про рыцарей и драконов

— привет, мамуль. да ничего, нормально, у тебя как? ещё вчера-погоди, какие гости?! не, мам, у меня завтра охуи-то есть, очень важная контрольная по биологии… да ладно, не волнуйся, я придумаю что-нибудь. тебе надо развеяться, правильно. люблю, ма! ванечка вздохнул и посмотрел в потолок. белые узоры словно насмехались над ним. черт, черт, черт. — ну что, ванечка, пойдёшь в мое логово? от неожиданности ванечка вздрогнул: он слишком увлёкся разговором с матерью и не заметил, что позади него затаился ваня. ваня евстигнеев. с ним у ванечки были… своеобразные отношения. он шутливо флиртовал с евстигнеевым, но и не забывал, естественно, посылать его на три советские буквы. а ваня не сдавался, всеми силами пытаясь завоевать сердце светло. ну, а тот был и не против — красивый, сильный и очаровательный рудбой (ну и псевдонимы у этих фотографов!) нравился ванечке — просто хотелось немного поломаться, как капризной принцессе. все их одноклассники, ещё с начала девятого класса, когда светло пришел к ним в класс, делали ставки, когда уже они начнут встречаться. ну вот, двадцать восьмое апреля, десятый класс, залитый солнцем кабинет математики — самое время. — так-так. и кто же ты в этом логове, дракон? — лукаво наклонив голову, спросил ванечка. сердце евстигнеева глухо падало куда-то вниз. — м-м, скорее, рыцарь, победивший дракона, и оставшийся жить в его логове. — включился в игру рудбой. он аккуратно взял его за руку (ванечка даже не сопротивлялся) и произнёс: — ванечка, принцесса моя, идём ко мне. у меня тихо, родители на дачу умотались, ты свою контрольную на пять напишешь, отвечаю. — а вдруг ты маньяк-психопат? — смеясь, шумно отодвинулся на скрипучем стуле ванечка. ну мало ли. — лишишь меня чести, свяжешь и будешь делать со мной всё, что угодно. — ваня растерянно смотрел в ответ, про себя, впрочем, думая, что в целом это список того, что в будущем (желательно не таком далёком) евстигнеев хочет сделать с ванечкой. — да шучу я, дядь. — обезоруживающе улыбнулся ванечка, наклонившись чуть вперёд к рудбою и убирая прядь розово-алых волос с его лба. тот, перехватив его руку, галантно поцеловал её. — так ты согласен? — с надеждой спросил ваня, поглаживая костяшки тонких пальчиков его принцессы. — ну что ж, — кокетливо заправив прядь вьющихся волос за ухо, ответил светло, — встретимся после этого урока, мой рыцарь. до встречи, — и нежно улыбнувшись, сладко добавил: — котик. — блять, ванечка… — пробормотал ваня, вылетая из кабинета в пустой коридор. чуть не снеся какого-то бедного первоклассника, он сел на лавку и обхватил голову руками. ну что он творит, а? светло очень повезло, что он сдаёт не профильную математику — вместо урока ваня бы затащил его в раздевалку в спортивном зале (спасибо хорошим отношениям с павлом сергеевичем), закрыл бы на ключ и делал с ним всё, что ванечка позволит. он уважает свою (будущую) половинку. но теперь надо как-то пережить сорок пять минут пыток стереометрией, логарифмами и прочей гадостью. на негнущихся ногах рудбой направился в кабинет математики на четвёртом этаже, думая, что это лучший апрель на его памяти. он больше года его добивался, и, черт, наконец получилось?

