ракюен», что могло блокировать его интуицию?        Это ещё больше подстегнуло его беспокойство и заставило ещё более рьяно носится среди разрухи на нижних этажах и совершенно нетронутых - что он заметил уже после - верхних этажах в поисках его катаны.          Но катаны здесь могло и не быть.        Он обошёл весь «Ракюен», перерыл его сверху донизу, проверил даже те места, куда его катана не могла попасть по определению.        А ему всё казалась, что она ещё здесь.        В конце концов, это привело его в хозяйские комнаты.        Он слепо пронёсся по её кабинету, заваленному переломанной мебелью, бесплотным призраком метался от стены к стене.         Оттуда же он добрался до её спальни.        А оттуда и до комнаты неясного назначения, где она любила читать книги в ожидании скорых отчётов.        Эта её комната оказалась нетронутой.        А на низком диване, стоящем совсем рядом с заделанным досками окном, одиноко лежала хрупкая фарфоровая маска.        Он её помнил.        Тётушка, по обыкновению своему не предпочитающая ничего и ровно ко всему относящаяся, особенно любила эту фарфоровую маску. Она была очень красива: тонкими чертами на ней выводилось изящное и благородное женское лицо, блестящие здоровым цветом щёки и ярко-красные тонкие губы. Она была словно настоящее лицо, как иногда казалось в особенно затемнённых углах кабинета, где тётушка медитативно восседала в этой своей маске.        Охраняя тётушку, Ода мог часами наблюдать за тем, как женщина по многу раз примеряла на себя эту маску, подолгу глядела на себя в зеркало, а затем снимала с себя этот фарфор и разглядывала его в руках.         Она никогда не говорила, что это была за маска, и почему она так любила её, но ей нравилось подзывать к себе тенью стоящего за ней Оду, давать разглядывать своё сокровище и слушать его вечное: «Очень красиво.»        Никто из сотрудниц, как он теперь мог понять, эту маску на его светлой памяти ни разу не видел.        А ещё Ода мог поклясться, что маска была какой-то особенной.          Иначе почему он вдруг оказался с ней в руках перед замыленным пылью зеркалом? Почему с интересом приложил её к своему лицу? Почему неожиданно обнаружил, что ни за какие, даже самые тонкие нити, эта маска не крепиться? Почему она тогда так хорошо держалась на его лице?         Почему он увидел в зеркале не маску, но лицо погибшей тётушки?        И почему, обернувшись, на том месте, где он нашёл эту маску, он обнаружил лежащую там же его катану?        В конце концов, все эти вопросы вылетели из его головы, стоило ему всё-таки снять мешающий сейчас пиджак и закрепить на поясе свою катану, блеснувшую, как сказал бы любой абсолютно нормальный человек, чем-то потусторонним.        На пути вниз он закинул вещи, взятые с подземных этажей, в пыльные, но не окровавленные гостевые комнаты.          Сата Инэко тяжело дышала, держа в руках горлышко разбившейся бутылки.         С острых краёв зловеще стекала чёрная кровь. След капель тянулся по земле и в конце концов заканчивался на бесформенном бессознательном теле, мешком лежащего у стены.        Один из её клонов с горьким хрипом разбился на многочисленные эфемерные осколки.        Сил призвать ещё одного не осталось.        Сата Инэко оказалась на улице четырнадцать дней, восемь часов, двадцать четыре минуты назад, когда была выкинута своим же женихом из их общей квартиры, купленной, это так, к слову, на её деньги.        Семьи у Инэко не было - во всяком случае, никого из них она в своей жизни ни разу не видела. Она родилась и выросла в приюте, где ей навсегда вбили её нынешние принципы и моральные устои.         Зубами вгрызаться в любой, даже самый маленький шанс.        Не обращать внимания на проблемы других людей.        Быть сильной, даже имея при себе только себя.        Последний принцип она и использовала в последнее время, попутно пытаясь применить и остальные.        Получалось не слишком хорошо: ей сломали руку в тот момент, когда она, приняв своё новое положение, вернулась в квартиру хотя бы за своими вещами. Она не успела даже забрать телефон и вынужденно отступила, скрипя зубами в яркой злобе.        Совсем недавно она уволилась со своей работы. В планах был переезд и трудоустройство на новое месте. В планах было расставание с женихом и получение второго высшего образования.        В планах жениха ничего подобного не было.        И вышло, что вышло.        Друзей она никогда не имела - жених ей достался чудом, стараниями свахи и её собственными понятиями о том, какие отношения должна иметь женщина двадцати семи лет.        Друзей она никогда не имела - ей некуда было пойти. Она бы обратилась в полицию, и она обратилась: но жених был из богачей второго поколения, и с его родственниками иметь дел никто не желал.        Друзей она никогда не имела - она имела несгибаемую волю и характер, и вот спустя четыре дня, пять часов и пять минут с тех пор, когда она оказалась на улице, вокруг неё вдруг из воздуха сами собой соткались её точные клоны, отличающиеся только одеждой да масками на лице.        «Пять лиц феминизма» - так она назвала свою способность.        Поняв, что за чудо с ней случилось, она осознала: вот он шанс, вернуть всё то, что принадлежало ей по праву. Но она была истощенна голодом, жаждой и бессонницей.        Клоны разбились, а она пошла искать себе что-то, что помогло бы поднять её физическое состояние на более-менее приемлемый уровень и вызвать её лица обратно.        