Зонт не поможет

Зонт входит красиво, с хрустом разламывая челюсть. На губах разбухают и лопаются пузыри, бурая кровь сочится из мерзкой глотки, растекаясь по земле нефтяной лужей. Сплошная услада для глаз и ушей. Все было бы куда лучше, будь Галаван при этом жив. Освальд давит на рукоять, стремясь пропихнуть зонт как можно глубже — тот застревает где-то в грудине. Тогда Освальд, всхлипнув, отступает. И не может оторвать взгляд от своего шедевра. Зонт в теле бывшего мэра Готэма. Самозванца. Убийцы матерей. Зверя, для которого не было ничего святого. Зонт в теле Тео Галавана — весь город должен знать, что это сделал Пингвин. Освальд неудовлетворенно морщится: зонта недостаточно. Разорванное нутро мертвеца несравнимо с тем, как живого человека разрывает скорбью и ненавистью. Трупу не дано чувствовать, и очень, очень жаль. Спасибо, Джим. Спасибо, что отнял право на месть. Спасибо, что избавил этого монстра от медленной и крайне мучительной смерти. И кого ты этим спас? Зажмурившись, Освальд пытается выжать остатки слез. Он не спешит уходить и Джим его не торопит, ведь понимает. Понимает его или понимает, что облажался. Или Джим глубоко в себе и тому уже все равно. Катись, Джим, к черту. Еще раз всхлипнув, Освальд открывает глаза и расстегивает ширинку. От реки тянет гнилью. Поднимается ветер, в небесах грохочет, и где-то вдалеке полыхают молнии. Точно будет дождь. Золотистая струя выверенным прицелом попадает на лицо Галавана. Зонт не спасет. Можно ли осквернить то, что по сути своей скверна? Кто бы мог подумать, что глумление над трупом сделает неприлично хорошо, на мгновение заглушит боль. Освальд задирает голову к небу, смотрит в низкие грязные тучи, дышит полной грудью. Слушает приятный звук, в тысячу раз лучше, чем что-либо из того, что говорил Галаван. Труп послушно принимает на себя все, что о нем думают. Стряхивая последние капли, Освальд вздыхает с откровенным наслаждением, почти стонет. Сзади раздается шорох — обернувшись, Освальд ловит пустой взгляд Джима, будто направленный куда-то сквозь него, и ухмыляется. Не отводя глаз, заправляет член в белье, застегивает брюки. Может, Джиму и есть что сказать: и про зонт, и про то, что было после. В другой раз они бы поговорили об этом, но сейчас мнение Гордона не к месту. Освальд смотрит на труп последний раз, разворачивается и идет к машине. Каждый шаг дается с трудом, блаженное облегчение испаряется, сердце вновь тяжелеет. И вдруг приходит осознание, что смерть Галавана ничего не меняет. Пытай до смерти вражеских шестерок, казни врага и надругайся над трупом, убей всех — а мать не вернуть. Отомщенным Освальд себя не чувствует. Он думал, месть будет подобна Армагеддону: уничтожит Готэм и сожжет все чувства дотла, затем опустится занавес и придет мир. Смерть Галавана должна была стать точкой в существовании Пингвина, воскрешенного Эдом с одной-единственной целью: найти убийцу матери и лично отправить в ад. Но все пошло не так. Возможно, если бы Освальд убил подонка своими руками, то случилось бы чудо. Он должен был сделать это своими руками. Должен, Джим! Нет, он еще дышит. Ему все еще больно. Месть вырвали у него из рук, и самое паршивое, что Освальд какого-то черта это позволил. Придется жить дальше и искать новые цели. Есть еще сестра Галавана, и если она попадется ему в руки — о, если только попадется! — ее ждут величайшие муки во вселенной. — Когда тебя спросят, а тебя спросят, — Освальд поднимает взгляд на смертельно усталое лицо палача, — скажи, Джим, что Галавана убил я.