memento mori

— Вы уверены, что это хорошая идея? — вежливо интересуется Гараки, поглаживая своё маленькое отродье. Джонни в его руках издаёт квакающие звуки и шевелит крошечными ногами, вызывая в Даби с трудом подавляемое отвращение. Хай-Энд был сильным, способным и разумным — даже жалко, что он так глупо помер в огне его папаши; у этого же ходячего недоразумения нет и толики его величия. Так и хочется пнуть, как вертящуюся у ног бродяжку. — Никто даже не заметит, — ухмыляется Даби, стараясь не демонстрировать зудящего под кожей раздражения и острого нетерпения, — я туда и обратно. Всего пара часов. — Шигараки бы это не понравилось, — предпринимает тот последнюю попытку. Даби закатывает глаза. — А не хотите разбудить и спросить его лично, доктор? — язвительно шипит он, опасно прищурившись.       Гараки на самом деле плевать, где и с кем шляется одна из пешек Шигараки — он опасается лишь того, что Даби может навредить планам его драгоценного Все-За-Одного, пускай он и никогда не позволял усомниться в своей… лояльности. Да. Ему неинтересны расплывчатые пафосные бредни Шигараки, но они не противоречат его собственным планам — поэтому с Лигой (он никак не привыкнет к новому названию) лучше и проще, чем без неё. Пока Даби выполняет небольшие поручения, ему предоставляется помощь и защита их маленького кружка по интересам — разве не прелестно? Можно потерпеть и отморозка-Шигараки, и придурковатого Твайса, и психичку-Тогу, ведь позже все его лишения непременно окупятся.       Да, да. На охоте важно уметь терпеть и выжидать — крупные хищники медленнее своих жертв; чтобы застигнуть их врасплох, следует стать злее, хитрее и умнее. Даби утолит ненасытный голод, терзающий его уже более десяти лет — чему он за них и научился, так это терпению. Тем более, осталось совсем немного.       Совсем, совсем немного.       Размышления о предстоящем успокаивают. Раньше ими Даби лишь подпитывал ярость, не позволяя себе забывать, как он до такого дошёл и ради чего до сих пор живёт и дышит сквозь боль; теперь же ему до последней секунды известен план действий, о котором всего каких-то несколько лет назад он мог лишь фантазировать. Летающая курица, так тщательно скрывающая своё обожание Старателя-сана, прекратит использовать свои вездесущие перья, общество, наконец, увидит мерзкую изнанку героики, и, что гораздо важнее, его семейка увидит, во что его превратила своим бездействием. Своим равнодушием. Своим страхом. Нынешние герои действуют лишь тогда, когда им удобно и так, как хотят только они — понятия морали и добродетели искажаются сквозь призму их сверкающих фальшивых улыбок, легко принимая нужную им форму.       Когда ошибаются герои, на это закрывают глаза — любые же действия «злодеев» считаются ошибкой априори. Пятно пошатнул привычный уклад и помог многим слепцам открыть, наконец, вечно сомкнутые веки — Даби продолжит его благое дело и сломает истончившуюся опору окончательно.       Но он, тем не менее, далёк от благородства Пятна — им движут мотивы куда более приземлённые и эгоистичные. И на пути к своей большой грандиозной цели он также предаётся маленьким порывам эгоизма — подслащенным и немного опасным. — Постарайтесь успеть… закончить до рассвета, — сохраняя удивительно нейтральную мину, просит Гараки. Даби никогда никому не рассказывал, где находится и что конкретно делает, когда уходит кое-куда раз в определённый период (недавно его пришлось увеличить). Сначала помогал Курогири, теперь — Гараки, и оба оказались достаточно тактичны (или равнодушны) для того, чтобы не спрашивать ни о чём, что касается его времяпровождения на вражеской территории.       Но Курогири, всё-таки, нравился ему больше. Хотя бы из-за причуды. — Не парься, старик. И делай своё дело.       Гараки недовольно бурчит что-то о Все-За-Одного, но всё-таки вежливо просит Джонни об услуге. Даби улавливает отголоски причуды ещё до её полноценного действия — немного сдавливает грудь, пищевод отзывается короткой болью — предвестницей гадкой серо-бурой жижи, забивающей горло и нос. Он, конечно, привык, но менее мерзко от этого не делается — пережидая неприятные ощущения, Даби жмурится и задерживает дыхание.       Когда во рту не остаётся ничего, кроме горького привкуса, он снова начинает дышать и открывает глаза. Уютная комнатушка в японском стиле хранит мирную тишину, нарушаемую лишь звуком тихого дыхания её владельца. Как и положено всем хорошим мальчикам, Шото дремлет, трогательно подложив под щёку ладонь. На незваного гостя он никак не реагирует — за время их… общения Даби научился распознавать, когда он действительно спит, а когда притворяется, всё-таки ощутив чужое присутствие, что в последнее время происходит значительно реже.       