За окнами август

      Енбок облизывает губы, забывая о нанесенном бальзаме со вкусом яблока, тут же провоцирующем вкусовые рецепторы. Он сглатывает сладкую слюну и взволнованно смотрит на часы, отбивающие четкий мерный ритм: половина восьмого вечера. За окном от дождя темнеют кусты и деревья; на нем легкий кардиган поверх тонкой хлопковой футболки (с утра передавали осадки) и глупые, но такие любимые серьги с клубничками, подаренные мамой на двадцатилетие. Сердечко то и дело замирает в груди, не совпадая с ритмом часов: то сорвется на синкопу, то поскачет пунктирным ритмом, а то и вовсе задержится на добрые два с четвертью такта.       Он все еще не понимает, что сегодня за встреча — свидание или обычная дружеская посиделка? Голос Чанбина в трубке был довольно нервным и неуверенным, когда он позвал его в эту маленькую кофейню на углу улицы. Недалеко отсюда, в паре кварталов, они впервые встретились, почти подравшись за последний экземпляр свеженького тома «Темного дворецкого». Юноша улыбается, на мгновенье возвращаясь воспоминаниями в тот холодный ноябрьский вечер.       Сентиментальность всегда была его характерной чертой. Он хранит все безделушки и валентинки, подаренные девчонками в младшей школе, все письма друзей по переписке, любимые плюшевые игрушки и даже мешочек крупнолистового черного чая, привезенного Минхо из поездки в Китай, который он даже нюхать лишний раз боится.       И сейчас, видя перед собой кадры с той знаменательной случайной встречи, как будто просматривая старую кинопленку, его душа наполняется нежной легкостью. Общение с Чанбином всегда было похожим на летний вечер, когда на небе рассыпаются яркие звезды, а во рту тает черничное мороженое.       Сегодня именно такой вечер; слепой дождик стучит в окно, будто ругая парня за оставленный на полке зонт. Алые лучи заката обещают похолодание — скоро придет черед осени сменить знойное лето в бесконечном цикле жизни. Небольшой вихорок подхватывает опавшие раньше положенного листья, кружа их в меланхоличном вальсе, и вместе с ним в кофейне появляется Чанбин. Он приносит с собой запах ветра, тут же окутывающего Енбока с головы до пят.       — Извини, задержался, — виновато поджимает губы тот.       Общение с Чанбином всегда было похоже на трепетное, ласковое майское солнышко, подсвечивающее енбоковы веснушки.       — Ничего, я тоже немного опоздал.       — Врешь, — фыркает Чанбин. Видит насквозь.       — Вру, — соглашается Енбок и прячет улыбку за чашкой с малиновым чаем. — Сегодня в меню новые напитки появились. Ты не промок, кстати?       — Не успел… о, — рассеянно отвечает старший, хлопая себя по карманам. — Забыл телефон на работе.       Енбок грустнеет; если Со сейчас вернется за гаджетом, то они потеряют уйму времени, которое могли провести вместе.       — Вернешься? — спрашивает он, боясь услышать твердое «да».       Чанбин поднимает на него взгляд, чуть ли не впервые со времени своего появления, и дважды моргает.       — Какие глупости. Не хватало мне переться через полгорода ради такой мелочи.       Затрепыхавшееся было сердечко стихает. Ли очень нравится, что Со ценит его компанию больше, чем какой-то там самсунг гэлэкси с22. Что всегда, всегда он выбирает его, с каждым разом прочнее закрепляясь в мыслях и разуме, не способном внятно соображать в его присутствии. Это дает надежду, хрупкую, как сахарное стекло, которое мастера по реквизиту используют для съемок фильмов.       Затаив дыхание, будто страшась спугнуть тонкой ниточкой натянувшееся приятное напряжение, он вслушивается в болтовню хена — их своеобразный ритуал при каждой встрече. Их взаимопонимание отчасти строится на этих мелочах: пожаловаться на работу и коллег, обсудить очередную неудачную попытку Джисона подкатить к Минхо, рассказать о раннем завтраке. Но есть кое-что, чем Енбок невероятно гордится втайне от всех и считает это личной победой с невидимым (а иногда и вполне осязаемым) противником в борьбе за внимание (и сердце) Чанбина.       Они рассказывают друг другу о вкусе, запахе и цвете, которые наблюдают на протяжении дня перед вечерней встречей. Это началось совершенно спонтанно, как их знакомство, и превратилось со временем в настоящий ритуал; в шифр, ключ к которому известен лишь им двоим и никому больше.       Бальзам вновь делает слюну вязкой и сладкой, когда Чанбин заказывает яблочный латте. Это миленькое совпадение немного кружит голову.       — Итак, у меня сегодня алый огуречный чай, — Енбок сверяется с блокнотом, чтобы не перепутать местами слова.       — Очень свежо, — смеется Со, отпивая кофейный напиток. — А у меня… Черт, в телефоне заметка осталась. Простишь меня?       — Еще чего! — фыркает Ли, подыгрывая хену. — Сначала заслужи прощение, а потом я подумаю.       — Ну, Боки!       Взгляд темно-ореховых глаз Чанбина стреляет в него, как стрела Купидона, пред которой ему не устоять. Он наблюдает за попытками Со, страдающего феноменальной забывчивостью во всем, что не касается работы, вспомнить запись. Сладостное тягучее упоение наполняет все тело.       — Вспомнил! Вспомнил! — хен едва не кричит от радости, перепугав половину посетителей, осуждающе шикающих на него. — Ты мне нравишься.       — Чт…       Малиновый чай становится поперек горла, удерживаемый ужасом и недоверием, которое, Енбок уверен, так ярко выражено на его лице, что впору фотографировать и отсылать вместе с портфолио в школу актерского мастерства.       Гляделки Ли проигрывает. Три простых слова, которые он мечтал услышать из этих мягких маковых уст, пускают сердце в пляс, дикий и хаотичный, в котором он почти задыхается от бешеного prestissimo.       — Ты же не серьезно? — сдавленно пищит он, предпочитая отрицать, чем осмыслить и принять.       — А ты как думаешь? — парирует Чанбин, отрезая все пути к отступлению. Ли чувствует себя загнанным в тщательно продуманную ловушку.       — Нет, я… — Енбок глотает воздух, ставший вмиг колючим, как иголки дикобраза. — Я… Я не знаю, что мне говорить… Точнее, как…       Кровь приливает к шее и щекам, пульсируя в висках. Дождь без конца стучит в окошко, подстегивая его скорее дать ответ.       — Так, как чувствуешь.       Общение с Чанбином всегда было похоже на привкус зубной пасты и раннего завтрака за слегка накренившимся кухонным столом. Наполненное уютом и чуть подгоревшими из-за долгой переписки тостами. Пахнущее полевыми цветами и родниковой водой, которую они пили, выбравшись однажды за город.       — Ты тоже мне нравишься. Очень. Очень сильно.       Румяные щеки Чанбина и его смущенная очаровательная улыбка в этот момент отпечатываются у Енбока в сердце, как полароидный снимок.       Скоро осень.