Завтра всё будет не так, а пока…

С Хексберг они спустились вместе. На Руппи был чужой плащ, длинный настолько, что едва не тащился за ним по мостовой. Руппи и Альмейда не разговаривали, но иногда ладони задевали друг друга костяшками, и тогда они обменивались взглядами. Молчать было легко. Ждать — нет. Руппи, не спрашивая, свернул на незнакомую улицу, к дому Альмейды, и адмирал снова промолчал, но Руппи почудилась лёгкая улыбка на его губах. Руппи понятия не имел, зачем сейчас идёт за адмиралом — Рамоном, как же странно было называть его по имени даже в мыслях, — ведь немногие его вещи и Олаф остались там же, где и были, в доме у Ротгера Вальдеса. — Располагайтесь, — сказал Альмейда, когда дверь открылась и они оказались в небольшой прихожей. Руппи почему-то ждал, что дом будет именно таким: простым и немного нежилым. Дом Олафа в Эйнрехте был похожим, потому что адмирал цур зее бывал в нём редко и оставался не слишком надолго, и потому что роскошь была ему чужда. Здесь было чисто и тепло, камин был протоплен, на стене над ним висела пара рапир. Это удивило Руппи, и он хотел было задать Альмейде вопрос, но вовремя вспомнил увечную ладонь: с такой фехтование на рапирах заказано. Плащ лейтенант сбросил сам, оставив его в прихожей, и прошёл к камину. Располагаться так располагаться. — Мне нужно отлучиться, — сказал Альмейда из-за спины. — Вам предоставят всё необходимое, слуги уходят только на ночь. Или же можете вернуться к Вальдесу, дорогу вам объяснят. — Мне ничего не надо, — Руппи обернулся и улыбнулся. Обращение на «вы» немного царапало, но поправлять он не стал. — Не беспокойтесь. У вас есть библиотека? — Первая дверь направо, к вашим услугам. Альмейда помедлил, сделал несколько странно для него неуверенных шагов, дотронулся до плеча Руппи, сжал его, а после развернулся и ушёл. Руппи думал, что его шаги будут тяжело отдаваться в досках пола, но ступал адмирал почти что бесшумно. Первый час Руппи и правда провёл в библиотеке. Она была такой же, как и дом: светлой, большой, основательной. Безликой. Руппи даже не читал, просто ходил от полки к полке, скользя пальцем по корешкам книг, изучая названия и размышляя, какую из них Рамон держал в руках последней? Какую брал чаще всего? Проводил ли он время в библиотеке вообще или ограничивался тем, что брал нужные тома с собой в кабинет? Представить себе Альмейду со сборником сонетов в руках было сложно, а вот сказания Багряных земель подходили ему для чтения перед сном. Мысли перескочили дальше. Спальня адмирала, наверное, на втором этаже. Убранная, так же, как и дом — ни пылинки, ни складочки на заправленных простынях.И скорее всего, постель заправляют не слуги, а сам Рамон. Руппи выглянул в коридор и сделал шаг в сторону лестницы. У него на пути возник смуглый мужчина с обветренным лицом, видимо, бывший моряк. — Дор желает отдохнуть? Для него открыта гостевая комната. Я провожу. — Спасибо, не стоит… пока. «Дор». Альмейда не сказал своему слуге, как зовут его гостя. Чью честь он оберегал, свою или дриксенского лейтенанта фок Фельсенбурга? Руппи поморщился, настолько фальшивой и несправедливой по отношению к Рамону была эта мысль. Альмейда не походил на человека, который мог бы устыдиться его или себя. Отдельная комната Руппи не манила, хотя спать и вправду хотелось, усталость накатывала волнами, напоминая, что сегодняшнюю ночь он провёл вовсе не в компании кэцхен. Руппи не мог вспомнить, что именно происходило там, на горе, после того, как его ладонь оказалась в ладони Рамона, но тело помнило лучше разума, и тело напоминало о пережитом удовольствии: стоило только задуматься о нём, как низ живота сладко сжимался и волна жара бросалась в голову, заставляя щёки полыхать румянцем. Он решил всё-таки вернуться домой. Странно было называть домом жилище вице-адмирала чужого флота, но, учитывая последние обстоятельства, не страннее, чем называть по имени Первого адмирала этого самого флота. Отставного моряка он нашёл в кухне, поплутав немного по дому. — Как вас зовут? — внимание к слугам — первый шаг к прочному положению, так учила бабушка, и это Руппи усвоил сам, глядя на Кальдмеера, знавшего по именам всех до последнего юнги. — Серхио, дор. — Серхио, пошлите за