Какой на вкус камыш?

Cause we could stay at home and watch the sunset,

But I can't help from asking, "Are you bored yet?"

And if you're feeling low then you should tell me

Before this ends up as another memory.

— «Are you bored yet?»

Wallows.

🌼🌼🌼

Кто же мог подумать, что помимо новой жизни в виде почек, свежей, душистой (и к тому же очень вкусной!) травы, перелëтных птиц и пробуждающихся от спячки животных весна принесёт мальчика-бельчонка, а вместе с ним — самую невинную, чистую и искреннюю любовь? Вероятно, никто, ведь ни с кем такого ещё не удалось случиться, но Ли Минхо был самым первым мальчиком на планете, с кем произошли подобные события. Если быть честным, то после этого он всерьёз задумался над тем, чтобы поселиться в лесу и стать частью общества, например, лис.

***

В газетах писали одну неинтересную чушь, а единственное, что спасало их от сжигания (и то не всегда) — это кроссворды, — такой вывод сделал для себя юноша одним дождливым днём, когда ждал автобус на остановке. Дабы не помереть раньше времени со скуки он разглядывал через стекло, покрытое чисто-мутными пятнами капель, свежие и не очень выпуски журналов, газет и тому подобного. Была бы его воля, он спалил этот и другие такие ларьки дотла. Конечно, виной этому были не только глупые заголовки и неинтересные статьи, но ещё и печально-кислый день, а также опаздывающий автобус. Если бы пару недель назад этот мальчик заболел или ещё по какой-нибудь причине не вышел из дома и не пошёл за кукурузными палочками в магазин, то, возможно, день был бы не такой уж печально-кислый, на газеты и журналы было бы абсолютно плевать, а конечности не были бы объяты отстойным гипсом. Из раздумий Минхо вывел непонятный объект, внезапно выросший рядом с ним. И, повернув голову, он действительно подумал, что это «нечто» выросло прямо из земли: из-под спутанных и мокрых из-за дождя волос пробивались веточки и почки, словно он молодой побег вишни и готовится зацвести этой весной. В карманах мальчика что-то шуршало, а на глазах были треснутые солнечные очки. Интересно, у него настолько хорошее зрение, что он видит солнце даже сквозь тысячу слоëв тëмных облаков? Под болотной курткой что-то зашевелилось, привлекая внимание Минхо. Заметив на себе изучающий, сверлящий взгляд, незнакомец радушно улыбнулся. Из его рта посыпались маленькие белые цветы яблони и, кажется, черëмухи. Или калеке это только показалось? Похлопав себя по груди в том месте, где происходило шевеление, неизвестный аккуратно сунул Хо в карман какую-то потрëпанную бумажку и тут же запрыгнул в только что прибывший автобус. Так ловко, словно белка. Запакованный в гипс мальчик продолжил стоять в ступоре, мëртво глядя куда-то вперёд. Возможно, его чем-то удивил этот бельчонок, а может он просто пропустил свой автобус.