Шото может сколько угодно хмуриться и следить за каждым его действием, вечно ожидая нападения, но его бессознательная реакция говорит куда больше. Инстинктивно Шото более не считает Даби угрозой — и при мысли об этом всё в нём ликует. Кто бы мог подумать, что маленький шедевр Старателя однажды подставится злодею, позволит помечать себя, позволит делать с собой такие вещи, о каких его тупоумные одноклассники могут только мечтать.       Невинный, прилежный будущий про-герой, мамина радость и папина гордость — с ним, провальным экспериментом, отребьем, восставшим из ада и собравшим искалеченное тело по кускам.       С бесшумной грацией кошки Даби, даже не привыкнув к темноте, идёт в сторону футона, остановившись буквально в полушаге. Шото, наконец, просыпается — дыхание его замирает, и воздух в комнате застывает, словно в затишье перед бурей. Бей-беги-замри — стандартная реакция любого живого существа, оказавшегося в опасности. Но не проходит и секунды, как всё возвращается на круги своя — Шото выдыхает с заметным облегчением, и Даби не видит, но чувствует, как он расслабляется. — Что ты тут делаешь? — вот так, в лоб, без лишних предисловий. Даби не шевелился, не касался, не дышал — но Шото всё равно узнал его почти мгновенно. Старателю такое и не снилось. — Пришёл снова похитить твоего белобрысого дружка, — насмешливо хмыкает он в ответ, и тут же ему приходится уклоняться от ледяной глыбы, метившей прямо в лицо. — Воу-воу, спокойно! Я же пошутил!       Шото, уже стоящий на ногах, почти наверняка недоверчиво хмурится. Даби такая наивность и въевшаяся в кости привычка понимать всё буквально забавляет до невозможности — особенно с учётом того, какой Шото выстроил вокруг себя образ. Младший братишка умён — даже очень, спасибо папашке и его тотальному контролю — но шуток не понимает в упор, в намёки не умеет и сарказма абсолютно не улавливает. Опять же, спасибо папашке.       Интересно, вырос ли бы Тойя Тодороки таким же, если бы не сгорел в собственном огне на пике Секото?       Думать об этом не то чтобы неприятно — скорее, просто тупо до невозможности. Если бы его тело уживалось с причудой, если бы Шото не родился, если бы удар Тойи тогда достиг цели…       Может, в каком-то ином мире ему и повезло больше, но что толку гадать? Тойя мёртв, и из его праха спустя три года восстал Даби. Даби свободен, Даби развлекается по полной, Даби портит, ломает и оскверняет папочкин маленький шедевр.       И его всё устраивает. — Ты выбрал неподходящее время, — спросонья Шото немного хрипит, но интонацию выдерживает твёрдую и спокойную — то, как он в любых ситуациях пытается держать лицо, просто уморительно. — Оно у тебя всегда неподходящее, — с притворной досадой тянет Даби, — неужели ты совсем не скучаешь? Я так и обидеться могу.       Шото медлит с ответом. Трёт глаза, едва подавляет зевок, наверняка радуясь практически кромешной темноте. Наивно полагать, что для Даби она помеха — он провёл в ней всю жизнь. Научился различать движения по колебаниям воздуха, звукам, дыханию. Он видит не глазами, но каждой клеточкой тела.       Вскинув ладонь, Даби зажигает небольшой огонёк — всё ради комфорта ненаглядного младшего братишки. Болезненное жжение, сопровождающее каждое использование пламени, давным-давно привычно — Даби научился им наслаждаться. Горячо настолько, что холодно. Обжигает сильнее, чем ненасытное пламя Старателя, горит ярче, уничтожает больше…       От него не укрывается короткое вздрагивание Шото. Его неосознанный интерес, его зудящую тягу — он постоянно смотрит на огонь Даби, в глаза Даби, на изуродованное тело. Смотрит так, будто до него вот-вот дойдёт, будто он с минуты на минуту осознает, почему всё в Даби кажется ему таким знакомым.       Но братишка маленький и глупый. Братишка помнит умершего Тойю, но ничего не знает о Даби. Конечно, он не узнаёт в нём призрак своего старшего брата. — Тебе нравится мой огонь? — мягко, без тени ехидства спрашивает Даби. Поняв, что жадно пялится, Шото смущённо хмыкает и отворачивается, включая лампу. Точно нравится — несмотря даже на то, сколько жизней он забрал, сколько боли причинил. Шото тоже порченый — по-другому быть и не могло. Они оба отмечены разрушительной причудой Старателя. Они оба родились сломанными.       Отложив одеяло и подушку в сторону, Шото с вызовом поворачивается обратно, без намёка на страх встречая острый взгляд Даби. Он всегда готов давать отпор и наверняка по заветам лучших из лучших держит в голове с дюжину грамотных планов отступления, захвата и оповещения одноклассников об опасности — только, правда, поначалу. Даби отлично знает, как выбить из его хорошенькой головки все лишние мысли. — Чего стоишь? — он делает шаг вперёд, притискиваясь к чужому телу почти вплотную. На Шото нелепая пижама с котятами, но Даби всё равно залипает на выпирающие ключицы, острый выступ кадыка и шею в целом. Девственно белую — последний раз Даби приходил довольно давно из-за беготни с Гигантомакией и последовавшими разборками с РеДестро.       