***

последний, седьмой урок тянулся непозволительно долго: настолько долго, что ваня успел прорешать два варианта теста, сдать их и начать решать пробник, заданный на дом, ещё и порисовать на полях тетради глаза (он всегда так делал, когда скучал) и посчитать ворон (ровно семь) на ветке берёзы, растущей рядом со школой. когда долгожданный звонок прозвенел, рудбой вылетел из кабинета, на ходу застёгивая бомбер, и быстро спустился по лестнице; в сенях его ждал ванечка, который, завидев его, помахал рукой. чуть не снеся турникет, ваня подлетел к светло. тот хихикнул: вот это рвение. — ну-с, веди меня, мой рыцарь. — вместо ответа рудбой покрепче схватил ваню за руку, и они побежали через залитые тёплым оранжевым солнцем дворы, мимо хрущёвок, скрытых в тени зазеленевших деревьев, машин и глупых людей, которые с удивлением смотрели на эту странную пару: высокий розоволосый парень держит за руку смеющегося и очень счастливого юношу. ванечка звонко смеялся, потому что они бежали, такие счастливые, свободные и, черт возьми, влюблённые, не обращая внимания ни на что. они бежали недолго, минут пять от силы, и остановились у серой панельки, вход которой был скрыт за пышным кустом жасмина и сиренью. ваня, открыв потрёпанную временем, с облупившейся то зелёной, то коричневой краской, дверь, пропустил ванечку вперёд. тот, сделав изящный реверанс, зашёл в тёмный подъезд. — у тебя висит чучело кошки перед входом в дом? — пока они поднимались на целый восьмой этаж (лифт опять не работал), ванечка заваливал рудбоя вопросами. тот засмеялся: — нет, милый, я животных люблю. а вот алтарь для жертвоприношений — другое дело. — человеческих? — уточнил светло, когда рудбой наконец разобрался с ключами и отпер дверь. — разумеется. проходи. ванечка прошёл в коридор и, повесив свою кожаную куртку на крючок, огляделся. никаких сатанинских знаков. просто вешалка, тумба с зимней и осенней обувью, комод, на котором стояли три фотографии в лаконичных чёрных рамках. на первой, сделанной наверняка в девяностые, а может, и чуть раньше, молодая девушка (очевидно, мама вани) с пышными кудрями, в белой олимпийке, высоких бордовых сапогах (дефицит в то время!) и короткой юбке сидела на скамейке и, задумчиво глядя в другую сторону, курила. на второй фотографии, позади роддома, стояла счастливая чета евстигнеевых, в руках мужчины, отца вани, был виден тёплый конверт, из которого торчала сонная моська маленького вани — ну правильно, сентябрь на дворе. ну и на последней, третьей — уже повзрослевший ваня в роли безумного шляпника. «точно, он же в театральный кружок ходит, » — подумал ванечка, беря рамку с фото в руки и разглядывая её. с чашкой чая в руках, с рыжими кудряшками и подведёнными глазами ваня выглядел просто крышесносно. — ты такой красивый, мой рыцарь. — промолвил светло, пока ваня мыл руки в светлой ванной. он смущённо улыбнулся в ответ и, вытирая руки полотенцем, произнёс: — спасибо. ванечка, пока рудбой переодевался в своей комнате, умылся и вымыл руки. глядя на растрепанного себя в зеркало, он усмехнулся: что-то ему подсказывало, что сегодня будет весело — два до ебеней влюблённых парня одни дома и ваня, пока они поднимались, упомянул бутылку вина. набор сногсшибательный. — ты обедать будешь? — крикнул рудбой, переодеваясь. ванечка, войдя без стука (не в туалет. я тоже разочарована.) в его комнату, лукаво произнёс: — как я могу упустить возможность посмотреть на тебя готовящего? — и смущённо замолк, глядя на евстигнеева с глазами-блюдцами и футболкой в руках. он зарделся, но не смог отвести взгляд от красивого тела вани. тем более, ванечка не знал, что у него есть татуировки (на физкультуре ваня всегда носил футболки с длинным рукавом) — на ключицах - смешные желтые наручники и на руке - ажурная надпись rudeboy. заметив, что ванечка разглядывает его татуировки, рудбой улыбнулся: — нравятся? — очень. — порозовев, ответил