я хочу перестать бежать, нат.

— нат? — нил хлопает по выключателю ладонью и лампочка, часто замигав, через некоторое время гаснет снова. это не слишком удивительно, поскольку в заброшенном доме, в котором они остановились в этот раз, не работает вообще ничего. им каждый раз приходится проникать в спортзал ниже по улице и принимать душ там, но это вполне привычное дело. а вот непривычным является то, что натали нет в доме в столь позднее время. натаниэль обшаривает кухню и гостиную в поисках хоть какой-то записки или пятен крови, или признаков сопротивления, снова проверяет свой новый — всего три дня назад купленный — одноразовый телефон и хмурится. ничего. — где эту паршивку носит? — зло шепчет он в темноту неуютной холодной комнаты, присаживаясь на тонкий матрас и сдвигая в сторону комок одеял. пальцы ощущают внезапную гладкость и нил подносит к глазам бумажного журавлика. воздух вырывается из лёгких густым облачком пара — облегчение волной затапливает натаниэля, вымывая практически паническое беспокойство. на крыле журавлика ногтем выцарапано три слова: «вернусь. всё хорошо» нил валится на матрас, чувствуя, будто из него вынули все кости — чёрт, сестрёнка отшлифовала до совершенства свои навыки доведения его до предынфарктного состояния. слабость после недавнего ранения и остатки алкоголя, принятого в медицинских целях и всё ещё гуляющего в крови, заставляют нила на секунду прикрыть глаза… чтобы рывком проснуться от знакомых шагов, полных еле сдерживаемой ярости. — ты! недоумок! — его мать входит в комнату и замирает на пороге, будто стараясь сохранить хотя бы видимость спокойствия. нил сонно моргает и выпускает из судорожно сжатых пальцев рукоять пистолета — рефлексы. — где твоя сестра? натаниэль прекрасно понимает, что отвечать «я не знаю» — не лучшее решение, так что, поворачивая голову так, чтобы можно было видеть женщину, в ледяной ярости замеревшую в дверях, легко позволяет лжи соскользнуть с его языка: — должно быть, в спортзале. принимает душ и меняет повязки, всё же ей досталось больше, чем нам. а что? во время их кочевой жизни у нила с сестрой сами собой появились два негласных правила: рассказывать матери всё как есть ради более эффективной защиты и всегда сообщать о своём местоположении. но даже эти принципы выживания не могли помешать натаниэлю инстинктивно заступаться за свою сестру и оберегать её от гнева родительницы, пускай сейчас и довольно справедливого. — в спортзале?.. в спортзале, говоришь? — мать не кричит — вбитые кровью и смертью привычки не позволяют ей повышать голос на потенциально опасной территории. но угрожающий полушёпот кажется нилу даже страшнее её крика. — что случилось? что-то с нат?— он встревоженно приподнимается, морщась из-за потревоженных швов в области рёбер. — догадайся с трёх раз! — мрачно говорит мэри, наконец заходя внутрь и садясь прямо на грязный пол рядом с рюкзаками. — нам нужно будет как можно скорее найти новую незасвеченную машину, лучше пикап, и уезжать отсюда. так где твоя сестра, спрашиваю ещё раз? нил вздыхает. он не хочет сдавать натали, потому что мать будет чертовски зла на неё, но и мешать планировать побег сокрытием важной информации не может. — не знаю. мэри берет протянутый ей журавлик, внимательно читает одинокую строку. сдавленно шипит сквозь зубы, прикрывая на секунду глаза и комкая в кулаке бумажную птицу. — мам, что случилось? — осторожно интересуется нил ещё раз, подходя ближе. он впервые видит, чтобы мэри так откровенно показывала свои страх и тревогу. должно случиться что-то беспрецедентное, чтобы мать потеряла своё знаменитое самообладание хэтвордов, отсутствием которого она вечно попрекала близнецов. — мам? женщина ещё раз вздыхает и откидывает голову назад, касаясь грязной, обшарпанной стены. кажется, будто она собирается с силами, чтобы дать один простой ответ. — ваш отец в городе. что?.. сердце нила заходится в невыносимо быстром ритме; оно словно пытается прорвать грудную клетку и сбежать — возможно, в пятки. эта мысль заставляет натаниэля истерически усмехнуться и осесть