мной, пожалуйста, когда альмиранте вернётся. Дом вице-адмирала Вальдеса. В прихожей Руппи провёл пальцами по висевшему на крючке плащу, но надевать его не стал, хотя и хотелось. Дурацкая сентиментальность, от которой стоило бы уже и отучиться. Вальдес оказался дома, и он встретил Руппи первым. Присмотрелся, чуть склонив голову набок, и почти что присвистнул: — Вижу, кое-кто провёл сегодняшнюю ночь не на горе. Руппи не знал, откуда Вальдесу было известно о его кэцхен, но подозревал, что сами «девочки» и рассказали. Отношения Ротгера с горными ведьмами не были понятны ему до конца, хотя он и сам успел угодить в любимцы к астэрам ветра. К одной из них. Что будет, если любовник кэцхен ей изменит? Руппи вспомнил колокольчики, звеневшие утром над их с Рамоном головами и понял: ничего. Ничего не будет, потому что горные ведьмы их благословили. Лейтенант уставился на Вальдеса непонимающе. Тот театральным жестом оттянул в сторону свой красный шейный платок и подмигнул. Руппи окатило волной стыда, но он замаскировал её широкой и понимающей улыбкой. — Где адмирал цур зее? — У себя, — сказал Вальдес, сделав странный жест пальцем, указывая на потолок, и веселье из его глаз будто исчезло на мгновение. «У себя». Словно комната Олафа и правда была его покоями. Руппи тихонько постучал в дверь, дождался сухого «Не заперто». Его адмирала отчего-то безмерно раздражало вежливое соблюдение условностей, хотя Вальдес, видит Создатель, вёл себя более чем деликатно, что в таком человеке удивляло. — Вам что-нибудь нужно, адмирал цур зее? — Руппи осторожно заглянул в комнату. — Нет, Руппи. Можешь заниматься своими делами, надеюсь, они у тебя есть. — Я… я бы хотел отлучиться вечером. — Ты не обязан мне отчитываться, — Олаф махнул рукой. — Знакомство с Хексберг пойдёт тебе на пользу, но будь осторожен. Руппи кивнул и прикрыл дверь за собой. Воды для умывания он натаскал себе самостоятельно, слуг Вальдеса он принципиально не обременял, видимо, это было сродни олафовскому нежеланию вести себя как гость, а не как пленник. Встав около дымящейся лохани, Руппи наконец снял с себя колет и рубашку и обернулся к крохотному зеркалу. Теперь взгляд Вальдеса стал гораздо понятнее. На шее лиловел огромный синяк. И если бы только на шее: отметины красовались на плечах, на предплечьях, на бёдрах. Руппи дотронулся до трёх овальных пятен на руке чуть выше запястья: два побольше рядом, одно поменьше через промежуток. И улыбнулся. Кэцхен никогда не оставляли следов, поэтому их ласки казались сном. То, что он пережил сегодняшней ночью, тоже не казалось реальным, если бы не ноющие мышцы и если бы не эти следы. Остаток дня он просидел в библиотеке над трактатами по медицине, стараясь сосредоточиться, но мысли постоянно убегали в другом направлении, и Руппи то и дело клал пальцы на рукав рубашки, туда, где под тканью скрывались синяки. Шею он повязал платком, чтобы у Олафа не возникло лишних вопросов. Адмирал никогда не задаст их вслух, но Руппи почему-то не хотелось, чтобы Кальдмеер узнал о произошедшем так. Над Хексберг сгущались сумерки, и с каждой минутой сомнения Руппи становились всё отчётливее, покусывая незваной тревогой. Что, если Серхио забудет послать за ним, или того больше — не захочет этого, охраняя покой своего альмиранте? Что, если он неверно расслышал адрес? Что, если посыльный передал записку для «молодого дора», а приходящие слуги Вальдеса не поняли, к кому она была обращена? Фельсенбург несколько раз захлопывал книгу и вскакивал, чтобы выйти в прихожую, схватить плащ и идти, нет, бежать в уже знакомый дом, не дожидаясь приглашения, но его решимость улетучивалась так же быстро, как и накатывала. Альмейда очень ревностно оберегал собственные границы, и нарушать их лишний раз значило проявить невнимание и неуважение. Руппи предпринял единственно верный, с его точки зрения, манёвр: переместился в комнату, выполнявшую у Вальдеса роль гостиной, игральной и иногда столовой. Если посыльный явится через парадную дверь, Руппи это увидит или по крайней мере услышит. Напряжение и бессонная ночь сделали своё дело, и Руппи успел прикорнуть над захваченной из библиотеки книгой по анатомии, когда раздался стук в дверь. — Я к молодому дору, — сообщил открывшей кухарке