Обещаю быть твоим.

При любом раскладе железная дверь громко хлопает. Ключи в скважине гремят и остаются забытыми после нескольких оборотов. Он дома, закрыл дверь, и уже был готов отправиться в сон. Без любимого ужина, прямо со светящим в глаза закатом. Он не любитель, но уже может существовать без мыслей о традициях. Традиция — шкаф в прихожей, мыло на раковине, микроволновка. Душ, рабочие моменты и одеяло. Соседка по общажной комнате. Он был не в своей квартире, но в самом родном неуютном для себя месте. Лишь у него была копия ключей, только он обладал правом не стучаться. Не удосужившись и оглядеть комнату, он скинул обувь, совсем неаккуратно поставив её на коврик. Крайне меланхолично глянул на персону, с которой хотел бы избежать разговоров на ближайшие несколько дней. У них прекрасно получалось не пересекаться, отдаваться в контакте лишь отпечатками пальцев на дверной ручке. Перед ним на диване сидел до невозможности противоречивый человек — управляющий всем его нынешним существованием, хозяин суровой тёплой обители. С первой встречи он вызывал множество разных чувств, ужасно рознящихся между собой мыслей, но самое главное, что их связывало — это взаимная ненависть. Восхищение во всех чертах лица, в одинаковых повадках. Они ненавидели это. Акутагава Рюноскэ — портовый пёс, помешанный на обещании и трясущих душу оскорблениях. В его прекрасном профиле не было ничего того, что могло бы заслужить доверие. Он не был достоин восхищения. Но всё же, он просто восхитительный человек, которому и пальцем не нужно шевелить для всеобщего признания, в чём он и не нуждался. Он старательно игнорировал хлопок двери и последующую за ним тишину. Играть в молчанку, стоя в коридоре нельзя было бесконечно. Хотя почему это, нельзя? Глядеть на затылок и слегка вздымающиеся плечи, на то, как он что-то листает в руках — поистине сладкое зрелище. Неужто он в который раз перечитывал что-то с книжного стеллажа? Полки были прямо напротив него, за крошечным стеклянным столиком около стены. И метать взгляда не пришлось — заученной картиной всё стояло на месте. Значит что-то новое. Мысленно званный гость поставил зуб на то, что это была художественная литература. Да хоть всю челюсть. Хозяин их личного, только на двоих чистого притона был во всем параде: в хорошо знакомом плаще, самых обычных брюках и точно в белоснежной идиотской рубашке с длинным платком. Никогда он не менял образы в повседневных днях. А обувь стояла на коврике совсем в углу, почему-то она не привлекла внимание при первом взгляде. На стеклянном столе лежала пара вещей. Акутагава хлопком закрыл книгу в твёрдом переплёте, даже не положив ничего для закладки. И он правда каждый раз запоминал страницу, на которой остановился? Скорее всего, это было излишнее красование своей гениальностью. Ты всё время ноешь о старых ранах. Ты глупец. Ты мне отвратителен. — и долго ты будешь стоять, как ни к чему? — бархатцем слова разрослись по стенам, набили уши, словно то были могильные плиты. Книгу он держал на коленях, так и не соизволил взглянуть за спину. Несколько беззвучных шагов к столу. Этот человек и глаз на отвёл от пола. Мелкий зрачок, до безумия глубокая серость в радужке, кажется, были уставлены на край ковра. Взгляд привлекли предметы на низком стеклянном столе, пришлось нагнуться, чтобы взять с него интересующую вещь. — какая это кружка кофе за сегодня? — не знаю.. пятая? Чёрный кофе стекал по стенкам когда-то белоснежной кружки, что теперь была слегка жёлтой изнутри. — от звериных повадок ты так и не отучился.– бросил он после неуслышанной колкости. — тебе не доложили чувства такта? — держась за самый верх кружки всеми пальцами он так и не рискнул отпить яда во имя невежливости. Длинные ресницы век напротив громко хлопнули друг о друга. Сильно они сейчас скрывали огромные глаза, наполняясь гордостью. — в верхней одежде по дому не ходят.– зверь покосился на чёрный плащ, застёгнутый до самых верхних пуговиц. Из-под воротника торчал ненавистный платок, слишком бросающийся в глаза. Он дополнял весь образ кровопийцы, мерзкой важностью высшего коллеги, что обычно переходит грань уважения и отвращения. Зрачки метнулись вверх. Вот они, брызжущие ненавистью и ядом серые, сияющие глаза. — это мой дом. — ты здесь не один. Уголок до ужаса бледных губ дрогнул, обнажая красную десну. — ты лишь домашнее животное. Крохотный оборотень.