Он не отказывает себе в собственническом порыве — наклоняет голову (как удобно, что они одного роста), жадно вдыхая тёплый, домашний запах — сладковатый клубничный гель для душа, едва уловимый дух гари, въевшийся под кожу после начала тренировок с огнём (так же, как у него), нежный аромат самого Шото, к которому Даби успел привыкнуть. Кладёт руки на спину, прижимается грудью к груди, и, еле сдерживаясь, кусает.       Возможно, он в чём-то понимает тягу Тоги к укусам.       Под его ладонями Шото каменно напряжённый, зажатый и настороженный — годами вдалбливаемая опаска перед злодеями всегда, так или иначе, даёт о себе знать. Кто-то вроде летающей курицы — взрослый, закалённый и достаточно хитрый — не поддался бы на его провокации, не прогнулся бы под собственные приземлённые хотелки, не дал бы стальной геройской воле сломаться и довериться, но Даби вовремя нашёл Шото. Он может быть сколько угодно умным, начитанным и талантливым, но подросток — это подросток. С шилом в заднице, неуёмным юношеским максимализмом и склонностью вестись на примитивнейшее «слабо», пускай и завуалированное его излюбленными расплывчатыми издёвками.       Практически прокусив нежную тонкую кожу, Даби с сожалением размыкает зубы и извиняющееся зализывает выступившие следы. На каждое его действие Шото отзывается трогательной дрожью — даже видно, как он сжимает кулаки, не позволяя себе вцепиться в Даби в ответ. Потешно, но глупо — всё равно же скоро сдастся, зачем оттягивать неизбежное? Пальцами он пробегается по позвонкам, запускает руки под пижамную рубашку, целует Шото в отчаянно краснеющее ухо. — Не сдерживайся, — урчит Даби, подстёгивая, — я же вижу, ты хочешь. — Н-ничего я не хочу, ублюдок… — Шото пытается звучать зло и угрожающе, но выходит совсем жалобно и несчастно. — Да что ты говоришь? — он мгновенно отстраняется и для наглядности делает шаг назад. — Если не хочешь, я могу уйти прямо сейчас. Я, может, убийца и психопат, но насиловать мне не по вкусу, Шото.       Он отступает ещё на шаг, и обычно безэмоциональное лицо Шото на мгновение перекашивает звериное отчаяние. — Не зови меня по имени, — голос его понижается до яростного шёпота, — я тебе не друг или ещё кто.       О, он понятия не имеет, о чём говорит. — Ты прав, — ухмыляется Даби, — друзья обычно не трахаются.       Неизвестно, что становится катализатором на этот раз. Может, злоба Шото на Даби; может, его стыд и тоска; может, всего-навсего примитивное желание. Никакой дружок Шото, будь то белобрысый хмырь или брокколиподобный самоубийца, не даст ему то, что с удовольствием предоставляет Даби.       Шото подскакивает к нему сам, целуя со слепым рвением утопающего. Клещом вцепляется в воротник плаща, кусает губы и язык, дышит через раз и трясётся — в ненависти, в приязни, в отторжении, в тяге. — Хороший мальчик, — восторженно выдыхает Даби в перерывах между поцелуями. Шото дрожит ещё сильнее — он всё ещё не даёт маске упасть окончательно, но излом его бровей, поджатые губы и жадный, умоляющий взгляд выдают с головой. И какой только дебил придумал говорить, что его очаровательный младший братишка скуп на эмоции? Вот же они — стоит только надавить на нужные места.       Мысль о том, что к Шото прикоснётся кто-то другой, неожиданно неприятно отдаётся где-то в грудине. Даби не собирался думать об этом, но воображение само вырисовывает глумливую морду белобрысого и застенчиво-невинную — ходячей брокколи. Это же с ними Шото вечно ошивается? И так отреагировал, когда Даби пошутил про возможное похищение. — Как поживают твои очаровательные друзья? — Шото вновь напрягается. В замешательстве клонит голову набок. Насторожился — Даби уже второй раз за сегодня заговорил об его одноклассниках — да ещё и в такой момент. — Сладко спят? Представь, что будет, если ты поднимешь их на уши. Примчатся и увидят, как ты тут развлекаешься — да с кем… — Я не развлекаюсь, — сдавленно отзывается Шото. Его дискомфорт очевиден — так всегда, когда Даби даже косвенно касается его дружков, семьи или наставников. Стыда, однако, недостаточно, чтобы дать Даби отпор, провести черту и прекратить все их короткие встречи — он уже увяз по уши. Даби нравится.       Ещё больше Даби нравится факт того, что порченый папочкин шедевр принадлежит ему одному. И совершенно не нравится, что Шото смеет сомневаться. — Как там зовут того крикливого идиота?.. — притворно задумывается Даби. — Бакуго? Он подавал большие надежды, но оказался таким непроходимым тупицей. Жаль, тогда мы не успели прикончить его.       Сквозь подавленность Шото просачивается ярость — раздражающе сильная. Почти животная. Такой не бывает за друга. — Только посмей, — взбешённо, забыв обо всякой сдержанности, выдыхает он в ответ. — Не то что? Убьёшь? И чем тогда будешь отличаться от злодея? — Даби едва ли замечает, что начинает злиться тоже. Совершенно, причём, необоснованно. — Знаешь, необязательно убивать, чтобы быть злодеем. Есть нечто непростительнее убийства. Согласен?       