голос с сильным южным акцентом. — Просили передать, что альмиранте вернулся. Только сейчас до Руппи дошло совершеннейшее бесстыдство последующих собственных действий. Ему во всеуслышанье сообщили о возвращении Альмейды, и он на ночь глядя отправляется в его дом. Кухарка почти бесшумно появилась в комнате. — Вам передали, что альмиранте вернулся. — Спасибо. Она и будет знать, что Руперт фок Фельсенбург сорвался с места, как щенок, которого свистнули. Она, Вальдес. Олаф, если ему расскажут, но не расскажут, если не спросят. Вальдеса можно не стесняться, не такой он человек. Вот кухарка может рассказать кому-то, но… Но так ли это важно, что подумает о нём чужая прислуга в чужом городе? Неужели Руперт фок Фельсенбург не способен пойти против досужей молвы, когда он уже умудрился пойти против половины законов природы? Руппи захлопнул книгу, вернул её в библиотеку и всё-таки взял плащ. Дверь открыл Серхио. — Добро пожаловать, дор лейтенант. Я доложу альмиранте. — Спасибо, не надо. Я сам. Значит, уже знает, что лейтенант. Вычислил? Рассказали? Пара осторожных прикосновений костяшками к массивной двери. Колотящееся, как после долгого бега, сердце. Руппи вдохнул, словно бросаясь в воду, и потянул дверь на себя. — Вы вернулись. Полувопрос-полуутверждение, сопровождавшийся очень странным взглядом, в котором удивление мешалось с недоверием. — Мне пришлось отлучиться, чтобы привести себя в порядок. Вы удивлены моему возвращению? Альмейда аккуратно отложил в сторону грифель и вновь поднял глаза. — В присутствии астэр можно спутать их желания со своими. Не хочу, чтобы такое произошло с вами. Сердце вдруг заколотилось ещё сильнее, и Руппи с головы до ног окатила мерзкая липкая волна слабости. Перепутать желания кэцхен со своими. Вот почему Альмейда так хотел уйти от него. Вот почему он молчал всё утро. — Вы… ваши желания не совпали с желаниями астэр? — Руппи проклинал себя за косноязычие. Ладонь Альмейды, лежавшая на столе, сжалась в кулак. — В своих желаниях я всегда уверен. На смену слабости от страха пришла другая волна — слабости от облегчения, Руппи едва не покачнулся, но нашёл в себе силы улыбнуться. Он надеялся, что получилось достаточно лукаво. — Я тоже. Как видите, я здесь, и астэр рядом не наблюдается. Выражение лица адмирала не изменилось, но взгляд потеплел, Руппи почувствовал это тепло всем телом. — Я сейчас закончу с делами и собираюсь поужинать. Присоединитесь? Руппи энергично кивнул. — Обычно я ужинаю на кухне, но попрошу накрыть в столовой. — Не стоит! — Руппи едва не перебил Альмейду. — Я с радостью посижу с вами на кухне. Альмейда пожал плечами и снова взялся за грифель, а Руппи скользнул за дверь. В груди было легко и пусто, в таком состоянии люди делают потрясающие глупости. Например, врываются в чужие кабинеты, чтобы поцеловать их хозяев. Руппи тщательно подавил неуместный порыв. Удивительно, но до этого дня ни один мужчина не вызывал у него такого желания, а теперь стоило подумать о том, как руки Альмейды ложатся ему на плечи, как сердце сразу начинало биться быстрее. Он всё-таки отправился искать кухню, чтобы адмирал не обнаружил его под дверью собственного кабинета. Кухня отыскалась примерно там, где Руппи и предполагал: дома в Хексберг не слишком отличались от домов в Эйнрехте, а в случае с кухней задача облегчалась ещё и соблазнительными запахами. К удивлению Руппи, стол был накрыт на двоих, но людей не было. — Слуги уходят домой на ночь, — раздалось у него из-за спины. Руппи оглянулся. Альмейда возвышался в дверях, занимая собой почти весь проём. В тесном пространстве, он казался ещё больше. На адмирале по-прежнему был мундир, казалось, он не снимал его кроме тех случаев, когда ему приходилось фехтовать. Здесь форма казалась совсем лишней, и Руппи невольно почувствовал неловкость за собственный облик: камзол с чужого плеча, лишённый знаков отличия, отсутствие шпаги, даже кинжал на поясе — и тот выдал ему Вальдес вместе с тем же камзолом, с напутствием: «Пригодится». Адмирал уже успел усесться за стол и кивнул Руппи на второй стул. — Надеюсь, вас не смущают мои простые привычки, не подобающие происхождению. Что-то в реплике адмирала было странным, и тут Руппи понял. Происхождение. Альмейда же… маркиз? Хотя