***

Холодно. Неудивительно, ведь вряд-ли по телевизору бы передали двадцать градусов тепла в конце февраля. По щекам и носу стекали холодные капли, норовя попасть в чуть приоткрытый рот. Хотелось пить, несмотря на то, что ливень вышибал глаза из орбит. Интересно, закончится ли этот февраль? И наступит ли март, а за ним апрель, а за ним май... А вдруг завтра будет лето? Вдруг придёт мальчик-бельчонок и принесёт его в одном кармане, а из другого достанет треснутые солнечные очки и ляжет загорать прямо на мокрый шифер? Минхо вспомнил про жёлтую помятую бумажку, дарованную незнакомцем. Он прочитал её спустя полчаса после того, как вернулся домой тем вечером. С того момента прошло три дня, дождь не останавливался не на секунду, а Минхо ни на секунду не выпускал бельчонка из головы. «Миллион способов потерять завтра, какой из них ты выберешь?» — на старой бумаге красовались аккуратно выведенные буковки. Почерк был очаровательный, словно написанный рукой мастера-каллиграфа. В чëм заключалось предназначение этой бумажки — было известно одному бельчонку, поэтому сейчас она валялась на столе где-то среди фантиков, пластырей, окурков и вырезок из журналов, чудом избежавших сожжения. Точно также потеряно лежала на мокром холодном подоконнике мокрая, холодная голова Ли Минхо. Только, наверное, даже в этой бумажке было раз в шесть больше смысла, чем в печальной голове. Зачем он сейчас разглядывает две далëкие детские фигуры, радостно прыгающие по лужам? Почему он не утопает в лужах вместе с ними? Прямо перед носом мальчика проскочила рыжая белка. К сожалению, она не была одета в болотную курточку и треснутые солнечные очки, а из её рта не сыпались нежные белые цветы. Но что-то подходящее под это описание радостно и сияющее приближалось откуда-то со стороны луж, где недавно плескались дети. Только вот они пропали. Точнее, переместились ближе, и сейчас стояли прямо под окном. Сердце Минхо переходило на более быстрый темп каждый раз, когда он узнавал в одном из мальчиков незнакомца с остановки. Белка изучала калеку чëрными бусинами, напоминающими глаза, и через несколько секунд спустилась вниз и скрылась под приятной болотной курткой. Наверное, у неё там дупло. Дети шептались, порой охая и тихо взвизгивая, словно обсуждали какую-то страшную тайну. Вдруг один из них, который выглядел младше, повернулся к Минхо лицом и чуть ли не в истерике закричал: — Кролик, помилуй меня, не отгрызай мне руку! Это всё он!, — мальчик затопал на месте и указал пальцем на бельчонка, который был явно удивлён поведением друга. Он достал что-то из кармана и протянул кричащему. Второй же мгновенно успокоился и запихнул это что-то себе в рот. — Прости его, он ещё не совсем понимает этот мир, — щекастый устало взглянул на Минхо, разум которого сейчас находился явно где-то далеко отсюда. — Помнишь ту бумажку, которую я тебе дал?, — он резко сменил тему, — Ты готов дать ответ? — Почему ты нашёл меня?, — голос гипсового мальчика дрожал — то ли из-за того, что какие-то подозрительные люди легко нашли его дом, то ли из-за начинающейся простуды, — Я вам не доверяю. — Тогда обещаю, к концу весны мы все, включая тебя, зацветëм, и ты будешь доверять мне больше, чем себе, — бельчонок игриво ухмыльнулся и подбежал поближе к окну, — Моë имя Джисон, но это только для мира. Под ивой я Хани. Приятно познакомиться, Ли Минхо. — Прости, я в слишком большом замешательстве даже для того, чтобы спросить откуда ты знаешь моë имя, — калека отодвинул костыли вглубь комнаты и уселся на подоконник, свесив ноги вниз, словно готовясь спрыгнуть. — Так и должно быть, поэтому в глубине души ты и не хочешь этого знать, — пока они разговаривали, светловолосый мальчик, сопровождавший Джисона продолжил играть с лужами во дворе, не пропуская ни одну, дабы никого не обидеть. — Если ты не против, то я могу познакомить тебя с остальными. Конечно, для этого потребуется немало времени, но обещаю, что не буду докучать тебе. Можешь просто сказать, и я навсегда исчезну из твоей жизни. — Я подумаю, — Минхо устремил взгляд на серые тучи, давая понять, что больше не хочет разговаривать. Мальчики уловили его настрой на лету и через несколько минут двор очистился от ярко-малинового детского смеха. Хотя этот самый смех и очищал пустынное серое пространство, вселял в него хоть маленькую искорку жизни. «Дождь закончился», — вдруг заметил Ли, собираясь слезать с подоконника.