Даби дотрагивается до его шрама будто бы невзначай. Гладит грубую, изувеченную кожу, почти задевая веко. Это опасная территория — он не хочет раскрывать карты раньше положенного, но соблазн задеть слишком велик. Взгляд у Шото стекленеет. Они оба росли под чутким руководством самого настоящего злодея — огонь его не убивал, но сжирал всё хорошее на своём пути. Он сжёг любовь, надежду и веру. Расплавил кровные узы меж своими детьми. И из праха его несбывшихся ожиданий родился Даби. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — пытается сопротивляться Шото, но его капитуляция очевидна — в словесных схватках он никогда не обойдёт Даби. — Нет, Тодороки Шото, — почти умилённо качает головой он, — это ты не знаешь, о чём говоришь. Злодеи гораздо ближе, чем ты думаешь.       Возможно, даже слишком близко. Шото широко распахивает глаза, будто наконец догадавшись — но, опять же, будто. Прежде, чем он успевает поинтересоваться, что Даби имеет в виду, тот перебивает. — Что-то я отвлёкся. О чём мы говорили? Ах да. Твои дружки. Бакуго и Мидория. Уверен, им и в голову бы не пришло, что ты делаешь в своей комнате за закрытыми дверьми. Они же все из себя правильные и справедливые. Истинные герои.       Такие, каким себя, наверное, Шото уже и не видит. Он не спорит — лишь хмурится немного отчаянно, безмолвно умоляя прекратить и перейти к делу — но это никогда не работает. Так скучно. Даби не любит скуку. — Я бы трахнул тебя у них на глазах, — припечатывает он радостно, и Шото отворачивается, скрывая вспыхнувшее во взгляде возбуждение, — чтобы знали, с кем имеют дело. О, я бы с удовольствием посмотрел на мордашку Мидории. Он, наверное, очень расстроится. Подумает, что ты жертва. Бедного маленького Тодороки Шото изнасиловал злодей Даби. Много раз. Прямо в общежитии лучшей геройской академии. Под носом у всей толпы его одноклассников и учителей… — Лучше бы тебе использовать свой рот не на пустую болтовню, — выпаливает Шото внезапно, подтянув его к себе за лацканы плаща и как следует встряхнув, демонстрируя, что его, такого, было бы крайне проблематично заставить делать что-то против воли.       Даби удивлённо моргает — он редко отвечал что-то вразумительное; а теперь, значит, вот как запел? — Прости-прости, — миг растерянности сменяет привычная ехидная ухмылка, — что-то я, и вправду, заболтался.       Пижамную рубашку трогает маленький синий огонёк. Шото шипит и спешно тушит его ладонью, обжигаясь — использовать причуду не додумался; пламя Даби горячее настолько, что подавить инстинктивный порыв как можно быстрее от него избавиться чрезвычайно тяжело. — Это была моя любимая пижама, урод. — Сам виноват, — фыркает Даби, — соображай быстрее.       Шото додумывается — браво — стянуть осточертевшую вещицу, обнажая белоснежную грудь, розовеющие рубцы и россыпь родинок. Красивый. Крепкий, как отец, но не лишённый доли материнского изящества — действительно идеальный от и до.       На задворках бьётся злорадство — Даби его испортил. И продолжает портить каждым своим редким визитом — он научил Шото ждать, как преданную собачку; научил не сопротивляться и получать удовольствие. Научил, что боль не всегда неприятна.       Он подходит вплотную, без лишнего напора подталкивает к футону — Шото усаживается и задирает голову вверх, желая видеть каждое его действие. Даби мельком улыбается — даже будучи испорченным и испачканным, избранный Старателем сосуд не теряет воистину героической стойкости и присущего Тодороки несоизмеримого упрямства.       Тем с ним веселее.       Даби никогда не раздевается полностью — ему более чем достаточно скинуть плащ и приспустить брюки. Шото никогда не проявлял открытого интереса к остальному его телу, пускай Даби и неоднократно замечал его искрящую, нездоровую жадность. Он хочет увидеть то, что с ним сделал огонь, целиком; и вскоре ему представится возможность. Не сейчас — разумеется, не сейчас. Но уже скоро.       Любопытство кошку сгубило. И Шото, словно инстинктивно чуя неудобную правду, никогда ничего не спрашивает. Даби расстёгивает ширинку и вытаскивает полувставший от их небольшой прелюдии член, лениво размышляя, с чего начинать сегодня. — Открывай рот, — не приказывает — просит он. Шото выполняет с видом безукоризненного достоинства, словно собираясь не отсасывать убийце и психопату, а как минимум заключать свидетельство о браке. От вида белоснежных, ровных зубов и влажно поблескивающего языка Даби заводится вполоборота; ещё сильнее заводит, однако, беспрекословное подчинение.       