его настоящий титул наверняка звучит иначе. Хорошо бы как-нибудь спросить. — Ничуть, — Руппи подавил желание покрутить головой в поисках салфетки. — Церемонные трапезы хороши при дворе, а в море приучаешься любить еду за вкус и компанию. Кивнув, Альмейда открыл крышку блюда, и аромат стал ещё сильнее. На тарелке у Руппи оказались куски курицы, и юноша вдруг ощутил, насколько он действительно проголодался. Он дождался, пока хозяин дома приступит к трапезе, и после этого отправил в рот первый кусок. Показалось, что он глотнул огня. Руппи закашлялся и потянулся за бокалом, но его руку перехватила чужая. Руппи поднял слезящиеся глаза на Альмейду. Тот улыбался, одними глазами, насмешки в этой улыбке не было, однако Руппи всё равно было безумно неловко. — Острое не запивают вином. Погодите. Стул отодвинулся почти беззвучно, Руппи в который раз удивился тому, как адмирал Талига умудряется не производить шума при своих немалых размерах. Скрипнула дверь, и через полминуты Альмейда появился вновь с кувшином в руках. Перед Руппи стукнула о стол глиняная кружка, и в неё полилось молоко. — Пейте. И простите, мне не пришло в голову, что вы можете быть непривычны к марикьярской кухне. Вы же всё это время жили у Ротгера, а у него готовят так же. После пары глотков пожар, полыхавший на языке и в горле действительно чуть поостыл, Руппи смахнул с глаз слёзы и пожал плечами с чуть виноватой улыбкой. — У вице-адмирала, — интересно, Альмейда назвал его по имени, а не по званию или фамилии, — блюда приправлены не так сильно. — Вот как? Казалось, эта информация адмирала удивила, но он уже успел вновь оказаться у Руппи за спиной и вернуться с миской, в которой тоже что-то умопомрачительно благоухало. — Попробуйте. Это что-то вроде того, что у вас называют ухой, а у нас — катаплана. Оно не должно вас сжечь. Вновь эта улыбка, глазами и совсем чуть-чуть уголками губ. Руппи с благодарностью кивнул и попробовал — очень осторожно, потому что судя по живому огню, которым питался Альмейда, для него и гвозди могли казаться не слишком острыми. Оказалось и в самом деле очень вкусно, и можно было не опасаться дальнейшего конфуза. Он пригубил ещё вина. Молчание чуть затягивалось, и Руппи привлёк на помощь свой опыт светских застольных бесед. — По этикету нам сейчас можно было бы обсудить прекрасный вкус блюд и вина. С блюдами мы уже, пожалуй, покончили. — А про вино кэналлийцы и марикьяре могут разговаривать часами и не повторяться? — словно в подтверждение своих слов Альмейда отпил из своего бокала. — Потому что их поят вином с колыбели? — Видимо, как дриксенцев пивом, — поддержал Руппи. — Тут вам виднее, а на Марикьяре и в Кэналлоа действительно в день рождения ребёнка отец сажает виноградную лозу. Первое вино с этой лозы получают на четырехлетие ребёнка, потом на восемь, двенадцать и шестнадцать лет. Позже тоже, как и между этими датами, но именно эти бутылки хранят как зеницу ока и открывают по особым случаям: на свадьбу, рождение первенца, — на лицо Альмейды вдруг набежала тень, но всего лишь на мгновение. — Поэтому обычно южанину желают, чтобы его виноградник был большим и обильным. — Но это вино не из вашего виноградника? — Руппи взглянул на свой бокал с новым интересом. — То есть я не думаю, что вы бы стали открывать ради обычного ужина одну из таких особых бутылок. На этот раз Руппи увидел настоящую улыбку, но помимо тепла в ней сквозила грусть, непонятно откуда взявшаяся. Видимо, он разбередил какие-то воспоминания, которых у адмирала наверняка хватило бы, чтобы заполнить всё Устричное море. — Нет, это не из моих виноградников. На Марикьяре пьют вина, которые здесь встречаются редко, а «Кровь» у нас получается разве что “Дурная”, это даже на искушённый взгляд вино неоднозначное. Впрочем, в доме у Вальдеса вы могли познакомиться и с ней, у него запасы на любой вкус. — В доме вице-адмирала нам подавали в основном «Слёзы», — ответил Руппи, отводя взгляд к бокалу, потому что таращиться на собеседника, не отрываясь, было против всех правил этикета и элементарной вежливости. Но не думать, что под этим мундиром и рубашкой скрываются шрамы и татуировки, было невозможно, хотя Руппи и не мог точно вспомнить расположения ни первых, ни вторых. — Вот