– с полной ненависти и колкости ухмылкой констатировал ужасающий человек, в миг возвращая прежнее выражение лица. Но он всё ещё глядел в совершенно пустые зрачки тигра, что плясали двумя яркими цветами. Очень интересный окрас. Домашний его потонул в серых волнах. Отвратительные люди всегда имели мутные, блеклые глаза, к которым почему-то все рвались. Но не в этом случае. Светлые овалы по всей площади, тёмные узоры совсем у центра, чуть не белая коёмка на границах разжигали пламя в звериной груди. Полный гордости, нетронутый грязными руками взгляд. Дорожная пыль на белках лежала с первого дня существования. Но ждали они именно его. Слащавый мерзавец с сияющими глазами и чёрным пальто, что было самым ясным позывом прошлого. Везде чёрный с белым, упакованный тканью от ненужных взглядов и слов. Один его вид заставлял мысли течь в совершенно иную сторону, вливаясь в реку ненависти. Помешанный на своих ранах смеет ещё что-то говорить тому, чьего имени он никогда не произносил вслух. И в самом деле никогда.. — вообще-то у меня есть имя.– оставляя отпечатки на чуть мокрой поверхности, он поставил кружку на прежнее место с тихим стуком о стекло. — и какое же? — неужто не знаешь. — не помнишь своего имени? Жалко. Тигр пронзил его суровым острым взглядом. — давай, обратись ко мне.– он чуть наклонил голову, заглядывая в самое дно серого болота. — не принимай на себя слишком много, Оборотень. — скажи это. Молчание и ехидная извилина тонких губ. Пришло время осмотреться. На тонких ногах лежал томик Достоевского в твёрдом переплёте. И правда, он с давних пор что-то трындит о своей любви к русской классике. Даже не о привязанности к своему «домашнему зверю», так называемому. Ночью, в те самые дни, когда они могли проникать в сон вместе под одним покрывалом, помнились только пахнущие пылью страницы. Да этот юноша и сам был бы рад выписывать из головы сотни историй о том, как могло бы всё быть. Об уже прошедшем времени, об охоте на вальдшнепов, адских муках во имя искусства, но, вероятно, у него были силы лишь на то, что бы действовать на нервы. Парниша выпрямился, не снабжая мерзавца сладким скрипом своей спины. Взгляд метнулся к сомнительному пятну на стекле. По первому сомнению он сразу повернулся корпусом к интересующему объекту. Сердце свалилось в желудок. Больше не хотел смотреть в серость, лишь потупил взгляд на коробку. — это ещё что такое? — он взял в руки крохотный предмет, покрытый бархатом, с ярким осознание того, что находится внутри. — а. Это для тебя. Второй рукой поднял крышку. — серебряные. Ожидающее молчание ударило в уши. Злость стыла в жилах. — рехнулся? — он закрыл коробку и бросил её в угол комнаты, затем одарив юношу сухим взглядом. Руки чесались от желания зарядить ему по лицу. — то, что в стране это разрешено, ещё ничего не значит. — как будто я был бы рад получить печать на поддельный паспорт. Пульс держался ровно, но виски словно охватила мигрень. — что скажешь, Накаджима Ацуши? Интересно, он правда был идиотом, или просто пропускал слова мимо ушей. — о чём с тобой разговаривать, ты под кофеином. Имя подогнало отвращение к горлу. — высокомерный мальчишка. Негоже разбрасываться подарками.– и не вставая с дивана, он мог бы и сам отодвинуть шторы, за которые упало его самоуважение, но почему-то решил не действовать. — некрасиво было сотню раз дарить мне предсмертную агонию. Чего ты хочешь? — ни за что он не возьмёт коробку в руку. От этой мысли его чуть ли не стошнило на месте, но спина держалась ровно. — я лишь желаю, что бы ты был только моим. — не много ли для тебя? Акутагава аккуратно отодвинул книгу и встал с мягкой поверхности, ожидающе пихнув руки в карманы пальто. — это отвратительно. Ты мне отвратителен.– глаза были на сухом месте, но желудок больно крутило, словно выворачивало восьмёркой. Чёрные иглы метнулись горлу, сверкая красным. — и как ты силишься так говорить со мной.– веки почти прикрыли полные злости глаза. — мы всегда так разговариваем. Уж забыл? Шею обвили чёрные ленты, царапая искрами кожу. Как только отростки пальто усилили хватку, тигр не сдержался от того, что бы ударить обладателя способности с ужасно красивым названием по не менее красивому лицу. Но достал лишь до крепкого щита, совсем у щеки. Он мог проломить защиту. Но сперва разодрал оковы на своём теле и стал смотреть в чужие глаза уже с неприкрытым отвращением. Вот так он с ним поступил, значит. Шея чесалась от крошечных ран, что должны будут зажить совсем скоро. Ацуши бы дал им десять секунд. Из гордости он держался ровно. Было ли этому человеку приятно, если б он сам прошелся по этому месту? По огромному шраму вот-вот было отвалившейся головы. Зато след прекрасно смотрелся на белоснежной коже, сочетался с чёрными волосами и белыми кончиками двух прядей. Стоило ли это того? Муки во имя искусства? Прямо сейчас он был едва виден за причудливым рубашечным воротником, а на фоне пальто тем более исчезал. Плечи Акутагавы и не напряглись под грозным взглядом, он ожидал, сможет ли этот бесхребетный зверь прямо сейчас совершить что-нибудь куда более завораживающее. Глаза тигра приобрели тончайший кошачий зрачок — значит способность пошла в бой. Уже не следя за собой, он ничего не ощутил перед мечащимся кулаком. Душа заныла, когда глаза не зацепились за отсутствующего человека напротив. — медленно.