Но её возможностей хватало только на два лица максимум. Она назвала их Гордость и Благородство и уже вместе с ними пыталась выбраться из той ямы, в которой она сидела.        Чисто теоретически, лица были способны на бой - это было ясно по копью, что сжимала Гордость, и по мечу, что висел на талии Благородства.        Но это было только теоретически: её здоровья хватало толко на их вызов и недолгое пребывание вместе с ними. А так они вроде бы были потрясающе сильны - настолько, насколько хватало её гордости и благородства.        Ей повезло обзавестись собственным тупичком на клине тёмных переулков. Крыс умело перебила Гордость, а Благородство отыскала почти новые одеяло и футон. Рядом располагался ресторан, и с его помощью она методично набиралась сил и пыталась вызвать своё третье лицо.        Этим она и занималась, когда в её тупик забрёл осоловелый и пьяный мужчина с бутылкой в руках.        Бой дался ей нелегко - все силы были потрачены на призыв третьего лица.        Но она победила и сейчас деловито оглядывала своё новое оружие, думая, что пора бы уже прекратить надеятся на силу своих клонов, которых она даже вызвать адекватно не могла.        Чувства, обострённые за эти четырнадцать дней, восемь часов и двадцать восемь минут, позволили ей засечь чьё-то движение за её спиной.        Она тут же напружинила ноги и крепче стиснула горло бутылки в руках, готовясь отбиваться - уроки улиц были жестоки и, конечно, не могли обойтись без закрепления материала - но она не успела что-либо сделать.        Её запястья сжали, а когда она захотела воспользоваться ногами, чужая - определённо мужская - нога легко обернулась вокруг её бедра и зафиксировала её положение.        Она ещё раз дёрнулась, но смогла только чуть повернуть корпус назад и опасливо оглянуться, неожиданно наткнувшись на белую кожу изящного женского лица.        — Здравствуйте, — вежливо обратился к ней спокойный мужской голос. Он звучал слишком глубоко и низко для такого лица, но, присмотревшись, она смогла понять, что губы мужчины определённо не двигались. Это была маска, — Я видел, как вы убили этого человека.        Она шокировано распахнула глаза и ещё раз попыталась вырваться.        — И что?! — рявкнула на него она, поняв тщетность своих попыток, но не желая сдаваться. Спокойные синие глаза смотрели на неё лишь с толикой ожидания. Они всё ещё ждали ответ на свой вопрос, и это непонятным образом бесило, — Позвоните в полицию?!         — Что вы, — мужчина помотал головой, и она смогла различить в капле неонового света необычный оттенок его коротких волос. Красный. Её сердце ёкнуло, — Я просто попробую завербовать вас.        От неожиданности она поперхнулась и комично округлила глаза.        — Что? — порывисто выпалила она и тут же прикусила язык. Она тут что, решила развести политес с подозрительным человеком? Ничему её жизнь не учит.        Мужчина с лицом женщины наклонил голову к плечу.        — Если вы не против, конечно, — добавил он, — Могу я отпустить вас? Мне кажется, вы способны вести диалог без этих оскорбительных мер.        Она пожевала губы, но, решив, что должна зацепиться за такой шанс, быстро кивнула ему.        Мужчина тут же разжал свои ладони и отвёл в сторону ногу.        Инэко, ни секунды не медля, мигом отскочила в сторону на безопасный метр - в тупике особо не разгуляешься, а мужчина перегораживал своей фигурой выход.        Зато она разглядела мужчину получше и даже немного прибавила к нему своей благосклонности: на нём была аккуратная чёрная рубашка и такие же чёрные штаны. На ногах блестели высокие туфли.        И тут же одёрнула себя.        «Завербовать? — повторила у себя в голове женщина, — Куда он хочет меня завербовать?»        Не откладывая на дальнюю полку, она задала свой вопрос:        — Куда вы хотите меня завербовать? Мы только что встретились, я только что убила человека - эти факторы не наводят на хорошие мысли.        Он только вежливо сложил свои руки.        — Я ищу женщин с сильным характером, что способны защитить себя от любой угрозы, — поведал ей мужчина, — Сильных и красивых женщин. Одновременно.        — Странные требования, — Инэко прищурилась и выразила ему свои сомнения, — Если бы не слово «сильный», я бы подумала, что вы ищете сотрудницу в бордель.       Мужчина неожиданно кивнул.        — Что-то вроде того. Вы очень догадливы, — похвалил он побелевшую женщину и, заметив, что та приподняла своё несомненно грозное оружие, поспешил успокоить, — Не волнуйтесь, торговать своим телом вас никто не заставляет. Вы работаете на меня, а я взамен даю вам кров, пищу и учу тому, как сражаться и управляться со своей способностью.         Инэко опустила свои руки и на этот раз более внимательно всмотрелась в улыбающееся лицо.       Пусь это было и не совсем лицо, но оно отчего-то вызывало странное доверие к своему владельцу.        — Какую работу вы имеете ввиду?        — Я расскажу. Но давайте сначала познакомимся.        Параллельно его разговору с этой суровой дамой, в его голове строился маршрут к следующей несчастной, но сильной и красивой женщине.        Раз уж он собирался начать это дело, то стоило поучиться на ошибке его уважаемой предшественницы и набрать исключительно тех, кто в теории помереть не должен даже в том кошмаре, что произошёл с «Ракюен» когда-то.        Тётушка хотела, чтобы её бизнес процветал.        И Ода, как её благодарный почти родной племянник, мог только сделать всё возможное в этом направлении.        Хотя не следовало забывать, что завтра утром он уже должен быть в Йокогаме и спешить на выполнение очередного поручения от Портовой Мафии.