Папа?

Саске со смиренным спокойствием лежит в отдельной палате госпиталя, ждет в закрытой тюрьме, присутствует на суде, выслушивает решение… а в голове, как на повторе, круглые сутки вертятся слова Итачи. Их последний разговор. Его слова. «Позаботься кое о ком, Саске. Это моя единственная просьба». У Саске риннеган — он сильнее всех в Конохе, кроме, разве что, Наруто, и выбраться из заточения ему ничего не стоит. Как и сбежать, уйти от преследования Узумаки — он занимался этим постоянно, чтобы не суметь сделать это снова. Саске вспоминает слова брата, чувствует, как сердце в груди болезненно сжимается, стискивает челюсти и трусливо прячется за тюремными дверями с печатями, оттягивая неприятный момент как можно дольше. Нарушить обещание, не выполнить последнюю просьбу Итачи он даже не думает, только пытается набраться сил и храбрости, предчувствуя всю тяжесть будущей встречи. «Ты все поймешь, когда познакомишься с этим человеком». Он честно признается, что ничего не понимает, когда обводит взглядом полузаброшенную деревеньку — одни старики, да дети с парой немолодых женщин, но глубоко вздыхает, прикрывает глаза и напоминает себе, что обещал. Глубоко-глубоко роятся его подозрения, мысли и бессмысленные ожидания-надежды, на которые он кривит губы, игнорируя их так же, как и всегда. Его надежды никогда не сбывались, и Учиха не видел смысла в них. Саске в напряженной задумчивости бредет к дому старосты, рассеянно скользит осторожным взглядом по постаревшим, темным от времени домам, зеленым кустам, покосившемуся забору, паре любопытных серых глаз вороны… Учиха спотыкается совсем не по-учиховски, разворачивается, разглядывая черную птицу с нечитаемым выражением, и замирает, не сводя с нее болезненно-настороженных глаз. А та каркает. Глухо, насмешливо так, резко… Что-то внутри сжимается, и Саске щурит глаза, не меняясь в лице, несмотря на прошедший по спине мороз. Взгляд птицы слишком изучающий, слишком любопытный, по-человечески умный и пронзительный, чтобы принять ее за обычное животное. Вороны — призыв Учиха. Призыв Итачи. Призывные животные не меняли семьи своих контракторов, даже спустя столетия оставаясь верны лишь одному клану. Исключения — связь учеников и учителей. Никто не мог получить контракт с воронами, пока жив Итачи, никто не мог получить контракт с воронами, когда прошло так мало времени с его смерти, если только он сам не предложил кому-то заключить договор… Саске делает глубокий вдох, пытаясь привести хоть как-то смятенные чувства и разбредшиеся мысли в порядок. Подготовиться к будущей встрече. Неужели у брата был ученик?.. Эта мысль проскакивает так же быстро, как и исчезает. Вот уж нет, думает Саске, напряженно наблюдая за тем, как ворон снова глухо каркает и одним мощным движением поднимается в воздух. Итачи не стал бы обзаводиться такой связью, мысленно продолжает он, осторожно следуя за птицей в лес и старательно игнорируя ноющую, застарелую боль в грудной клетке. Осознание, что Саске ничего не знает об Итачи — человеке, которого он ненавидел сильнее всех и любил еще больше, остается таким же болезненным, как и всегда, разъедающим своей горечью его внутренности почище любой кислоты. В то время как Итачи знает Саске лучше всех. Он предвидит, что его брат откажется от мысли о возрождении Учиха, решит дать их клану окончательно уйти в тень, не задержится в Конохе и на месяц прежде, чем отправиться на бессрочные миссии, чтобы и возвращаться в родную деревню лишь за тем, чтобы сделать доклад Хокаге и взять новое задание. Итачи просчитывает Саске с такой легкостью, что у него внутри все переворачивается. Не то в агонии, не то в восхищении… и его любимый-ненавистный старший брат не оставляет ему выбора, решает за него. Как и всегда. Саске вспоминает об этом, глядя в чёрные — учиховские — глаза, глядящие на него с тем же сосредоточенно-серьезным выражением на юном лице, что всегда было у его старшего брата. Ему хочется засмеяться, хохотать, пока живот не начнет болеть, а в уголках глаз не выступят едкие слезы, рвущиеся откуда-то изнутри, обжигающие его глазницы как биджев шаринган. Саске мысленно задыхается, смеется и кричит, но не отводит жадного взгляда с маленькой копии своего брата, впитывает это знакомое выражение, с тоской прослеживает за тем, как мальчик хмурит брови, рассматривая его остро и внимательно, совсем не так, как полагает ребенку его возраста. Итачи, издает он мысленный, полный страданий и укора стон, не позволяя себе даже в мыслях усомниться в том, что это не тот, о ком попросил заботиться его брат. На него смотрит слишком знакомое лицо — он видит его в зеркале каждый день, он помнит, как ненавидел и любил это лицо, — ему не нужны лишние подтверждения, чтобы понять и принять. Перед ним сын Итачи. Его, Саске, племянник. Малыш лет пяти, что продолжает разглядывать его и чуть хмуриться, оставаясь на месте и молча так же, как и он сам, присматриваясь и делая одному ему понятные выводы. Темноволосый, черноглазый, бледнокожий — вылитый Учиха с их смазливыми чертами. «Его зовут…» — …Хината? — хрипло и неуверенно выдыхает он, чуть морщась от чувства неправильности, смаргивая смутно-знакомую тень, мелькнувшую в мыслях при звуках этого имени. Саске неловко приседает, сравниваясь ростом, вспоминая особенности детской психологии — Орочимару любил болтать о всяком, в особенности, о своих змеенышах и их приручении, — и смотрит на ребенка с нервным ожиданием и еле уловимой тоской. Дети в Конохе шарахались от него, пугаясь мрачного лица, фиолетового глаза, темной ауры и разговоров взрослых, боящихся сказать ему хоть слово, говорящих держаться подальше от него. Если честно, он понятия не имел, что ему делать со свалившимся как снег на голову ребенком и следует ли делать вообще хоть что-то. У него же должна быть мать, да?.. и, несмотря на вспыхнувшую надежду с привкусом облегчения, Саске содрогается от этой мысли. Объясняться и встречаться с женщиной Итачи тревожно и почти пугающе. Он понятия не имел, какой женщиной должна быть та, что смогла бы привлечь внимание его брата настолько, что тот решил обзавестись ребенком. Представлялась какая-то неимоверно сильная и идеальная куноичи... А затем вздрагивает и телом, когда ребенок, нахмурив брови еще больше, неуверенно делает шаг вперед и тихо зовет: — Папа?.. Не сиди Саске на корточках, точно бы споткнулся повторно.