на пол, не в силах более удержаться на подогнувшихся ногах. — натали… — шепчет он, сглатывая пересохшим горлом и упираясь лбом в костлявое плечо своей матери. — он же не может… мэри небрежно проводит несколько раз рукой по буйной шевелюре нила, как если бы гладила кошку, и наконец легко отталкивает его. — надо что-то делать. мы не можем сидеть здесь и ждать возвращения её сиятельства, — негромко говорит она, поднимаясь и подходя к сваленным в кучу рюкзакам. — но мы же не бросим её, правда? — отчаянно повышает свой голос нил, расширенными глазами следя за четкими движениями матери, сдувающей матрас и сворачивающей одеяла в компактный рулон. мэри, игнорируя вопрос сына, кидает нилу пистолет, который тот машинально засовывает за пояс джинс, и молча вручает свёрток. — бери свой и её рюкзак. идём. женщина закидывает себе за спину свою сумку, поправляет ножи в сапоге и пистолет под курткой, и широким шагом направляется к выходу. она уже вернула себе своё непоколебимое хладнокровие, чего нельзя сказать он натаниэле. он, потрясённый и раздавленный известием и, по всей видимости, уходом без натали, безропотно следует за матерью, не обнаруживая в себе сил уйти из того места, где их будет тщетно ждать сестра. — мам, мы не можем бросить… — снова начинает нил и пошатывается после внезапно громкой в тишине пустого дома пощёчины. — мы можем, — отрезает мать, разворачиваясь обратно. — если она настолько глупа… я должна спасти хотя бы тебя. натаниэль сжимает зубы, игнорируя желание потереть горящую огнём скулу. он не может бросить натали здесь, в такой близости от отца. но он также не может бросить мать. тупиковая дилемма разрывает его сердце на части, заставляя мысли испуганными птицами метаться по вакууму в голове. — быстрее, идиот! голос матери, уже вышедшей на улицу, звучит раздраженно и резко, но нил не пускается бегом, а наоборот, замедляет шаг. он нерешительно лезет в карман, открывая одноразовый телефон-раскладушку и, выдохнув, быстро печатает черновик сообщения. «старший в городе. мы уходим. береги себя. люблю» с тихим щелчком закрыв телефон и отложив его в неприметный угол, натаниэль уже с менее тяжелым грузом на сердце спешит навстречу явно нервничающей матери. та небрежно отвешивает ему подзатыльник, цепко хватает за руку, в другой держа толстый и потрёпанный путеводитель по штатам — привычная маскировка под туристов, и уводит прочь от дома, ставшего им пристанищем на недолгие два месяца. натаниэль тоскливо оглядывается и всей душой надеется, что сестра прочтёт его сообщение и сможет их найти. точнее, попытается их найти — потому что мэри, определённо, гений побегов. и всё же надежда белым голубем в клетке бьётся в такт его шагам, повторяя неровный ритм сердца. но… натали не приходит ни через месяц, ни через два. спустя три месяца нил перестаёт ждать, хотя его буквально ломает от нежелания верить в то, что его сестра, его обожаемая сестра, мертва. мэри вкладывает ему эти веру и знание с помощью кулаков — она всеми фибрами своей грязной души хочет, чтобы её чертов единственный выживший сын оставался в живых как можно дольше, а не стоял на коленях перед осколками разбившихся мечтаний. но нил не может, правда не может. он становится апатичным, меньше ест, что сказывается на его концентрации и координации. его уже дважды ловят ищейки — просто потому, что он не хочет бежать. нет, он просто желает знать. желает знать, что. случилось. с его. сестрой. и он безжалостно пытает, вспоминая отцовскую науку, он бьёт, он смеётся маниакально и холодно, он наслаждается их болью и страхом в глазах, он слышит их панический шёпот «сын мясника вернулся». но… эти отбросы всё равно ничего не знают. по-настоящему не знают — иначе бы сказали, не смогли бы промолчать, уж он-то постарался. поэтому он не сопротивляется, когда его уводит отчего-то посеревшая мэри, не сопротивляется её ударам по спине и плечам, и будто не слышит материнской ругани и отчаянных вопросов. ему абсолютно плевать. а спустя еще какое-то время мэри погибает. погибает потому, что натаниэль, встретив еле волочащую