начало неприятностей

Сабо делает глубокий вдох. Сабо выдыхает. Над Лулусией горит свет, и он становится ничем иным, как пламенем.

***

Портгас Д. Эйс, конечно, мертв. Сабо не смог бы откусить от меры-меры, и не прочувствовать его ужасный вкус: кисло-горько-сладкий на языке, согревающий легкие и кончики пальцев. Так устроен мир. Эйс мертв, а Сабо жив, и огонь продолжает гореть. Огонь продолжает гореть. Но бывают моменты — боги, бывают моменты, — когда Сабо протягивает руку, исцарапанную и заточенную хаки, огонь окружает его кожу, и кажется, что его брат рядом. Там, с рукой на его плече. Вот, хватает его за запястье и поворачивает его, совсем слегка. Там, всегда придирающийся, дразнящий, невыразительный, за исключением оранжевых и красных оттенков пламени. И вот, опять. Мертвый, но живой. Мертвый, но теплый. Мертвый, но с Сабо, кислый, горький и сладкий. — Иногда я ненавижу тебя за то, что ты умер, — говорит Сабо огненной змее, пробивающейся к его локтю. Уголек вылетает, чуть не поджигая его галстук. Он смеется до слез, задыхаясь и захлебываясь от дыма.

***

Примерно через неделю после церемонии с саке Луффи падает в пруд и едва не тонет. Сабо — тот, кто вытаскивает его слабое, безвольное тело из воды; в нем не было борьбы, кроме подергивания пальцев. Он промок до нитки, они оба. Луффи — невосприимчив к синякам, пулям, чему угодно, кроме порезов — он не должен умереть. Но вода делает это с ним: отнимает у него силы и пытается лишить его упрямой воли, — и это заставляет Сабо умирать от беспокойства. Тогда не имеет значения, что дьявольские фрукты дают больше энергии или силы. Не имеет значения, что у него было несколько разговоров с Эйсом о том, какие фрукты они хотели бы заполучить, что было бы круче резины. Это не имеет значения. Сабо полностью отказывается от этой идеи. Если Эйс съест один такой, его братьям понадобится кто-то, чтобы нырнуть за ними, вытащить их из океана, покрытых коркой соли, но живых. Он им понадобится. Но потом Сабо возвращают «домой», и просто быть «нормальным» ребенком недостаточно. Но он старается. Сабо пытается уплыть, и его сбивают, и в последние мгновения жгучей боли и пламени, пожирающего его заживо, океан забирает и его. Он ничуть не лучше, чем был Луффи, такой же вялый, слабый и тонущий. Эйса здесь нет, чтобы вытащить его. Луффи здесь нет для того, чтобы пытаться помочь. Вода проникает в него, и жизнь почти утекла из него. Его грудь не перестает ощущать холод после того, как он просыпается полуслепым и с амнезией. За время до того, как он вспомнит, в глубине его сознания всегда возникают случайные сомнения. Он сомневается, что океан когда-либо действительно отпускал его. Он сомневается, что когда-либо просыпался живым. Если он жив, почему ему так холодно? Он понимает только после того, как вспоминает. Сабо уже много лет мертв для самых важных людей.

***

Дрессроза освобождена, Балтиго уничтожен, а огонь продолжает гореть. Кума возвращается домой, Кобра убит, и огонь продолжает гореть. Сабо задается вопросом, сколько еще хвороста в нем хватит. Сколько раз он может полностью превратить свою форму в пламя, прежде чем потеряет себя? Сколько раз он может превратиться в огонь, прежде чем вернется странным, как воспоминание, как веснушки, темные волосы, татуировки и выжженная дыра в груди, где должны быть его легкие, его сердце? Этот фрукт никогда не принадлежал ему, по правде говоря. Это наследие, что-то, что нужно сохранить, что-то, что нужно сжигать, пока призрак в нем не будет удовлетворен. Сабо никогда не хотел такой силы, но она никогда не могла принадлежать никому другому. Гореть слишком быстро, слишком ярко, слишком безрассудно — в конце концов, это семейное.

***

— Луффи убьет меня к чертовой матери. Нет, если ты переживешь это. Сабо хочет ухмыльнуться, но он напуган. Он хочет ухмыльнуться, но у него так мало времени, чтобы передать это сообщение Революционной Армии, и небо не должно быть таким темным. Он хочет ухмыльнуться и выдержать этот груз. Он хочет жить. Не могу оставить Луффи одного, говорят его мысли, все еще звучащие слишком похоже на голос Эйса. Его грудь слишком горячая, обожженная. Лучше поторопись, Бо. Нет смысла заниматься всем этим шантажом, если ты ни хрена с ним не сделаешь. Он прав. Итак, Сабо набирает номер на ден-ден-муши, и звезды начинают становиться ярче. Он дышит огнем. Он выдыхает дым. — Извините за беспокойство. И хуже всего то, что ему почти удается рассказать им. И хуже всего то, что…

***

Лулусия никогда не существовала, а он оранжевый, красный, кисло-горько-сладкий, и огонь горит. Огонь всегда горит.