***

Надо ли объяснять, как сильно замучался Минхо за последнюю неделю? С одной стороны весна — новая жизнь, что-то светлое, яблочное, нежное и приятное, но с другой для калеки в этом была только медленная смерть. В его чёрном мире не существовало ничего, кроме ожидания своего последнего вздоха, который, как казалось, утечёт в ближайшее время. Но, на самом деле, всë было не так плачевно, как могло показаться. Сегодня Ли сняли гипс, но к сожалению, это радовало не настолько сильно, чтобы вернуть желание жить. На протяжении всех этих серых дней Джисон приходил к Минхо, при этом каждый день приводил новых друзей. Выяснилось, что Ли был на два года старше бельчонка, что было удивительно, ведь рост у них почти одинаковый. По началу калека был максимально холоден, но после того, как на третий день бельчонок пришёл к нему один ночью, толстая-претолстая корка льда на сердце Хо дала трещину. Тогда они разговаривали несколько часов без перерыва, постепенно сближаясь. Теперь подобные визиты происходили каждую ночь. Хани казался неземным, нереальным, волшебным: в его волосы постоянно были вплетены веточки, на его глазах всегда были треснутые солнечные очки, в карманах были фантики, цветные карандаши и заря, в глазах манящий детский блеск, а когда он улыбался, из его рта сыпалась волшебная пыльца и цветы сирени. Как же Минхо сейчас не хватало этого самого волшебства... В данный момент ему хотелось случайно споткнуться и упасть на холодную землю замертво. Кажется, это с ним и случилось. Последним, что он увидел — было солнце, выглядывающее из-за облаков, потом произошли цветные фейерверки, а в конце — темнота. Но и она длилась не вечно. В её завершении был ярко-малиновый детский смех и свежий, жизненно необходимый степной воздух. Всë это словно умоляло поднять веки и жить дальше, смотреть мультики на CD дисках, коллекционировать марки, фантики и крышки от бутылок, вязать, любить. Минхо поднялся на локтях и, открыв очи, словно переродился в другом мире: на небе как будто никогда и не было серых туч, земля была разукрашена зелёными пятнами и полосками, а в далёкой степи была слышна детская беззаботная жизнь. Рядом под старым массивным вязом сидел бельчонок со звëздами за щеками. Казалось, что это он затащил калеку в этот невообразимый мир, давая возможность жить свежей жизнью. — Чем больше они смеются, тем лучше для них, — сказал Джисон, который улыбаясь смотрел на детей, играющих и резвящихся неподалёку, — Хороший, здоровый детский смех куда лучше всяких пилюль. Эти создания растолстеют, это верно! — Разве можно растолстеть от смеха? Или, может, от степного воздуха?, — Минхо непонимающе уставился на друга. — Можно, но только если этого не замечать, — Хани поднялся и протянул калеке руку, — Хочешь, я покажу тебе свой дом? Ли ничего не ответил, так как нельзя было сказать что-то кроме «Да», поэтому он протянул руку в ответ и поднялся уже с совсем не холодной земли. Тёплая, мягкая рука бельчонка обвивала худую, бледную руку кролика. Прямо сейчас, в их собственном, пусть даже придуманном мире не существовало ничего кроме солнца и них самих. Прямо сейчас дышать было особенно приятно. Прямо сейчас всё было хорошо. Минхо откинул голову назад и поднял взгляд к небу, Джисон шёл подле него. Свод неба был очень высоким, и маленькие белые облачка казались белыми птицами, которые носились на распростëртых крыльях в его хрустальной синеве. Со степи доносился нежный ветерок, насыщенный странным сладким благоуханием. Грудь Минхо поднималась, вдыхая его, и его кошачьи глаза как будто к чему-то прислушивались — глаза, а не уши. — Сколько тут разных звуков..., — сказал он. — А чем это так пахнет, когда дует ветер? — Это дрок распускается в степи, — спокойно ответил Джисон. — Ты всегда был такой мрачный, как будто из тебя высосали всю жизнь. Думаю, если бы ты раньше познакомился со степью, то сейчас бы спал на каком-нибудь дереве. Ты также всегда делал всë по-своему, и оттого ты такой странный. Минхо развернулся к нему и нахмурился. — Разве я странный? — Конечно, — ответил бельчонок, — очень странный. Но ты не сердись, — добавил он убаюкивающим тоном, — потому что и я тоже странный, и Крис, и Ликс, и вообще все, кто обитает в