Не церемонясь, он впихивает сразу наполовину, но Шото даже не давится — практики у него было много, и за какие-то несколько месяцев она не забудется. А может, Шото просто развлекался тут, в силу возможности, без Даби — ни в коем случае не с одноклассниками (фу), но… как-нибудь иначе. Даби пофантазировал бы ещё немного, но реальность в виде горячего, узкого рта вокруг его члена отвлекает — в наилучшем смысле. К тому же, Шото слишком застенчив, чтобы протаскивать в общежитие подобные игрушки. Да и зачем они, в самом-то деле? Даби не заменит ничто. И никто.       Он слишком много думает. Шото должен зависеть от него одного — Даби целенаправленно добивался этого последние полгода. Ответное чувство в уравнение не входит — оно его ломает, рушит, превращает в нечто неправильное и непонятное. Даби обуздает его. Подавит. Возьмёт под контроль. Ему же не шестнадцать, в конце концов.       Шото, прежде всего, инструмент. Даже если в Даби зародилось некое подобие привязанности — к человеку, само существование которого уничтожило Тойю Тодороки — оно не должно помешать его самой главной цели.       И не помешает.       Даби толкается вперёд — агрессивнее, чем планировал — Шото на мгновение подаётся назад, едва не подавившись, но тут же хмурится и вцепляется ладонями в его ляжки — даже сквозь одежду отлично чувствуется, как у него сбоит температура. Расслабляет горло, прикрывает глаза — Даби замечает трогательную дрожь пушистых, повлажневших ресниц.       Тем не менее, в его движениях отсутствует присущая девственникам неловкость — он уверен в каждом действии, он знает, как доставить удовольствие и получить его самому. И Даби с радостью поможет. Он кладёт руку на взъерошенный со сна затылок, с силой схватив мягкие разноцветные волосы. У самого Даби они совсем не такие — жёсткие, топорщащиеся. Укладка держится не дольше пары часов — Тога как-то забавы ради пыталась привести его в «приличный» (уж кто бы говорил) вид и потерпела сокрушительный крах.       И всё-таки Шото — внешне как минимум — больше похож на их мать. Лицо, взгляд, голос, даже шевелюра.       Но нутро у них обоих прожжённое — и яростно полыхающее до сих пор.       От лёгкой боли Шото издаёт первый короткий, приглушённый стон. Елозит, пытаясь устроиться поудобнее — пижамные штаны топорщит вставший член, обнажённую грудь покрывает испарина, по подбородку течёт слюна вперемешку со смазкой. И ведь это только начало.       Давление чужого горла вкупе со старательным скольжением языка вдоль ствола восхитительно. Талантливый человек талантлив во всём, да? Даби милосердно оттягивает Шото немного от себя, упираясь теперь во влажное нёбо. Тот выдыхает с облегчением, впрочем, не останавливаясь — отцепляется от ляжек и слегка трясущимися руками излюблено сжимает основание — жар и холод его ладоней контрастируют друг с другом до мурашек приятно. — Вот так, — едва сохраняя насмешливые интонации, хвалит Даби, — умница. Продолжай.       Шото практически не даёт понять, что это его затронуло — только лижет ещё усерднее, почти остервенело. Тычется кончиком языка в уретру, сдавливает пальцы там и так, где надо — выклянчивает ещё одну похвалу. Подойдя к самой грани, Даби вытаскивает член, останавливая Шото — тот выглядит почти разочарованным. Губы у него опухли и покраснели, дыхание сбилось, взгляд ошалел. Шото смотрит так, будто если Даби не сделает что-нибудь сейчас же, то он оседлает его самостоятельно. Он мог бы. Он сильный. Красивый. Идеальный.       Идеальный, идеальный.       Констатация факта не несёт в себе негативную окраску — Даби в иррациональном восторге пред заменившим его идеалом; пред его покорностью и идущим бок о бок упрямством. Шото склонил перед ним голову, но это не значит, что он сдался. Такие, как он, никогда не сдаются — Даби знает, как никто другой.       Для дальнейшего слова не требуются. Шото стягивает пижамные штаны одним резким движением, не позволяя себе смутиться; ложится на спину и чуть разводит ноги, демонстрируя аккуратный, крепко стоящий, член и красно-белую поросль у паха. Даби коротит. Он едва ли осознавал, как на самом деле соскучился — ровно до этого момента. Всё из-за привычки — и ревность, и жадность, и восторг. Скорее что-то физическое, нежели эмоциональное — простое, понятное объяснение.       И ничего больше. Даби может позволить себе думать о Тодороки Шото не только как об инструменте — потому что привык к его гибкому, нетронутому пламенем телу, сдержанным выдохам, перерастающим в стоны лишь со временем, стальной хватке и кипящей под кожей силе.       