ногу натали, преследуемую какими-то шестерками мясника, презревает все мыслимые и немыслимые меры безопасности и попадается, спасая её. мэри даже не успевает замести следы, очередной дом, где они прячутся, поджигают, и нил всё ещё слышит неистовый крик матери, изрыгающей проклятия в попытках задержать как можно больше людей отца. он слышит её последние слова, исступленный вопль «бегите!», и послушно бежит, не оглядываясь, поддерживая еле удерживающуюся в сознании сестру, по щекам которой градом катятся слёзы. в скором времени натали и нил оказываются на уединенном пляже в очередной украденной машине. они молча перевязывают свои раны, глотая крепкий алкоголь из круглосуточного на заправке, и закидывают головы к небу, чтобы дать жаркому калифорнийскому солнцу осушить невольно вскипающие на глазах слёзы. — мы должны похоронить её, нат, — шепчет сорванным голосом натали. — мы должны. натаниэль резко кивает, старательно накладывая швы на рваную рану на ноге сестры. та уже начала гноиться от отсутствия должного ухода добрых две недели. — мы сделаем это, нат, — натаниэль до рези в глазах вглядывается в красное-белое-серое месиво на худой икре. как натали вообще могла ходить?.. ноги — их спасение, гарантия относительно свободной жизни, а сестра… нила с новой силой накрывает стыдом за то, что не спас, не подождал, оставил одну. бросил. что он за брат такой?.. — нат… — мягкие руки сестры аккуратно поднимают его, склонившегося незаметно для себя под грузом вины, за плечи. — ты не должен корить себя за то, что ты сделал. ты поступил так, как приказала мама, как диктовали наши принципы выживания, как… как мы привыкли действовать. это не твоя вина, братик. уверена, ты не хотел покидать тот дом, но мать сделала всё, чтобы увести хотя бы тебя подальше от отца. — ты… ты видела моё сообщение? — вскидывается нил. они не успели поговорить раньше, в горячке побега и пожара. — ты нашла телефон? — нашла, — натали нервно улыбается. — и только благодаря ему — и тебе — не попалась в руки лоле и джексону. успела исчезнуть в самый последний момент. — господи, нат! — со страданием в голосе говорит натаниэль. — я виноват… — нет, брат, — решительно прерывает его натали, хватая иголку и нить и примериваясь к ране на плече нила. — не смей так говорить. только благодаря тебе я выжила, только ты бросился под пули ищеек, чтобы вытащить меня, только ты готов был противостоять матери, защищая меня. так что не смей обвинять себя ни в чём подобном. ты самый лучший брат, который у меня есть. — я единственный твой брат! — нила даже хватает на легкое, почти прежнее игривое возмущение, прежде чем он понимает, что пытается сделать натали. ну да, отвлекающий манёвр. что ж, он не работает. нил механически кивает, стискивая зубы, когда иголка с натяжением протыкает кожу. — и в смерти матери не смей, — будто читает его мысли натали. — это было её осознанное решение — остаться, чтобы дать нам время. на глазах сестры блестят слёзы, не имеющие никакого отношения к боли физической. сейчас болит её душа, от которой безжалостно оторвали ту часть, где было место мэри. и нил, прекрасно понимая это, самостоятельно завязывает аккуратный узелок на нити, складывает медицинские принадлежности в аптечку и бережно прижимает к себе сестру. и лишь дрожь и один единственный сдавленный всхлип дают ему понять, что та наконец позволяет себе выплеснуть все эмоции, накопившиеся за эти долгие дни, полные сосредоточенных попыток выжить. спустя неделю брат с сестрой приходят на тот же пляж, готовые отдать последнюю дань памяти матери. нил с немым почтением опускает свернутый кусок брезента в свежевыкопанную яму. полусгоревшие кости, закопченные ножи и разряженный глок — вот и всё, что осталось от мэри хэтфорд. натали бросает первую горсть песка, судорожно вытирая слёзы с щёк. несмотря на то, что она была менее привязана к мэри, менее зависима от неё, чем брат, её сердце всё равно разрывалось от осознания того, что мамы больше нет. — знаешь, — хрипло произносит натали, неотрывно следя за тем, как брезент постепенно скрывается