степи. Но ты теперь не такой странный, как был прежде, когда ты ещё не умел любить людей... и прежде, чем я нашёл тебя на остановке. — Я не хочу быть странным, — сказал Минхо. — И не буду, — добавил он, нахмурившись, решительным тоном. Ли был очень упрямый мальчик. Он некоторое время шагал молча, думая о чём-то, и потом Хани увидел, как на его лице появилась милая мятная улыбка, преобразившая этого худого и бледного человека до неузнаваемости. — Я больше не буду такой странный, — сказал он, — если буду каждый день проводить в степи. Тут есть что-то волшебное... хорошее, понимаешь? Я уверен, что есть! — И я тоже, — сказал Джисон. — Знаешь, даже если тут не настоящая волшебная сила, — сказал Минхо, — то мы можем... вообразить... будто она здесь есть... Что-то такое есть тут? — Это волшебная сила, — подтвердил бельчонок, — но не злая... Следующие десять минут прогулки прошли в молчании, которое сохранялось ровно до того момента, пока на горизонте не появилось огромное дерево, похожее на особняк. Увидев его, Джисон оживился и ускорился, потянув за собой Минхо. — Вот, вот она! Мы пришли! В его голосе можно было услышать мелодию падающей звезды, шорох фантиков и запах мятной жвачки. Сложно было поверить, что всë происходящее — явь, и калека, кажется, потихоньку начал понимать истинное значение слова «человек». — Наконец-то ты с ней познакомишься, — кажется, бельчонок сейчас распадётся на маленькие разноцветные кусочки от напряжения. Хани аккуратно отодвинул завесу из длинных ветвей, и перед ними предстала необычная, но приятная взгляду картина: картонки, разложенные на земле, были накрыты кучей пледов и одеял, а также несколькими матрасами; под гигантской поваленной веткой, тоже накрытой сверху одеялами, находилось что-то на подобии кухни: стол, сделанный из поддонов, вокруг него — места для сиденья, представленные ящиками, пластиковыми стульями и перевёрнутыми вëдрами. На столе стоял потрёпанный электрический чайник, валялись одноразовые стаканчики, фантики, остатки печенья и фотографии. Подле стола находилась «буржуйка», которая почему-то работала. По бокам от неё стояли тумбочки и шкафчики, в которых, как предполагал Минхо, лежала посуда и, возможно, даже еда. Сверху на гигантской поваленной ветке стояло радио и лежало несколько подушек. Казалось, словно здесь жила целая семья, но под ивой не было никого, кроме двух мальчиков. Не смотря на то, что было тихо, всё равно создавалось впечатление, будто жизнь тут кипит. Калека, кажется, несколько раз даже слышал дыхание дерева. Джисон разулся, как только шагнул в этот маленький мир и с разбегу прыгнул на постель, занимавшую практически всё пространство. Похлопав рядом с собой, приглашая Минхо утонуть в мягком океане вместе с ним, бельчонок достал откуда-то из-под одеял пакетик с вафлями. Гость принял его приглашение и неуверенно устроился рядом. — Что это за место? Откуда тут эти вещи? — он был удивлён и взволнован, но плохие чувства постепенно уходили, сменяясь ванильным теплом и мягким запахом вафель, распространяющимся где-то в лëгких. Безусловно, даже неоспоримо, — здесь, под огромной плакучей ивой, что-то происходит. — Ой, мальчик мой, это долгая история, — Хани проглотил очередную вафлю и перевернулся на бок, чтобы взглянуть в тëмные глаза-планеты. — Вообще, это место нашёл Крис, а Криса нашёл я. Потом судьба свела нас с остальными ребятами, и постепенно тут образовался дом. Дом не в смысле здание, а в смысле место, куда ты можешь вернуться. Сейчас придут ребята, и ты с достоинством пройдёшь обряд, станешь частью нас, а мы также поселимся в тебе. — Но я не хочу, чтобы во мне кто-то жил, — он врал. Врал и не замечал, что уже довольно давно впустил в себя мальчика-бельчонка, стал для него домом. И в принципе, его всё устраивало. — Глупый, глупый зайчонок, — Джи отложил пакет, в котором остались одни крошки и аккуратно положил голову на бедро Минхо. Старший залился румянцем, но отвернулся, дабы не показывать слабину. — Повернись, — Хани нахмурился и развернул его лицо к себе, — Не хочу тратить время, когда мы вместе, на то, чтобы смотреть на что-то кроме тебя. От этих слов физиономия Хо стала ещё краснее. Заметив это, бельчонок приложил его ладонь