Сейчас и никогда более. Возможно, у Тойи Тодороки была некоторая привязанность к младшему брату; было, несмотря на засевшую в подкорках зависть, сострадание. Но Тойя Тодороки мёртв, а Даби свободен от его привязанностей и слабостей. Он нашаривает в кармане тюбик со смазкой, выдавливает прохладную субстанцию на пальцы, на пробу протолкнув первый — проскальзывает почти свободно. В голову камнем бьёт осознание. — Ты… ты же, — слова путаются — чуть ли не впервые в жизни Даби теряет способность складно говорить, — серьёзно, Шото? Так скучал по мне? — Заткнись и продолжай, — ничтоже сумняшеся шипит Шото, но по румянцу, заползшему аж на шею, легко понять, сколь он на самом деле смущён. Шото думал о нём — одинокими вечерами или тёмными, как эта, ночами, когда его не могли поймать и осудить. Когда он втайне, наверное, даже от себя, ждал его появления. Даби шумно сглатывает, и, не зная, куда себя деть, вгрызается в острую выпирающую ключицу, одновременно добавляя ещё один палец. Шото коротко вскрикивает от неожиданности и автоматически хватает его за волосы в попытке отцепить; Даби действительно перестарался. Солёный привкус крови не отвращает, а заводит ещё сильнее. Он мог бы разорвать широкую грудную клетку Шото, вырвать живое, трепыхающееся сердце и залезть внутрь. Стать его частью. Стать им. Разделить не только кровь, но и плоть, кожу и разум.       Хоть тогда Старатель обратил бы на него внимание, а? — Даби, прекрати, — напряжённый голос Шото прорывается сквозь застелившую глаза алую пелену, — мне больно.       Он с сожалением разжимает зубы. Свежий, глубокий укус на фоне бледной кожи смотрится устрашающе — на Шото будто напало дикое, бешеное животное, поставившее целью умертвить его. Из маленьких зияющих дырок, оставшихся от зубов, сочится струйками кровь — Даби завороженно следит за её течением. Шевелит пальцами внутри, и Шото прерывисто выдыхает, подаваясь навстречу — его член по-прежнему крепко стоит. Тело не обманешь — ему понравилось. Неясно, правда, перенесённая боль, или сам факт того, что Даби так сильно укусил. Может, и то и то. Было бы славно.       Надавив свободной рукой на рану, он ловит губами постыдно громкий стон Шото. Ощупав языком ровную кромку зубов, тычется в нёбо и улавливает собственный солоноватый привкус. Шото пылко отвечает — как бы Даби ни унижал его, ни подминал в бессознательной попытке сломать и изувечить, он всегда, всегда выглядит и ведёт себя, как хозяин положения. Любой другой на его их месте уже давным-давно бы сдался.       Возможно, Тодороки Шото упрямее даже его пылких товарищей.       Пока он живёт и дышит, пока в нём течёт кровь Старателя, он ни за что не отступит и не прогнётся. Такова его природа. Суть. Сам смысл существования.       Напоследок с нежностью лизнув багровеющий на лице шрам, Даби отстраняется. Мягко мажет по укусу, легонько щекочет рёбра. Ему не чужда тяга к эстетике — и Шото, объективно, очень красив. Укушенным, взъерошенным, усеянным рубцами. Даби, при всех стараниях, не может заставить выглядеть его непривлекательно. Старатель действительно обрёл свой желанный шедевр.       Вынув пальцы, он вставляет член, почти испытывая головокружение от долгожданного давления восхитительно узкого нутра. Шото не стонет, не гнётся дугой — лишь вцепляется в плечи сквозь одежду, закидывает ноги на талию и беззвучно шевелит губами, считая. Его тяжёлое, сорванное дыхание становится ровным и выверенным — на то требуется всего несколько секунд, не больше.       И когда он едва заметно кивает, давая разрешение, Даби начинает двигаться.       Разумеется, Шото тут же перестаёт контролировать себя — жмурится и отворачивается, снова часто дышит, с трудом сдерживая стоны. Даби жалеет, что им нельзя быть громкими; разборки с разъярёнными школьниками и тем более преподавательским составом — последнее, чего он хочет. Можно, конечно, подпалить всем, кто попадётся под руку, спинки, но это не обрадует братишку. Даби не хочет его огорчать сейчас и портить впечатление готовящегося выступления.       Поэтому он не возражает, когда Шото поднимает голову и кусает его сквозь одежду. Это значит, что ему уже невозможно терпеть самостоятельно; что ему нужна помощь, что он не такой уж сильный, грозный и независимый, каким упорно хочет казаться. Что Даби добился своего.       Шото под ним — абсолютно голый, уязвимый и открытый. Нет никаких сдерживающих факторов; все маски сняты, все стены разбиты. Даби жадно хватается за чужие крепкие бёдра, сжимает до синяков, ловя себя на том, что до дрожи не хочет когда-либо их отпускать. Кожа под ладонями гладкая и нежная, не тронутая увечьями — и он прежде, чем успевает осознать это, на секунду почти выпускает зудевшее в костях пламя, остановившись лишь в последний момент.       По телу Шото прокатывается короткая дрожь; он выпускает повлажневший от слюны ворот его футболки и утыкается лбом в плечо. Резко охлаждает всё тело, вызвав стайку волнительных мурашек. Низкие температуры более приятны Даби сугубо физически, они расслабляют и успокаивают, в отличие от вечно калечащего жара. — Ублюдок поехавший, — шепчет Шото, — я убью тебя. — Посмотрим, как ты это сделаешь, герой, — насмешливо хмыкает Даби, резко подаваясь вперёд. Неизвестно, насколько сильны ожоги; к чести Шото, тот и глазом не моргнул. Ему и самому не слишком-то приятно — огонь никогда не был его союзником, однако чужая причуда облегчает привычную боль практически мгновенно. Даби даже благодарен. Остатки этой кожи ещё пригодятся.       