туманное ничто

Обычно дети в их дворе были нейтральными, бесцветными, ну никакими. Им не было дела до того, что в их мусорке кто-то копается. Раз крысы — то крысы, пусть доедают. Если бомжи, то и хай с ними, ещё не хватало подраться за отходы. Но если дело доходило до таких же, как они, но бездомных детей — у них срывало всякие тормоза. Дети жестоки к себе подобным. Феликс нашел в урне недоеденный сыр. Местами заплесневелый, но в целом съедобный. Ветер подвывал, толкал в спину, будто стоял настороже, и мальчик побежал к их временному дому, боясь оборачиваться. А зря. В затылок прилетел камень. Феликс завалился на бок, в глазах потемнело, что-то теплое растекалось рядом с головой. Ему бы вставать и бежать, а он только подобрал выпавший сыр и запихнул подмышку. — Смотрите, помойная крыса! Ха-ха-ха! Дети безжалостны. Они не знают, что такое сострадание, они веселятся, подвешивая за ноги и мутузя самодельными дубинками, как пиньяту. Один из детей, поправив сползающую на лоб шапку-ушанку, поудобнее перехватил палку. Она все время выскальзывала из перчаток. А Феликс, лежа на земле, выдыхал маленькие облака пара, без шапки и без варежек, надеялся не умереть сегодня от голода. Холод и побои он не брал в расчет. Он их уже не чувствовал. Первый удар расползся чернильными щупальцами по ребрам. Голодный, холодный Феликс, несмотря на разбитую голову, сознания не терял. А очень хотелось… Очень хотелось спать. Еще одна палка ударила по коленям. Наверное, было бы очень больно, если бы не замерзли ноги. — Он даже не кричит, так не интересно! Загалдел кто-то из толпы живодеров. — Ну поплачь! — Давайте принесем ножик? — Я не буду, мама спросит. — А у тебя канцелярного нет? — Ой, точно. Феликс не думал, зачем им нож. Он хотел туда, где тепло, и поделить скромный обед с Хёнджином. Хёнджин, к слову, младше него на год, и он ждёт. Сидит там, в мусорном баке, наверное беспокоится. К нему надо, а Феликс разлегся тут на земле и не хочет вставать. На лицо упало что-то мягкое. Поначалу холодное, потом мокрое. Мальчик с трудом разлепил глаза. Снег… Снег! Дети тоже отвлеклись от своего веселья, найдя другое. — Ура, давайте играть в снежки! И веселым лаем бросили Феликса лежать на земле одного. Он с трудом встал и, пошатываясь, двинулся к их временному, ненадежному, но единственному дому. Хёнджин открыл крышку бака, дрожа от холода, и сразу побледнел. По виску Феликса стекала тонкой струйкой кровь, светлая челка запала на один глаз. — Что с тобой? — Я принес сыр. Хёнджин… Бедный, ничего непонимающий Хёнджин кое-как затащил Феликса в их общее укрытие и посадил его к стенке. — Хён, ты только не засыпай, ладно? Тряслись руки, ужасно тряслись. Было страшно, что Феликс заснет и больше не проснется. Хёнджин уже такое видел. Его мать безбожно пила, и один человек из их вечно пьющей компании что-то с ней не поделил. Ударил стеклянной бутылкой по затылку, и мама завалилась на пол. Хёнджин не помнит, что он ей говорил, пытался ли разбудить, но мама тогда закрыла глаза и больше не открывала. Хёнджину страшно, что он может потерять последнего человека, который у него остался. — У меня в глазах тебя двое, Джини. Который из вас настоящий? Хёнджин от мороза не чувствовал щёк. Не чувствовал и того, что по ним текли слёзы. Несмотря на то, что ему всего шесть, он понимал. Все понимал, как и то, что одному ему в этом жестоком мире не выжить. — Вот этот, — сказал маленький, шестилетний мальчик, и сжал своей рукой чужую куртку в месте, где медленно билось сердце Феликса. Феликс накрыл ладонь Хёнджина своей, некрепко сжал. И задремал. Завыл морозный ветер. И вместе с ним Хёнджин. Ни за что. Ударили. Обратили вечным сном. Убили «Убью» — Немного погодя, вытирая сопли рукавом, пришла мысль. Хёнджин вышел из убежища и поднял лежащий рядом с мусорным баком увесистый камень. Кто-то кричал «Не надо», кто-то умолял прекратить, но Хёнджин не собирался останавливаться. Они отобрали у него Феликса, и он отберет у них все. Детские тела, припорошенные снегом, теперь напоминали снежных ангелов. А Хёнджин, давясь слезами, ел заплесневелый сыр. Сегодня не хотелось молиться Богу, потому что его все равно никто не услышит.