как, — второй раз за вечер повторил Альмейда, помолчал и спросил: — Вы, как и ваш адмирал, тоже предпочитаете «Слёзы»? «Откуда вы знаете, что Олаф пьёт только белое вино», — хотел было уточнить Руппи, но тут же понял, что рассказал всё сам. Просто Альмейда добавил недостающие кусочки мозаики к характеру Вальдеса. — Нет, я как раз люблю красное, но не «Кровь», — Руппи ухмыльнулся. — Это повод считать меня человеком, не разбирающимся в вине? Или я только подтверждаю репутацию дриксенцев, которых купают в пиве при рождении? — Скорее повод считать вас человеком, не идущим за мнением большинства, считающим, что «Кровь» надо любить всенепременно, — Альмейда осушил свой бокал и долил ещё. Руппи не нашёлся с ответом, поэтому просто снова улыбнулся и молча доел свою порцию. — Ваша комната вас ждёт, если вы намерены остаться, — сказал Альмейда, поднимаясь из-за стола. — Если я не злоупотреблю вашим гостеприимством, — ответил Руппи. Вежливые, картонные, безликие фразы совершенно не вязались с тем, что сейчас хотелось говорить и делать. Но Руппи не до конца понимал, чего именно ему хочется. Чтобы Альмейда обнял его? Да, безусловно, да. Хотелось и объятий, и поцелуев, хотелось вспомнить и ощутить уже не в колдовском дурмане, а наяву, в реальности всё то, что оставило следы на его теле. Но это же и пугало, потому что Руппи не слишком представлял себе, что именно должно произойти и как это будет. Альмейда держался отстранённо-вежливо, хотя тепло в его глазах было настоящим и осязаемым. Но тепло в глазах ещё не повод бросаться человеку на шею, тем более такому человеку. Альмейда собрал тарелки, Руппи помог ему, и в этот момент было так легко представить себе, что они делают это не в первый раз. Адмирал посторонился, выпуская Руппи из кухни впереди себя, и Руппи, проходя мимо, случайно дотронулся до его руки. По телу пробежала дрожь, мучительно захотелось обернуться и встретить чужой взгляд, но Руппи просто шагнул вперёд, чувствуя этот самый взгляд спиной. В отведённой ему комнате было так же чисто и просто, вот только ковёр на полу был бесценным морисским, а простыни сделаны из лучшего полотна. Кровать, стол, стул, столик для умывания, сундук и что-то вроде невысокого комода, в котором можно было разложить свои вещи. Если бы они у Руппи были. Он с ожесточением стащил чужой камзол, повесил его на стул, бросил рядом пояс с кинжальными ножнами и подошёл к окну. В доме у Вальдеса он бы открыл его, ожидая кэцхен, но сейчас сама мысль об этом казалась неправильной и почти что кощунственной. Раздался стук в дверь, и Руппи метнулся к ней, открыл и тут же отошёл, пропуская Альмейду в комнату. — Надеюсь, вы хорошо устроились. Вам ничего не нужно? Вы. Ты. То, что не скажешь вслух. Они смотрели друг на друга не отрываясь. Руппи сглотнул, рука машинально дёрнулась к вороту рубашки. Альмейда прерывисто вздохнул, явно против воли, и сделал крохотный шаг вперёд. Его оказалось достаточно, чтобы Руппи преодолел разделяющее их расстояние, привстал на цыпочки и прижался к губам адмирала. Этого хватило. Руки Альмейды обхватили его, приподняли, прижали к себе. Руппи счастливо выдохнул в чужие губы, обнимая в ответ, улыбнулся и попытался потянуть с плеч мундир адмирала. Его усилия остались незамеченными, потому что ладони Альмейды блуждали по его телу, по плечам, спине, ягодицам и отпускать не собирались. Дыхания перестало хватать. Руппи рванул с шеи платок, оголяя кожу, чтобы подставить её под чужие губы, но Альмейда вдруг замер, отстранился, внимательно изучая его лицо. Руппи потянулся следом, но руки, только что обнимавшие его, удержали — аккуратно, но крепко, не шелохнёшься. Глаза Альмейды горели, он глубоко и часто дышал, но вглядывался в Руппи, словно тот был ответом на незаданный вопрос. — Мы можем… остановиться, — выдохнул он. — Я не путаю свои желания с желаниями астэр, — Руппи тяжело далась эта фраза, мешало не только сбившееся дыхание. — Я здесь не ради них. Он протянул руку к мундиру адмирала, и ладони на его плечах разомкнулись, отпуская. Мундир упал на пол, Руппи прижался к адмиралу снова, потому что стоять рядом и не касаться было невозможно, тело требовало близости, тесной, неразделимой. Он ожесточённо дёрнул наверх собственную