светло. сам он боялся игл и всего с ними связанного, поэтому татуировок было ему не видать, хотя иногда мысль набить что-то красивое проскальзывала в его голове. они прошли на темно-синюю кухню, и ваня тут же направился к холодильнику. жуя позавчерашний пончик, он уточнил: — есть предпочтения? — да без разницы, если честно. но если сделаешь какие-нибудь солёные вафли, я выйду за тебя. — ловлю на слове. — хмыкнул рудбой. светло без особого интереса листал чаты в телеге, а ваня думал, что спрашивать, что он будет на обед — всего лишь формальность. он знал про ванечку все — правда, пришлось немного попытать славку карелина, его лучшего друга, но за номер кудрявого и очень симпатичного старосты ныне 10 «а» мирона федорова, который так кстати является лучшим другом вани, славче был готов родину продать, но не так важно. ванечка безумно любит солёное, блюда из картошки, терпеть не может опоздания и боится игл и темноты ещё с детства. обожает сладкий кофе, типа рафа (но особенно — лавандовый, щедро посыпанный корицей), любит русскую классику и рисовать на полях книг. иногда ваня бывает чересчур рассеянным и неуклюжим. а ещё у него есть кот — гриша, пушистый янтарный клубочек с слегка припизднутым характером. ванечка курит золотой мальборо, а иногда и электронные сигареты. он до безумия любит собирать полевые и не только цветы и ставить их в пустые банки энергетиков или бутылки из-под пива. с ваней же все куда проще: ему до безумия нравился ванечка светло, со всеми его недостатками и достоинствами. весь. полностью и целиком. и другие парни или девушки, которые толпами бегали за рудбоем, евстигнееву были нахрен не нужны. ваня, что-то напевая под нос, чистил картошку, пока незаметно для него ванечка мечтательно смотрел на широкую спину рудбоя. — ты останешься на ночь? — спросил евстигнеев, на секунду отвлекаясь от готовки. — а что мне за это будет? — кокетливо спросил ванечка. вместо ответа рудбой достал из ящика сковородку и многозначительно посмотрел на неё, а потом на светло. намёк понят. — ладно. я и не против. поставив картошку вариться, ваня занялся сырными вафлями: они получались у него лучше всего. смешав пачку творога, одно яйцо, буквально ложку муки и приличное количество натертого сыра, евстигнеев включил вафельницу и, когда та нагрелась, выложил в форму тесто. — ванюш, — протянул светло, выключая телефон. — давай я тебе помогу? мне скучно. — если хочешь, сделай чай. — предложил ваня, активно разминая картошку толкушкой. предложение ванечка с радостью принял, и начал рыскать по ящичкам в поисках нужных специй. делать обычный чай слишком скучно, а вот чай-латте, который так любит рудбой (неважно, откуда ванечка это знает) — почему бы и да. взяв маленькую кастрюльку, ванечка смешал четыре ложки сахара (опять же, неважно, откуда он это знает), немного молока, гвоздику, кардамон, имбирь, корицу и бадьян. отпихнув бедром ваню, светло взял горячий чайник и в отдельной огромной чашке заварил чай. пока ванечка ждал, когда чай настоится, евстигнеев решил, что сейчас — прекрасный момент для первого поцелуя и, неуверенно положив руку ему на талию, притянул к себе. ванечка же в этом моменте оказался смелее: не колеблясь, он прижался губами к обветренным губам рудбоя. ваня подумал, что их первый поцелуй на деле куда лучше, чем в его фантазиях: от светло пахло корицей и имбирем, его руки мягко обвивали ванину шею, ванечка игриво кусал его за нижнюю губу, заставляя евстигнеева сходить с ума. мягко отстранившись, ванечка улыбнулся: — как-то ты неуверенно целовал меня. не понравилось? — евстигнеев фыркнул: — не говори чепухи. — и коротко поцеловал сначала в уголок рта, потом в щеку, потом в висок и наконец в растрепанную макушку. — слишком понравилось. — дурак, — фыркнул ванечка, ставя чайную смесь на огонь. — у тебя сейчас биточек сгорит, хватит мной любоваться. — это выше моих