под слоем песка, — пускай её нельзя было назвать матерью года, она всё равно наша мать… была. она как могла о нас заботилась, как могла пыталась спасти. — и спасла, — замечает натаниэль, на секунду прижимаясь к сестре плечом и сразу продолжая создавать могильный холм. — спасла. и я ей благодарна, что… пусть даже наше детство не было абсолютно нормальным, но… оно было лучше, чем детство, которое обещал нам отец. нил кивает. когда он оценивает свою работу как удовлетворительную, то поворачивает голову к свету солнца и садится рядом со свежей могилой, кладя ладонь на тёплый песок. натали почти падает рядом с ним. в море медленно погружается уставшее светило, окрашивая воды в кроваво-красный. — наша ситуация слишком необычная, чтобы можно было ставить её в рамки поведения нормальных семей, — говорит нил, обнимая натали, опустившую голову ему на плечо. — ты права — мама сделала, что могла, чтобы дать нам возможность жить. мы должны постараться оправдать её ожидания и… и не умереть как-нибудь слишком глупо. иначе мама точно вернётся с того света мстительным духом, чтобы читать нам лекции по выживанию всю оставшуюся жизнь. это было бы ужасно. по их одинаковым лицам, освещенным лучами заходящего солнца, пробегает тень одинаковой улыбки. натали хмыкает, покачав головой с привычным смыслом, означающим что-то вроде: «ты даже в этой ситуации не можешь удержаться от своих тупых шуток?» ответом ей становится легкое пожатие плечами, что заставляет её улыбнуться явственнее. — и что же мы будем делать теперь? — интересуется она, рассеянно глядя на оставшийся видным краешек тонущего в море солнца. мир уже начинает погружаться в серый сумрак. загораются первые, ещё тусклые звёзды. натаниэль передёргивает плечами, ощущая прохладные прикосновения вечернего ветерка к открытым частям тела, и резко встаёт, заставляя сестру вздрогнуть и недоуменно поднять на него глаза. — ну… — он тщательно отряхивается от песка, одёргивает футболку и весело ухмыляется, прекрасно зная, как отреагирует натали на его следующие слова. — ну, я бы не отказался от душа… и пары гамбургеров. — что?.. — недоумение на лице натали сменяется задорной злостью. она тоже подскакивает и со смехом кидается за стратегически отступающим — фактически улепётывающим — братом. песок маленькими фонтанчиками вылетает из-под их ног. — нат!! опять твои дурацкие шуточки! — но я совершенно серьёзен! — дурашливо вопит натаниэль, стоя на безопасном расстоянии от сестры, которая в данный момент является настоящей фурией. — гамбургеры - это тебе не баран начхал! — спустя секунду деловито добавляет: — и, пожалуй, я бы ещё выпил молочного коктейля. натали не выдерживает, останавливается, запыхавшись, и смеётся. громко, искренне, сгибаясь пополам и упирая руки в колени. именно в этот момент она осознаёт беспросветно печальный факт, что теперь она и нат — одни в этом мире. им не на кого положиться и только они есть друг у друга. но в этом и их счастье — они есть друг у друга и… это великолепно. не у многих есть столько, сколько есть у неё. натали вздыхает, переводя дух, и подходит к опасливо замершему на месте брату. в его глазах, почти полностью скрытых за косой чёлкой, пляшут танго тридцать три лукавых чертёнка, а поднятые в жесте «сдаюсь» руки дрожат от еле сдерживаемого смеха. — придурок! — натали фыркает и отвешивает ему лёгкий подзатыльник. брат притворно обиженно дует губы, закидывая руку ей на плечи. — так что, по коктейльчику? — по клубничному! — шутливо требует натали, уже не скрывая тёплой улыбки и тыкая брата в бок. — по рукам! — согласно кивает натаниэль и его искусанные губы растягиваются в удивительно доброй и ласковой ухмылке. последние лучи закатного солнца освещают их медленно бредущие по пляжу фигуры, постепенно превращающиеся в нечеткие тени в надвигающемся сумраке ночи. низкая фигура подпрыгивает, тыкая более высокую в бок, и по безлюдному берегу разносится возмущенное шипение и заливистый смех. тени переходят на лёгкий бег и исчезают во тьме. и только отголоски весёлого смеха эхом гуляют по песчаному берегу.