После кратковременного охлаждения Шото быстро перестаёт контролировать температуру, и та неуклонно растёт, распаляясь вместе с ним и их хаотичными, почти неловкими рывками. Они цепляются друг за друга как нетерпеливые похотливые подростки, и всё никак не могут оторваться — долгая разлука, так или иначе, сказалась на них обоих. Шото подмахивается, тычется носом в шею, хватает его за одежду, иногда задевая изувеченную кожу. Царапается о скобы, целуясь.       Всё — с рвением и отчаянием утопающего, будто он знает, что следующий раз будет нескоро. Если вообще будет. Даби не позволяет себе углубиться в дальнейшие размышления — движется резче, бесконтрольнее, злее, выбивая все лишние мысли не только из Шото, но и из себя. Растворяясь; становясь в животной, яростной случке единым целым. Шото не выдерживает первым — с тихим вскриком вдавившись в него всем телом, сжимается практически до боли. Даби рычит, на корню задавив ещё один порыв укусить — иначе не остановится, пока не покроет кровоточащими ранами и ожогами всего Шото.       Мелочной и жалкой частичке его души хочется утащить Шото в место, которое никто никогда не найдёт, привязав величайший шедевр Старателя к себе на веки вечные. Но это будет совсем не то — Даби не сможет уговорить Шото пойти за собой добровольно. Братишка основательно впитал в себя всю эту чепуху, из коей состоят типичные геройские убеждения — не сломавшись под гнётом их папаши с подтекающей крышей, он тем более не последует за Даби. Может, если бы ему в голову пришло наведаться к нему раньше, то что-то бы и получилось. Сейчас уже слишком поздно.       Сейчас Даби остаётся только лапать его бока и бёдра, невразумительно шипя в уши всякую пошлую чушь. «Видел бы тебя сейчас наш отец», — едва не говорит он, к счастью, вовремя оборвав себя — даже в порыве страсти на такое трудно не обратить внимание.       Представив шокированное, растерянное, болезненное выражение лица Старателя, Даби на мгновение теряет дыхание. Как себя поведёт нынешний Герой Номер Один, узнав, что он сделал с драгоценным сосудом? Выбросит его на обочину, как в своё время Тойю Тодороки? Или станет защищать до последнего, утверждая, что во всём виноват исключительно злодей Даби? Думать об этом едва ли не слаще, чем ревностно оберегать их маленькую тайну; Даби, тем не менее, вносить в план корректировки не собирается.       Всё куда проще — Шото расскажет сам, иначе его, такого совестливого и прилежного, замучает стыд и ужас. За то, что позволил, за то, что сразу не понял, за то, что наслаждался всеми фибрами своей души.       Жаль, Даби всё-таки не увидит Старателя во время откровений братишки. Ну, ничего. Успеет насмотреться во время своих.       Кончая, он наваливается на Шото, уронив лоб прямо на укус, уже не кровоточащий, но не прекративший болеть. Голову заполняет блаженная, всеобъемлющая пустота — редкий момент отдыха от переполняющей его ярости и постоянно сосущего под ложечкой желания обратить на себя внимание одного-единственного человека. Парадоксально, что Даби забывает обо всём этом именно рядом с Шото. Началом и концом всего. — Слезь, — сипло просит Шото несколько секунд спустя, разрушая блаженную негу. Даби покорно скатывается, тянется к отброшенному плащу, нашаривает в карманах пачку сигарет. Шото смотрит неодобрительно, но ничего не говорит — только встаёт, чтобы открыть окно. Он засматривается на мускулистую белую спину, краснеющие на бёдрах ожоги, беззащитную шею… и поджигает пальцем сигарету, закуривая и отворачиваясь. На самом деле, Даби не отказался бы от второго раунда — но не прям сразу. Ему, всё-таки, не шестнадцать лет уже, чтобы трахаться без продыху. Никотин приятно наполняет лёгкие, оседая во рту и отвлекая от созерцания и бесконтрольных мыслей о повторном сексе.       Несколько мгновений спустя футон едва слышно скрипит под чужим весом — Шото тоже умеет ступать по-кошачьи бесшумно, что даже Даби не услышит. Семейное, видимо. Молчание быстро наскучивает — в очередной раз затянувшись, он поворачивается и выпускает дым прямо в нахмуренную мордашку. Шото морщится и закашливается, потешно шарахнувшись назад. — Хватит так делать, — просит он, без лишней, впрочем, напористости. Даби неоднократно замечал его любопытный взгляд в сторону сигарет. Иногда предлагал — тот всякий раз отказывался. Ну что за примерный мальчик — не пьёт и не курит, только ебётся с серийником временами, но это единственный его промах, честное слово.       