рубашку, стащил её и отбросил в сторону, протянул руку для прикосновения и замер. Огонь, полыхавший в глазах Альмейды мгновение назад, сменился ужасом и горечью, между бровями залегла страдальческая складка. Руппи ошеломлённо отступил, не понимая причины перемены. — Что-то… не так? Захотелось прикрыться. Провалиться сквозь землю. Вернуться на четыре стука сердца назад и не трогать проклятую рубашку. Он оглядел себя и вновь поднял глаза к лицу Альмейды. Тот качал головой, сам не замечая этого, и отступал, медленно, но неуклонно. Руппи шагнул вперёд. — Я сделал что-то не то?! — получился почти вскрик. — Я. Рука Альмейды поднялась, но дрогнула и упала. Он не смотрел в лицо Руппи, он смотрел на его тело, и Руппи наконец проследил направление его взгляда. Он пересчитывал почти чёрные в свете свечей отметины на коже. Руппи оказался около адмирала и с отчаянием человека, которому уже нечего терять, рванул в сторону ворот его рубашки, обнажая плечо. Он не ошибся — рядом с крестообразным шрамом красовался различимый след от укуса. — Я тоже, — сказал он, с вызовом глядя в глаза Альмейды. И почти ожесточённо прижался губами к отметине от собственных зубов, доказательству того, что они уже были близки. Прошло невыносимо много времени, прежде чем он ощутил прикосновение к своей коже. Широкие ладони поддерживали его у лопаток, словно он мог расколоться. Руппи дёрнулся, упираясь ладонями в грудь адмирала и взглянул с вызовом. — Я не хрустальный. — Нет, — пальцы Альмейды невесомо дотронулись до его скулы, обошли по контуру челюсть, убрали за ухо растрепавшиеся волосы. Его губы улыбались, задумчиво и словно бы печально. — Тогда почему… Альмейда наклонился, коснулся губами его шеи, там, где под платком весь день прятался синяк, и Руппи захлебнулся своим вопросом. Губы спускались всё ниже по его телу, отмечая каждый кровоподтёк, и в этом было столько нежданной нежности, что Руппи мог только кусать губы, чтобы не разрушить этот момент непрошеным стоном или всхлипом. Последний поцелуй пришёлся на отметину у бедра, и коленопреклонённый Альмейда поднял голову, глядя на него снизу вверх. Оставалось только упасть на колени рядом с ним, перед ним, вцепиться в ворот рубашки и целовать до онемения губ, сталкиваясь зубами и чувствуя привкус крови. Руппи не мог сейчас вернуть эту осторожность, когда в крови клокотало желание, и хотелось не нежности, а неистовости, хотелось целовать, кусать и сжимать до боли. Он потянул прочь адмиральскую рубашку, едва не порвав ткань, и наконец прижался всем телом к чужому, горячему и пахнущему солью и мускусом. Стоять на коленях было неудобно, но Руппи плевал на неудобство, потому что оторваться от Альмейды было так же невозможно, как от воды в жаркий день. Ему не хватало чужих рук, губ, объятий, и он терялся в них, наощупь изучая изгибы мышц и пересечения шрамов, увлечённо и внимательно, запоминая, как моряк, составляющий новую лоцию, чтобы впоследствии заняться каждой отмеченной точкой ещё тщательнее. За своим занятием он пропустил момент, когда Альмейда начал подниматься с колен и потянул его за собой. Они стояли, прижавшись друг к другу бёдрами, рука Альмейды оглаживала его плечи и спину, вторая касалась попеременно волос, шеи, губ. Улучив момент, Руппи провёл по ней щекой, одновременно прижимаясь ещё ближе и замер, почувствовав животом свидетельство чужого возбуждения. В паху заныло, и он почти инстинктивно потёрся о бедро Альмейды, ощутив вместе с накатывающим ещё сильнее нестерпимым желанием лёгкий стыд и неуверенность — что делать дальше? Коснуться там? Продолжать бесстыдно льнуть к Альмейде, пользуясь возможностью вжиматься в него как можно сильнее? Он двинулся ещё раз и едва не застонал. Он не сразу почувствовал, что Альмейда подталкивает его куда-то, но не к кровати. Видимо, непонимание отразилось на лице, потому что адмирал нагнулся, накрывая его губы поцелуем, а затем легко, словно Руппи ничего не весил, подхватил его и усадил куда-то, так, что теперь ему самому приходилось запрокидывать голову, чтобы не разорвать поцелуй. Руппи упоённо целовал, гладил широкие плечи и тут ощутил прикосновение именно там, где тело жаждало его больше всего, и Руппи непроизвольно подался вперёд, навстречу