На Перекрёстке между Домом и Изнанкой

      Первое, что видит Арлекино в Доме — идеал. Тонкий стан, прямая осанка и холодный, до идеального ледяной, взгляд. Чуть ниже самой Арлекино, но, кажется, выше, намного выше. Червонная дама, богиня в бренной оболочке человека. Хотя какая она бренная? Идеальная.       Да, Черва — была и есть само олицетворение идеала.       Не сотвори себе идола. Библейская заповедь могла бы висеть над Арлекино дамокловым мечом, но… Её Богиня была далека от этого. У её идеала нет этих глупых заповедей, рядом с ней, только рядом с ней, Арлекино — жива. И пусть расстояние между ними не доведено до идеального во всех отношениях нуля, птице пока достаточно.       — Госпожа Черва, не желаете выпить со мной в Кофейнике? — она свешивается с крыльца, наблюдая за «той самой». Глупо улыбается и щурится от света. Тот наверняка исходит от её идеала.       А Черва лишь отмахивается, в ту же секунду вовлечённая в свои проблемы, почти свои. Но что приходит через Дом, проходит и через саму Червонную. Арлекино щурится в улыбке. Такая ответственная, жертвенная и правильная. Её идеал прекрасен в этих альтруистичных красках. Но желание увидеть её в ярких оттенках эгоиста растёт с каждым днём.       Как скоро закончилось это её «пока достаточно»?       Черва рвёт и мечет, когда замечает потерю. Тонкий металлический ободок с витиеватым узором, не украшал более её указательный палец левой руки. Таких колец у неё, конечно, было много. Безупречно много. И это не отзывалось приятной болью прошлого, не значащий ничего кусок метала. Но он, чёрт возьми, её!       Первым делом они обыскивают гнездовище Птиц. На сотый раз переставляя цветочные горшки, перешли в коридоры. Арлекино по обыкновению была рядом, поддерживая вожака своими глупыми шутками и неуместным флиртом.       Кольцо не нашли через неделю, две. Черве подарили новое кольцо, прежде чем она забыла о почившем товарище десятка ободков. А Арлекино тем временем сжимает метал в ладони, каждый раз опасливо проводя пальцем по узорам.       Иногда она открыто рассматривает, перебирая в пальцах и мельком примеряет. Пока никто не видит. Пока все перекрикиваются где-то далеко. Достаточно далеко, чтобы не попасться даже Червонной. Арлекино сидит в бассейне, чуть целуя разогретый метал.       Ещё чуть ближе.       Потом Арлекино опять зовёт Черву на свидание. И ещё раз. И ещё. В Четвёртой попойка, когда юная птица кричит из окна признания в любви, привлекая всё внимание. Её снимают с третьей попытки, когда приходит Черва. Без стука и предупреждения. Она разгоняет всех, параллельно держа Арлекино за шиворот — она опять стремится к окну.       — Раз не веришь в мою любовь, пусть весь мир услышит мою правду, — прикрикивает птица, почти вырываясь из стальной хватки. А цепкая рука держит её уже за загривок, чуть сжимая. Арлекино затихла в ту же секунду, когда холодный метал коснулся кожи.       — Помолчи хоть секунду, жертва алкоголизма, — ворчит Червонная. Потом она будет долго читать нотации о вреде алкоголя, курения и прочего. Но Арлекино вопреки своему обыкновению не услышит и секунды разъярённого монолога. Мысли у неё слишком спутались.       Вязкий комок не протолкнуть в горло, глазам не уловить рассвета. Всё тонет в этом неправильном благословении. Черва перед ней лукаво улыбается, хихикает. В глазах у неё черти пляшут даже не румбу, что-то во много раз энергичнее и, конечно, идеальнее. Арлекино тонет в эйфории чувств, в мерзком желании. Но мысли далеки от этого. Да и желания у неё не мерзкие. Ни чуть. Желание идеала, не есть грех. Разве что идеальный грех. Да, под таким спектром она бы посмотрела на свои мысли, не будь так занята.       Пальцы сдавливают сонную артерию, ярёмные вены. Прощупывают косточки и напряжённые мышцы. Холодный метал нагревается, уже даже не обжигая кожу. Но Арлекино всё равно. Она представляет, как это делают те самые пальцы. Как маленькие ноготки, выкрашенные в идеальный чёрный, проводили бы красные полосы, играючи обводя смертельные точки в лёгком танце. После пальцы — о эти идеальные пальцы! — обхватили бы шею птицы в идеальном удушающем захвате.       Тихий стон срывается с губ. Арлекино почти чувствует, как холодные обручи контрастировали бы с горячими касаниями чудесных перстней. Они бы не нагревались, ведь Черва умеет держать этот идеальный баланс теплопередачи, наверняка умеет. И под ободками колец образовались бы идеальные ямки только для них. Они бы не сходили ещё очень долго и Арлекино проводила бы по ним подушечками пальцев каждую секунду. Не смущалась бы показать их каждому, с лукавой улыбкой и хитрым прищуром.       Да, Арлекино была безумна в своей идеальной любви.