к своей, как бы сравнивая, а потом сплëл их пальцы вместе. Ли подметил, что когда Джисон думает, то выглядит словно волшебное существо. Конечно, он всегда так выглядит, но в моменты раздумий особенно. Кажется, толстая-претолстая корка льда на его сердце окончательно растаяла, когда Хан поднял на него глаза и малиново улыбнулся. Ну вот, из его уст опять сыпятся цветы абрикоса и подснежники. Где-то глубоко внутри появилось желание хоть как-нибудь закрыть его рот, дабы не тратить эти весенние сокровища зря. Неуверенно опустившись чуть ниже, Минхо запустил руку в мягкие-премягкие волосы бельчонка. И вправду, как шерсть. Неужели он на самом деле белка? — Иногда я забываю, что ты реален, — вдруг начал старший, — А ещё путаюсь в твоей сущности. — Ты прав, возможно, мы — просто сон, — размышлял Джисон, — И если это правда, то я уверен, что он самый лучший, потому что в нëм есть ты. Клянусь, я расплачусь, если этот сон закончится. — Дурачок, я никогда не закончусь, — Минхо рассмеялся, и о боже, как же Хану хотелось вколоть этот звук себе в вены, есть его на завтрак, обед и ужин, да хотя бы просто слушать раз в день! Ему больше ничего не нужно было в этой жизни, только пожалуйста, позвольте услышать эту мелодию ещё раз. — Кстати, — продолжил старший, после того, как успокоился, — У тебя такие большие щёки, неужели ты за ними хранишь жëлуди? Если да, то тогда неудивительно, что от тебя так пахнет дубом. — Если действительно так интересно, то почему бы тебе не проверить? — совершенно спокойно ответил Хан и сомкнул веки, положив руку, держащую ладонь Минхо, себе на грудь. Этот ответ озадачил Ли. Нервно сглотнув, старший закрыл глаза и опустил голову ещё ниже, почти соприкасаясь с Джи носами. Запах желудей приятно разливался в лëгких, проникая в организм и дурманя разум. Что это за чувство? Вроде счастье, вроде страх, вроде эйфория. Хотелось просто утонуть и раствориться в Хане, забыть о реальности и создать свой собственный сон, в котором нельзя проснуться, зато можно бесконечно обниматься, вдыхать запах друг друга и проглатывать белые весенние цветы, которые так и норовят выпасть изо рта бельчонка. Опустившись ещё ниже, Ли ощутил на своих губах весеннее тепло. В этот момент он умер от любви и заново родился из-за неё же. Странно, но во рту у Джисона не оказалось орехов и желудей, зато ландышей и цветов сливы здесь было вдоволь. Если бы у Минхо спросили, какой на вкус Хани, он бы ответил «сгущёнка, гранат и липа», а если бы тот же вопрос задали Джи, то он бы сказал «лаванда, слива и спирт». Спирт — потому что Ли часто пользовался антисептиком и постоянно зарабатывал какие-нибудь болячки. Но сам Хо четко знал, что единственная серьёзная его болезнь — Хан Джисон. Отстранившись, он рассмеялся и положил голову на живот друга. Тот тоже залился смехом и щëлкнул старшего по носу. Надо ли объяснять, как быстро идёт время, когда они вместе? Закат накрыл иву и раскрасил всё в персиково-абрикосовый цвет. Бельчонок хвалился, что однажды поймал его кусочек в карман и теперь хранит в банке на полочке. Минхо ему, конечно же, верил на слово. В степи где-то недалеко от ивы послышались приближающеся ярко-малиновые детские голоса. И вот, наконец, под завесу ветвей ввалился первый мальчик — солнце на ножках с блондинистым маллетом и веснушками. Быстро разувшись и бросив кеды у «входа», он бросился на кухню и принялся жадно глотать воду из бутылки, которую достал из одного из шкафчиков. Отстранившись от горлышка, он вытер рот рукавом толстовки и вдруг заметил двух обнимающихся существ, закутанных в одеяла. Кажется, пропустить такое было бы для него грехом, поэтому как только его дыхание пришло в норму, он разбежался и прыгнул на матрасы, крепко прижимая ребят к себе. Звали это любвеобильное чудо Ли Феликс, или же, как привыкли дети, Ëнбок — главный любитель объятий и шоколада с карамелью на планете. Следующий в убежище ввалился Хван Хëнджин, или просто Джинни. Выглядел он очень запыхано, словно убегал от кого, при этом держа в руках фотоаппарат. Быстро скинув свои резиновые сапоги, парень скрылся за стволом дерева. — Хван Хëнджин, мать твою дери! — яростный вихрь надвигался прямо на иву, и боже упаси попасться ему на