Помимо того, что он никогда серийнику не сопротивляется и не думает о том, чтобы его сдать или самому взять в плен. Далеко ходить не надо — у него самого и девятнадцати одноклассников есть временные лицензии. Дело за малым — начать драку, привлекая внимание остальных, и, пока они очухиваются, задерживать Даби всеми силами, а там уже подоспевшие будущие бравые герои задавят злобного злодея количеством.       Тем не менее, Шото извечно позволяет ему уйти. Может, из каких-то личных соображений. Даби не знает и не слишком интересуется причинами.       И всё-таки, он слишком пристально пялится. — Не перестану, пока ты не скажешь, почему смотришь, — хрипло смеётся Даби, стряхивая пепел на пол. Подметать всё равно не ему. Шото упрямо поджимает губы, молчит и снова краснеет. Стоп. Возможно, дело действительно не в желании закурить?..       Сердце подскакивает в глотку, да там и застревает. — Куда? — Даби растягивает рот в ухмылке, не спеша затягиваться вновь. Его дорогой сообразительный младший брат ничего не спрашивает, мгновенно распознав суть вопроса. И тычет в ключицу — рядом с укусом, всё вокруг которого перепачкалось засохшей кровью. По такому поводу он мгновенно забирается Шото на колени, желая быть поближе и разглядеть всё в подробностях. — Давай быстрее, — сухо требует Шото — глаза у него блестят жадно и ошалело, — ты тяжёлый. — Грубиян, — фыркает Даби. И, затянувшись в последний раз, прижимает окурок к чистой, бледной коже в указанном месте — не просто потому что ему приспичило. Шото сам захотел. И почти дошёл до того, чтобы прямо попросить. И кто из них после этого ублюдок поехавший?       Шото судорожно выдыхает. Прикрывает глаза, пряча эмоции. Но у него снова неумолимо встаёт — и Даби, честное слово, прямо сейчас готов хоть всю пачку выкурить — всё равно ему хуже уже не будет. Всё равно он ходячий труп, посмевший потянуться загнивающими ручонками к бесценному сокровищу.       Они трахаются ещё несколько раз — менее дико и порывисто, но более длительно и чувственно. Шото всё время приходится затыкать рот, чтобы он не стонал на всё своё грёбанное общежитие, полное чутко спящих подростков. Даби не возражает — целоваться ему нравится. И когда Шото лижет и прикусывает его пальцы тоже нравится.       Украсть хочется до трясучки. Он как дорогая, красивая игрушка перед носом ребёнка-оборванца, подгадавшего идеальный момент — продавец отвлёкся, прохожим нет дела, а на улице сгущаются тени, готовые принять маленького воришку с распростёртыми объятиями. Шото цепляется руками за простыни и кусает подушку — ему сейчас явно не до самозащиты. Даби мог бы с лёгкостью его, доверившегося, не то, что похитить — убить и смыться незамеченным.       Тем не менее, Даби лишь кусает взопревший загривок — несильно, но ощутимо. Солоноватый привкус пота отрезвляет, напоминая: он в любом случае ничего не сделает. Разве что пофантазирует на тему. Только воображением перебиваться и остаётся — вряд ли Гараки скоро понадобится заглянуть в Мусутафу. Вряд ли у Даби вообще будет шанс навестить братишку до начала их маленькой антигеройской кампании. Про период после нечего и заикаться — у Шото появится много вопросов, и лучше бы ему ответить на них самостоятельно.       Их время подходит к концу. Даби так и не снял одежду, но позволил Шото запустить руки под взмокшую футболку и потрогать всю его сморщенную, сгоревшую кожу, с особым трепетом пройдясь кончиками пальцев по скобам. За последние несколько минут Даби дважды потушил о него сигареты и разок потрепал по волосам, молчаливо восхищаясь шелковистостью красно-белых прядей.       Кромешная тьма за окном в преддверии рассвета плавно перетекает в сумрачную синеву. Скоро покажется солнце, и первые его лучи ознаменуют конец последней встречи героя Тодороки Шото и злодея Даби. — В следующий раз мы встретимся на поле битвы, — говорит он, усмехнувшись почти с грустью. Почти — потому что им всем будет очень-очень весело. Это стоит очередной долгой разлуки. Шото хмурится и вскидывается с мрачной решимостью. — Ты никого не убьёшь, — от его расслабленности не остаётся и следа. Переход из разморенного, игривого состояния в боевую готовность происходит в мгновение ока — Шото будто и не трахался всю ночь, как кролик. Это у Даби болит поясница и ноют растянутые мышцы. И наверняка ужасно воняют потом, сексом и гарью шмотки. — Посмотрим, — лукаво щурится Даби, поднимаясь с футона и от души потягиваясь. — Не переставай обо мне думать, Шото Тодороки. Я ближе, чем ты думаешь.       Он не может сдержаться от расплывчатых намёков — наблюдать за тем, как напряжённо Шото морщится, пытаясь понять, что конкретно Даби имеет в виду, просто уморительно. Тренируя его, Старатель конкретно проебался, не позволяя ему контактировать со сверстниками и людьми в целом. Любому хорошему герою нужна гибкость ума и умение читать между строк.       Ну, у Шото ещё будет время их натренировать. Если не сдохнет раньше положенного.