ласкающей руке. Поцелуй пришлось прервать, потому что Руппи не ручался за себя — при следующем движении чужих пальцев он едва не прикусил Альмейде губу, но то, что последовало за этим, лишило его способности мыслить связно. Поцелуи адмирала прошлись по его торсу, вновь задержавшись на том самом тёмном пятне у выступающей косточки, а потом его плоти коснулся сначала холодный воздух, а затем — немыслимо горячий язык. Руппи выгнулся, вцепляясь одной рукой в плечо Альмейды, а второй угол комода. Ему уже доводилось принимать такие ласки, но сейчас, когда его касался человек, о чьих прикосновениях он грезил, это было в шестнадцать, в сорок раз по шестнадцать раз умопомрачительнее. Кажется, он стонал. Возможно, даже кричал, он толком не понимал, что с ним происходит, все ощущения сосредоточились на крохотном участке кожи, где его касались чужие пальцы и губы. Единственной оформившейся в полыхающем от наслаждения сознании мыслью было оттолкнуть Альмейду, пока он ещё может это сделать. Он попытался. Он упёрся обеими ладонями в его плечи и попробовал отодвинуться, дать понять, что надо остановиться, но свободная ладонь адмирала лежала на его талии, не давая этого сделать. Руппи попробовал сдержать собственные движения, но было слишком поздно, по телу пробежала последняя огненная волна и он излился в чужую ладонь с протяжным стоном. Пару мгновений он тяжело дышал, содрогаясь от едва заметных, но вызывающих дрожь прикосновений чужих рук, и только тогда сумел сфокусировать взгляд на тёмных глазах, в которых он читал такое же желание, которое испытывал сам. Альмейда нагнулся, чтобы отереть ладонь, затем снова распрямился, и Руппи потянулся за поцелуем, потому что слова были бесполезны. Адмирал снова подхватил его, дрожащего и мокрого от испарины, но не опустил на пол, а так и прижал к себе, держа на весу. Руппи обнял его за шею, прижимаясь губами к ключице, выше тёмной полосы татуировки, поднял лицо и поцеловал его в угол челюсти, царапая припухшие губы о щетину, а потом, осмелев, слегка прижал кожу зубами. Ответом ему был беззвучный смех, который он чувствовал всем телом. — Поставь…те меня? Фраза прозвучала вопросом, однако он тут же ощутил под ногами пол и немедленно воспользовался преимуществом, потянувшись к штанам Альмейды. Хотелось немедленно вернуть ему сторицей только что испытанное, касаться его, увидеть, как от прикосновений желание в глазах Альмейды разгорается ещё сильнее, услышать его стон — только от одной мысли об этом внутри опять всё свело в сладкой судороге. Но его попытки были пресечены самым жестоким образом. Альмейда попросту отвёл его ладони, хотя Руппи видел, да что там видел — чувствовал, что адмирал и сам на грани. — Почему? — раздражённо спросил Руппи. — Вы не должны. — Мы не в лавке! — взорвался Руппи. — Вы не хотите меня? Вопрос был отвратительным, грубым, непристойным, неуместным, но в Руппи полыхала ярость, смешанная с отголосками кипевшего в крови наслаждения и уже разгорающимся снова желанием. И Руппи сам отодвинул ладони адмирала в сторону, толкнул его к кровати и взглянул ему в лицо. Он не думал, что может хотеть близости сильнее, но раздувающиеся от тяжёлого дыхания ноздри, приоткрытые влажные губы и главное — жадные, горящие глаза человека, который из последних сил сдерживает себя, — это словно разрушило какую-то плотину, и Руппи, почти не соображая, что делает, опустился на колени перед адмиралом, едва не разрывая шнуровку на его штанах. Но Альмейда вновь остановил его, хотя даже не пытался скрыть, как тяжело даётся ему каждое движение, с каким трудом он произносит самые короткие слова. — Не… так. Он наклонился, сорвал с себя сапоги, и быстро, сноровисто освободился от остатков одежды. Руппи едва успел сделать то же самое, когда Альмейда резко, почти грубо подтянул его к себе, усаживая на колени. Теперь, когда между ними не осталось преград, ощущений стало ещё больше. Кожа Альмейды почти горела там, где Руппи чувствовал её, а чувствовал он почти всем телом — бёдрами, обхватившими чужие бёдра, грудью, животом, ладонями. Спину почти целиком закрывали чужие руки, ни на мгновение не отпускавшие его. Плоть отвердела, едва соприкоснувшись с чужой, и Руппи двинулся, вжимаясь, притираясь, — и почувствовал