глаза. — Бинни, успокойся, дыши ровно, — успокаивал бушующего Чанбина Ким Сынмин, который каким-то образом уже сидел за столом. В конце всей этой процессии оказались Бан Чан, или же Крис, и Ян Чонин. Они под руку вошли в логово, когда Джинни предложил Чанбину перемирие и отдал обратно фотоаппарат, который вообще-то принадлежал Сынмину. Спустя пять минут воцарился мир и покой, и дети сидели кучками по разным углам. — Так! Раз все в сборе, думаю, пора начинать, — Ëнбок вскочил с матраса, достал откуда-то из глубин дерева фонарик. Обитатели этого странного, притягивающего места уселись по бокам от Минхо, образуя полумесяц. — Что ж, приступим, — Феликс потëр руки, — Если кому нужно — одевайте очки, а то мало ли я вас ослеплю. Он говорил не про фонарик, и это было прекрасно ясно. Маленькое чудо светило так ярко, что даже инопланетяне в космосе могли бы принять его за второе солнце. Это объясняло, почему Джисон всё время ходил в треснутых солнечных очках. Честно говоря, Минхо сейчас сам нуждался в них. — И так, Ли Минхо, вы были удостоены чести попасть в это удивительное место, при этом у вас ещё хватило смелости украсть сердце нашей белки. Если вы берёте на себя всю ответственность за содеянное, то прошу, ответьте на мои вопросы. Калека неуверенно кивнул головой и выпрямил спину. Тëплое дыхание окутало его шею, мягкие руки обвили талию и притянули к себе. Чëртов Хан Джисон. Это безумно смущало, но в то же время помогало расслабиться, дарило какое-то родное, приятное, апельсиновое чувство. — Клянëтесь ли вы быть верны иве до конца своих дней? — Ëнбок бросил серьёзный взгляд на Хо. Совсем как взрослый, только маленький. — Клянусь. — Клянëтесь ли вы соблюдать волшебные порядки и уважать степь? — Клянусь. — Клянётесь ли вы до конца своих дней хранить в целости и сохранности сердце Хан Джисона и любить его до звëздочек перед глазами? — Кля... Стоп, что это за вопросы такие? — Минхо горько нахмурил брови и сложил руки на груди. — Прошу, отвечайте и не задавайте лишних вопросов, — Ли Феликс выглядел строже самой строгой учительницы, и готов был испепелить всех непослушных детей, которые попадутся ему на глаза. — Клянусь, — выдохнул калека. Кремовое дыхание и тёплый нос Джисона всё ещё соприкасались с его шеей, но сейчас это было намного приятнее, чем минуту назад, словно он уже породнился с этим чувством. — Ура! Поздравляю, теперь вы официально часть ивы! Прошу, носите это звание с гордостью и ни за что не покидайте этот волшебный мир. Когда Ëнбок закончил свою торжественную речь, все присутствующие набросились на Минхо, точно собирались заобнимать его до смерти, хотя он сам хотел сделать это, только с Хани. На самом деле, Ли даже представить себе не мог, что ощущать тепло чужих объятий и чьи-то незнакомые, но такие родные руки, сдавливающие рëбра чуть ли не до треска, так приятно и полезно для здоровья. Дети лежали в обнимку на потрëпаных одеялах и матрасах, даже не представляя, что может ждать их в завтра. Но разве это имеет значение? Завтра же не сейчас, поэтому волноваться не о чем, можно спокойно слушать старое радио и кассеты, коллекционировать CD диски и марки, вдыхать аромат желудей, который взялся непонятно откуда, ведь это ива, а не дуб, есть конфеты и любить. Просто так, по-детски. Крепче любого алкоголя. — Аделаида, — вдруг произнёс Минхо. — Что? — Крис перестал щекотать Чонина и вопросительно посмотрел на Ли. — Аделаида, — повторил калека и плотнее прижался к Хану. В старой буржуйке потрескивали дрова, не давая детям замëрзнуть, — Так могли бы звать иву. — Точно, — подтвердил Феликс, который играл с Хëнджином в ладушки, — Похоже, ты почти такой же гениальный, как я. — Не волнуйся, я в три раза гениальней, чем кажусь, — Минхо ехидно улыбнулся и закрыл глаза, желая последовать примеру Джи и погрязнуть во сне. Ëнбок громко возмущался, но Ли его уже не слышал. Кажется, в нëм поселились гномы и феи, и теперь он как волшебный лес — такой же волшебный, добрый и блестящий. Блестящий не только потому что Сынмин приклеил ему на лицо блëстки, а потому что в нём наконец зажгли огонь жизни, и теперь мальчик светился изнутри. Похоже, это начало новой жизни — жизни с белками, лисами, детьми и степным ветром.