сил. — откликнулся рудбой, экстренно переворачивая слишком зарумянившийся биточек. но все равно пахло восхитительно. либо же ванечка слишком хотел есть и был готов есть даже горелое. пока ванечка возился с чаем, рудбой дожарил наверняка очень вкусные картофельные биточки и поставил тарелку с ними на стол; сырные вафли, которые евстигнеев заботливо посыпал свежей зеленью, так и манили светло. — иди есть, кис. — ванечка, разлив пряный чай по высоким кружкам, поставил их и сел за стол. рудбой, с кем-то активно чатясь в телеге, медленно ел остывшую вафлю: для него слишком солено, но сойдёт. — ваня-я, почему ты скрывал от меня, что ты так вкусно готовишь? твои биточки это просто охуительно. а вафли… боже, женись на мне. — я думал, что вафли я пересолил. — ванечка, стукнув его вилкой по лбу, возмутился: — все охуенно, дядь, не неси хуйню. — когда и вафли, и картофельные биточки трагически закончились, светло произнёс: — так. мы пообедали. теперь ты затащишь меня в своё логово, дракоша? — рыцарь, — поправил ваня, убрав всю посуду в раковину. — ну хорошо, мой рыцарь, идём. — взяв из коридора рюкзак, ванечка ожидающе стоял у чёрной двери, выделяющейся среди жемчужно-белых дверей. рудбой открыл дверь и тут же подошёл к столу, дабы убрать беспорядок на нем, а ванечка остановился и начал рассматривать интерьер комнаты. белые стены были завешаны плакатами, распечатками, фотографиями; с левой стороны, во всю стену был длинный стол, на котором валялись скетчбуки, тетради, сборники для подготовки егэ, стоял рабочий компьютер с тремя мониторами и два удобных компьютерных кресла. но все же, внимание было сосредоточено на траходроме кровати вани: она была просто огромная. на смятой простыне валялись джинсы и водолазка рудбоя, а резное железное изголовье было оплетено гирляндой с желтым рассеянным светом. рядом стояла белая тумбочка с какой-то фотографией (ванечка опять посетовал на своё плохое зрение), будильником, высокой лампой и книгой. с правой стороны стоял громадный шкаф с одеждой и стеллаж с книгами. ванечка, сев рядом с рудбоем, восхищённо произнёс: — ванюш, ну комната просто охуительная. — мерси, кис. — откликнулся ваня, убирая ненужные тетради в шкаф. — ты пока начинай, я сейчас пару писем отправлю, и к тебе присоединюсь. — хорошо, зай. — произнёс светло, доставая из рюкзака тетради и учебники. завтра первая физра, потом история, которую в целом он любит, но ванечка решил, что на неё завтра не пойдёт, значит, и делать не надо. перед ним стоит выбор: поспать в объятиях рудбоя целых два урока или пойти учиться. выбор, я полагаю, очевиден. а вот с физикой уже пришлось бороться. прорешав пять относительно лёгких задачек и забив хуй на термины, он же не сдаёт, светло потянулся и уставился в монитор компьютера рудбоя, где на обоях стояла их совместная фотография с выпускного. ванечка помнит, как он капризно препирался и «не хотел» фотографироваться с рудбоем, но тот подхватил его на руки, словно невесту и девушка-фотограф успела сделать это чудесное фото. — я могу объяснить… — попытался оправдаться евстигнеев, но ванечка лишь хихикнул: — да ты помешан на мне, зай. — ну, есть такое. — смущённо признался он. — я единственный и самый верный адепт культа личности ванечки светло. — главное потом не переубивай никого, как мэнсон. — улыбнулся ванечка, подъезжая на стуле к рудбою и целуя его в слегка колючую щеку. — и не развенчай, как хрущев после смерти сталина. — блять, ванечка, твой ум — это чересчур сексуально. — восхитился (в который раз?) рудбой, оглаживая его бедро. — так, у нас завтра сколько уроков? — вообще шесть, но так — четыре. — ага, значит, два первых урока мы проведём в кровати. отлично. — удовлетворенно кивнул рудбой, откидываясь назад. — кис, пойдём на кровать, там учиться легче. — поверю на слово. — ваня убрал с кровати вещи в шкаф и плюхнулся на нее с учебником физики, уча ебучие термины. ванечка, удобно