Два на полтора

Если бы когда-то в детстве ей сказали, что она будет убиваться по рэперку со странной причёской, она бы спросила: «че блять?» и продолжила бы заниматься своими делами. А сейчас ей восемнадцать: она взрослая, она хочет весь мир к своим ногам и пачку чапмана сверху. Только весь мир для неё это глаза странного парня из Хабаровска. Парню тридцать два, он любит свою бывшую и пишет грустные тречки о ней. Он больше не пытается её вернуть, не пытается забыть-запить-закурить. Он отпустил её и живёт дальше, с маленькой звёздочкой внутри себя, что греет его мыслью, что когда-нибудь Саша вернётся. Но Луна, блять, не Саша. Она его не просто любит, она им дышит и живёт. Ей нужен он весь, до остатка. Его глаза, губы, руки, голос… весь он. Она не любит, — как ему хочется — она больна, и излечить эту болезнь её под силу никому. Им нельзя пересекаться, потому что она не сможет остановиться, а он отказаться. Встреча на концерте и — вуаля! — они гуляют по ночному Питеру, с бутылкой пива без этикетки на двоих, обсуждают литературу и философию, сбрасывают звонки и топят, топят друг друга. Ему нужно глушить свое одиночество, нужен кто-то рядом, а у неё глаза горят и в горле сохнет. Он пытается держать расстояние, а она же падает в этот омут чистой душой, не зная, что омут — обычная могила два на полтора. Ему не нужна такая как она. Слава понимает и леопардовую шубу, и солнцезащитные очки в любое время суток, и полный антихайп в голове. Слава понимает и ему это нравится. Но нужно ему не это. А ей нужен только он. Луне нужно тонуть в этих глазах-озёрах, нужно видеть свое отражение в них. И чтоб эти глаза были только с лунной дорожкой. Нужно его внимание, нужно его всего. Блять, да она его из могилы достанет, подвинет, и рядом ляжет, лишь бы с ним. А с ним куда? Да похуй вообще. Она сорвётся в любую точку мира, в любую квартиру, чтоб дышать одним воздухом, чтоб грел один и тот же солнечный свет, но у жизни так нельзя, ибо та счастье не любит. Она специально создала людей убогими, чтоб те мучались ей на потеху. Она играет с людьми, как с куклами: захочет — оторвет ножку; захочет — вставит иглу в сердце, и можете не сомневаться, игла будет могильной. А Луна переиграла жизнь: отобрала иглы и сама заколотила крышку своего гроба, отдавшись в лапы нездового помешательства, так глупо называющего себя любовью. Ей под этой крышкой только гнить, и об этом ей твердят все, но со Славой по другому никак. С ним только умирать, разлагаться, тухнуть и плыть мусором по Неве, потому что это Слава. С ним не гореть изнутри от маленькой звездочки. С ним ползать адским пламенем и подбрасывать дров в костёр редкими встречами. Он изнутри прогнил и гнилью других заражает. Кто-то держится и не даёт гнили одолеть себя; кто-то сбегает, когда ручки-ножки чернееют. Но Луна не такая. Она возродила баттл-рэп, и Славу из могилы собственных мыслей вытащить сможет. Между ними никогда ничего не было и не будет. Ничего, кроме ночных прогулок и разговоров обо всем вообще. Они начинали политикой, переходили на поэзию, но всегда заканчивал смертью. Была бы тяга к загробной теме намёком от судьбы, или же простыми философскими разговорами… а хуй его знает. Но, стоя на балконе одной из съёмных квартир Питера, она замечает, что руки чёрные по локти, а на ноги смотреть страшно — увязла по пояс и сама выбраться не может. Он сожрал её полностью, сам того не зная, изуродовал чистую душу и устроил погром в голове. Тут только полный отказ от Славы и из этой квартиры сразу в святую воду, чтоб до сердца не дошло. Но Славу так просто не отпустишь. Он пробрался в её голову, а не в сердце. Сердцу можно приказать и оно забудет, а тут поражён важнейший орган — чем приказывать-то? Поэтому она тушит сигарету и идёт на кухню, где он ждёт её со стаканом пива и старым баттлом. И может быть в тот момент она и летит с обрыва в пропасть с параметрами погребальной ямы, но она держит за руку его, а значит похуй на все остальное. Главное, чтоб в полете очки не слетели, а дальше полный антихайп.