ответное движение, от которого потемнело в глазах. Он сдёрнул с волос Альмейды ленту и почти вцепился в густые пряди, рассыпавшиеся по плечам, поцеловал — глубоко, страстно, вторгаясь языком, и встретил такой же яростный поцелуй в ответ. Руппи прижимался всё крепче, двигался вверх и вниз, и тут чужие ладони подхватили его под ягодицы, помогая движениям, становившимся всё резче, рванее, грубее. Этого не хватало, и Руппи протиснул между телами собственную ладонь, обхватил горячую, влажную, подрагивающую плоть, сжал пальцы, соединяя две в одно, подстраиваясь под общий ритм, и услышал — нет, не стон, а сдавленный рык, от которого внутри всё сжалось, дыхание перехватило и жар, скручивающий низ живота, словно взорвался, затапливая всё его существо. Руки Альмейды вдруг отпустили его, тело под ним напряглось и окаменело, на краю сознания раздался странный звук, и ладонь стала влажной. А в следующий миг его вновь стиснули в объятиях, таких, что едва можно было вздохнуть. Грудь Альмейды поднималась и опускалась как кузнечные мехи, губы оказались на ключице у Руппи, потом на шее, и наконец поймали его губы. Так они ещё не целовались — нежно и одновременно горячо, будто изучая друг друга заново, давая друг другу отдых и тут же перехватывая инициативу. Пальцы Альмейды вновь прошлись по его лицу и убрали за ухо выбившуюся прядь волос. Руппи взглянул в глаза напротив и замер. В тёмной глубине плясали зелёные огни, во взгляде мешались нежность, страсть — и неверие. Последнего Руппи не выдержал и поднялся с чужих колен. Бёдра ныли от напряжения, но он сумел встать и, чуть пошатываясь, сделать пару шагов по умывального столика, взять полотенце и намочить его. Прикосновение холодной ткани к собственной коже было обжигающим. Приближение адмирала он не услышал, почувствовал, потому что сразу стало теплее, не только коже. Он развернулся, поднял взгляд и дотронулся влажным полотенцем до живота Альмейды, мышцы тут же напряглись и Руппи провёл по ним ладонью, — по шраму от сабли, по пересекающей его тёмной линии татуировки. Пальцы Альмейды чертили узоры на его собственной груди, на плече, отмеченном старым следом от шпаги. Он не знал, сколько они провели так, стоя обнажёнными, просто рассматривая друг друга, пока Альмейда не тронул его за подбородок, заставляя поднять голову. И улыбнулся. А в следующий момент Руппи опять почувствовал, что пол уходит из-под ног и попробовал запротестовать, но на кровать его опустили очень осторожно. Альмейда уселся рядом, Руппи поднял руку и потянул его на себя. — Не боишься? — Адмирал навис над ним, опираясь на одну ладонь. — Что раздавишь? — хмыкнул Руппи. — Уже нет. — А зря, — Альмейда кивнул на изножье кровати. Один столбик треснул и наполовину был выворочен из паза. Руппи ошарашенно перевёл взгляд с деревяшки на ладони Альмейды. Тот пожал плечами и улыбнулся, почти виновато. — И часто у тебя так ломается мебель? — Впервые за очень много лет. После этого было просто невозможно не попытаться уронить Альмейду на себя, и тот, как ни странно, поддался. Это было ещё полнее, ещё жарче, чем объятие, потому что тело адмирала накрыло Руппи полностью, вжимая его в кровать, а потом вдруг стало легко, но как-то холодно, потому что он перекатился на спину, и уже Руппи оказался сверху, упираясь ладонями в его плечи. Альмейда посмотрел Руппи в глаза, потом наклонил голову, поцеловал его в костяшки пальцев, осторожно уложил на бок и начал подниматься с постели. Только когда он нагнулся за одеждой, Руппи сообразил, что происходит, и чуть не подскочил. — Куда ты? — К себе. — Ты не хочешь остаться? — А ты этого хочешь? Снова это странное выражение в глазах, и вместо ответа Руппи избавился от него единственным испытанным уже способом — обнял Альмейду со спины одной рукой, другой развернул его голову к себе и поцеловал, одновременно увлекая за собой на уже измятые простыни. — Руперт… — Ты звал меня как-то иначе. Там. На горе. Альмейда закусил губу, помолчал пару мгновений и наконец произнёс: — Робио. Руппи счастливо улыбнулся, прикрыл глаза, устроился поудобнее щекой на чужом плече и впервые за сегодняшний день произнёс вслух: — Рамон. Горячая тяжёлая рука обняла его, прижимая к себе крепче, и он провалился в сон.