устроившись на груди вани и закинув на него ногу, уткнулся в учебник по биологии. рука вани покоилась на бедре светло, легонько его сжимая. ваня думал, какой же ванечка красивый, особенно лежащий на его груди, как его заебала физика и ебучее правило буравчика, которое он никак не может запомнить, зачем он вообще решил сдавать физику и какой (опять) обворожительный светло, рисующий на его животе всякие узоры и внимательно изучающий учебник. за окном стемнело и, кажется, начал накрапывать тёплый дождь; лишь медовый рассеянные огоньки гирлянды да белый свет от лампы на тумбе освещали комнату, погрузившуюся в полумрак. через несколько минут светло встал, аргументируя это тем, что «ты меня отвлекаешь своей красотой», и начал семимильными шагами бродить по комнате, что-то бормоча и размахивая руками. — вань! — вдруг позвал ванечка, вытаскивая ваню из клубка его мыслей. — у меня нихуя не получается! рудбой отложил учебник по физике, поднялся с кровати и взял ванин учебник по профильной биологии, который тот в сердцах кинул в стену. — что у тебя не выходит? — спросил евстигнеев, листая страницы и наконец открывая нужную. ванечка вновь забрался на кровать и утянул за собой евстигнеева. — вроде с биологией я в ладах, могу помочь. — ты издеваешься?! — на эмоциях воскликнул светло. — ты один из лучших учеников у тимарцева! — наравне с тобой. — напомнил ваня. — так, вернёмся к биологии. что тебе непонятно? — рёбра. я никак не могу их запомнить. — хорошо, — протянул рудбой. — сколько пар рёбер у человека? — двенадцать. всего — двадцать четыре. — умничка. как называют первые семь пар? — что-то типа… блять… настоящие? правдивые? — истинные. — поправил ваня. — первые семь пар называются истинными. — да блять, — пробубнил ванечка, усмехаясь, — кто вообще додумался назвать рёбра подобным образом? — а хуй знает. — хмыкнул евстигнеев. — так, третья пара… — … по логике, ложные рёбра. — закончил за рудбоя светло. — верно. так, давай дальше. истинные называется так, потому что они как бы крепятся, ну, присоединяются непосредственно к грудине, а ложные прикрепляются к хрящу предыдущего ребра. — ваня посмотрел на ванечку и, убедившись, что он слушает и пытается это все запомнить, продолжил: — одиннадцатая и двенадцатая пара называются «колеблющимися», потому что они не прикрепляются ни к грудине, ни к предыдущим ребрам. то есть, по факту, это «свободные» рёбра. кис, понимаешь? ванечка махнул рукой, намекая, что понимает он все пятьдесят на пятьдесят. побегав глазами по комнате, словно пытаясь найти подсказку, как помочь ванечке, рудбою пришла восхитительная идея в голову. отложив учебник, он перевернулся на бок, лицом к ванечке, и приподнялся на локте. — всего у нас сколько рёбер? — ещё раз спросил евстигнеев. — двенадцать. — отлично, — сказал ваня, ныряя рукой под футболку ванечки, — чувствуешь? — спросил он, скользя пальцами по первой паре рёбер. светло коротко выдохнул, продолжая наблюдать за ваней и чувствовать его теплую руку, которая продолжала скользить вниз по его холодной коже, пока рудбой не коснулся ровно семи рёбер. — вот они, истинные рёбра. — произнёс ваня. — а тут, — он коснулся трёх рёбер, — ложные. всего пару секунд они глупо пялились друг на друга, замерев на месте. ванечка, кажется, вообще перестал дышать, ощущая, как мозолистые пальцы касаются его бархатной кожи, а рудбой просто касался хрупких костей, и блять, это было одновременно и странно, и романтично. — так, — ваня коснулся последних двух рёбер, — это «свободные», — он мягко, аккуратно провёл пальцами вдоль двенадцатого ребра, — оно ни с чем не соединено. рудбой давно закончил свой экскурс в биологию, но рука ещё находилась на впалом животе, касалась все двенадцать пар острых рёбер и невесомо скользила по ним. ваня уверенно скользнул рукой вниз, дразняще задев резинку боксёров, а ванечка, судорожно выдохнув, подался вперёд