Спустя два с половиной месяца.

В нос ударил сладкий запах какао и апельсина, а в ушах стоял колючий звон, перебиваемый треском радио. Джисон приоткрыл глаза и почувствовал какую-то пустоту. Немного придя в себя, он обнаружил, что рядом нет его. Они уснули в обед, пока читали вслух «Двадцать тысяч лье под водой», а остальные дети играли снаружи. Сейчас же все занимались своими делами: Сынмин помогал Чонину с уроками, Крис и Чанбин играли в шашки, а Хëнджин рисовал Феликса, который решал кроссворды, набив рот конфетами. Лишь Минхо не было видно, что довольно печально. — А как много здесь сказано звуками! Автор умело использует аллитерацию и ассонанс, — с кухни доносились вздохи и уставшие голоса, — Сынмин, я клянусь, что никогда в жизни не полюблю литературу. Протерев глаза, Хан покинул мягкие одеяла и направился на поиски Хо. Долго искать не пришлось — тот лежал на траве рядом с деревом, устремя взгляд на огромный фонарик в небе. Джисон сел сзади него и аккуратно прильнул к его губам. Старший прикрыл глаза и уложил парня рядом с собой, медленно перебирая его волосы. — Ты. — Что я? — Хани недоумевающе взглянул на Ли. — Миллион способов потерять завтра, какой из них ты выберешь? — Минхо вытянул руку вперёд и сжал в кулак — поймал несколько звезд и теперь посадит их в горшок. — Я выберу тот, в котором есть ты. Джисон ничего не ответил, а лишь снова поцеловал его. На этот раз поцелуй был солëным — от съеденных ранее снеков и от слëз бельчонка. Хотелось раствориться в этом идеальном человеке, чтобы на протяжении всей жизни быть неотъемлемой его частью. — Ты был прав. Уже конец весны. Мы и вправду зацвели, Хани. И я не нашёл бы на всей планете ни одного человека, которому могу отдать свою жизнь, кроме тебя, — старший крепко прижал бельчонка к себе, — Ты знаешь, какой на вкус камыш? — Нет, — Джи призадумался, — Но Феликс пробовал. Сказал, щекотно. — Тогда официально могу заявить, что наша любовь на вкус как камыш — при виде тебя она щекочет все мои внутренности и мне безумно хочется улыбаться, — Минхо пришлось разжать кулак и высвободить звëзды, чтобы погладить пушистые волосы бельчонка. Для этого крошечно-гигантского создания он готов собрать хоть все звëзды галактики, лишь бы можно было смотреть в бусины, напоминающие глаза, поверх треснутых солнечных очков и ловить ртом выпадающие из его уст белоснежные цветы. Они были самими богатыми людьми на планете, ведь у них было самое главное сокровище — любовь. Интересно, а что бы было, если бы Ли не пошёл в тот день за кукурузными палочками, дабы потом вернуться домой укутанным в гипс? Что, если бы он не ненавидел ларьки с газетами так сильно? Бельчонок бы его всё равно нашёл? Безусловно. Их встреча — то, что рано или поздно должно было случиться. Ночь накрыла своим тëмным одеялом двух безумно влюблённых детей, захлебнувшихся в чувствах. Они умирали от любви — значит, жили.