под осторожные, но уверенные касания вани. они оба прекрасно знали, что хотят этого. ваня хотел увидеть все родинки на теле светло, искусать его плечи, отливающие в тусклом освещении комнаты нежными тонами алебастра, и крепко держать тонкие руки цвета бледной розы, пока алые, зацелованные и искусанные губы шепчут только одно имя. ванечка же хотел ещё раз полюбоваться на красивые рисунки на теле вани, может, очертить их языком, поставить пару засосов на шее, чтобы каждый знал, кому принадлежит рудбой. — вань, вань, пожалуйста, — шептал светло, когда почувствовал обветренные, тёплые губы на своей шее. мир словно рухнул в бездну, когда ваня стягивал с него свою футболку, которая уже пропахла ванечкой, его ванильно-шоколадными духами, и плотные джинсы, отправляя их куда-то на пол. он чуть подался вперёд, касаясь своими губами губ евстигнеева. все было как в сказке, сладкой и нереальной, когда тонкие пальцы ванечки гладили его спину и плечи. ваня по-хозяйски кусал покатые плечи, оставляя алые отметины и кое-где следы зубов, зацеловывал острые ключицы и касался везде, исследуя каждый дюйм его хрупкого тела. ради этого момента ваня добивался его больше года. чтобы прошептать искреннее «я люблю тебя», и услышать от этого растрепанного, горячего и антично красивого юноши тихое, с придыханием, постанывающее «я тебя люблю» в ответ. — ванюш, вань… — сбивчиво шептал светло, когда рудбой аккуратно прижимал его тело к себе, гладя его спину и целуя плечи, успокаивая. — рудбой, ох… евстигнеев двигался медленно, плавно — это их первый раз. он хотел быть максимально нежным и ласковым, делать больно его дорогому ванечке он не хотел. никогда в жизни. он мечтал, чтобы их любовь была… как там в песне? «духовной пищей»? у всех будет ерунда, а у них — вечный конфетно-букетный период. светло крепко обнимал его за шею, ваня гладил его дрожащие бедра, шепча куда-то в шею, какой ванечка у него чудесный, вдыхал его запах ванили и кофе, и в то мгновение ванечка был только его, и ничей более. рудбой думал, что нет мелодии лучше, чем когда ванечка тихо стонет, сбивчиво повторяет его имя, цеплялись за его плечи. ваня прижал светло к себе максимально близко, а последний крепко вцепился в его сильные плечи, и сладкое чувство эйфории накрыло их одновременно. евстигнеев осторожно вышел из него, аккуратно укладывая на гору подушек и целуя в щеку, но ванечка смущённо отвернулся, пряча глаза. рудбой тихо засмеялся. — ванечка? — рудбой пытался повернуть его к себе, но тот упирался, и ваня просто поцеловал его в шею, в то место, где находились три родинки, так напоминавшие евстигнееву созвездие андромеды. — я так люблю тебя, кис. — я тоже люблю тебя, мой рыцарь. — слабо улыбнулся ванечка, прикрыв глаза. — хотя что-то мне подсказывает, что в постели ты больше дракон, а это так, первый раз всё-таки, рыцарское достоинство не позволило. — это что-то верно тебе подсказывает, принцесса. — откликнулся ваня, целуя светло в разгоряченную спину. тот, обнимая подушку, уставился на тумбочку, а точнее, на фотографию на ней — на него смотрело его улыбающееся лицо, залитое рыжими лучами солнца. он прекрасно помнит эту фотку - её сделал славка, когда они каким-то вечером гуляли в парке, и славка, заорав, что солнце охуительно красиво падает, поставил светло на мосту и сфоткал на фоне какой-то речки и местного кремля. единственная загвоздка в том, что ванечка никуда её не выкладывал. фотография хранилась только у него и славки. — кис, у меня тоже есть свои птички. — заметив недоуменный взгляд ванечки, ответил рудбой. — а у птичек есть свои еврейские принцессы. — ага, славка продался за тридцать мироновских сребреников. — хмыкнул светло, растягиваясь на кровати словно кот. — впрочем, я и не против. у меня теперь есть свой дракон в рыцарской шкуре. — зришь в корень, кис. — зажигая сигарету из помятой пачки золотого мальборо, улыбнулся ваня.