– а был он уже в прихожей. Ацуши повернул голову на голос и первым делом заметил пасти, исходящие от его объекта обожания. Рассекая воздух, они мчались к нему, но так и не добрались до цели. Пали под тигриными когтями. — в квартире не разбрасывайся дурными выражениями.– он выставил перед собой ногу, готовясь рваться.– тяжело самому? — способность — есть я. Ростки вернулись под ткань. Ацуши ненавидел этот плащ. Подарок учителя стал самым дорогим для этого человека, что был совсем жалким без надёжного прикосновения любимой вещи. Сколько всего прошло, а он всё не расстаётся, удобная способность позволяла и не стирать одежду. Лишь на пальто он использовал особый навык, отличаясь в хлопотах от всех граждан. Страх потерять главное воспоминание о тяжёлом времени, об учителе, что тогда представал совсем в другом виде. Тигр не помнит, как узнал обо всём, но как вчера видит ярость, отражающуюся во всех чертах лица. Да ни в жизни бы этот работяга не рассказал ему сам, строил из себя важного. Чёрные нити внушали сильнейший страх, в отличие от любых других. Что он стоит без верхней одежды тёмного цвета? Было что-то в его брезгливой гордости. С ненавистью к себе тигр знал, что ни за что не откажется от тысячи оскорблений. Что-то в этом было. Желание унизить за лишнюю стойкость. Разложить худобу прямо в плаще, перемыть все кости, а затем уничтожить ненавистную вещь. Ацуши следил за чёрным пятном, позволяя ему поглотить всё внимание. И он очень хорошо видел, как лента на талии, которую этот юноша никогда не завязывает, направилась к нему по обе стороны. Медленно, но он словно и не хотел реагировать. Тьма оплела его руки. — я вообще не собирался с тобой сегодня разговаривать. — мне и не нужны твои слова. Под способностью тигра тяга ослабла, он спокойно вылез из-под искрящихся полос. — не хочу драться с тобой. Он отмечал всю неправоту своих слов и уже представлял, как режет когтями, выбивает из чужих лёгких последний выдох. — думай прежде, чем делать. Он всегда знал, на что нужно давить, чтобы получить своё. Акутагава подошёл к тигру, равнодушным взглядом оценивая его вид снизу вверх. Ожидал решительного удара, но был готов к отпору. Так хотелось вылить оставшийся кофе ему на голову. Аж руки ненавистно тряслись. Он презирал противника за то, что тот постоянно завлекал его именно в такое положение: нельзя уйти без ответа. Комнату вообще нельзя было покинуть — грозной тучей этот денди отсекал все пути. Хотя была одна идея. Резким движением Ацуши закинул ногу повыше, ударяя ненавистного по лицу, а когда тот пригнулся, пнул в бок, освобождая себе проход. Но он предательски заскользил по полу, пытаясь забежать в комнату. Расёмон атаковал его в спину, разрывая совсем новую рубашку. Тигр прокричал, сам не понимая, от скорби или болезненности удара иглы чуть не пронзившей его насквозь. Остановилась совсем у кожи и вылетела обратно, заставляя потерять равновесие. Просто уйти и завалиться спать сегодня не получится. Хотя полудрём как рукой сняло. Он продал своей способности порванные рукава, но не был способен забыть о потраченных деньгах из-за этого самовлюблённого ублюдка. Временами оставались лишь ошмётки висеть на плечах. Они закашлялись одновременно. Как бы прекрасно сейчас стучали туфли по паркету, но брызгать кровь — одно, а развести грязь с подошвы, которую можно будет легко убрать.. выше его сил. Вид лица был разочарованный. С такими то требованиями ожидал мирного разговора. Ацуши склонялся над полом и громко кашлял, чуть ли не выворачиваясь от неприятного ощущения со спины. Кровь впитывалась в ткань, заставляя её липнуть к телу, а тигра пожалеть обо всём сегодняшнем дне. Двигался с ранами он легко, но нынешнее положение совсем не воспринимал как бой, невольно продавливаясь в пол под стопой, давившей ему между лопаток. Поведя плечом, тигр схватился за костлявую ногу, не выдерживая совсем не нежного удара по хребту и такого знакомого унижения. В первую очередь он был жалким перед самим собой. — ой! — наигранно воскликнул юноша, ощущая давление тигриных когтей. Острие метнулось в руку, постепенно покрывающуюся белой шерстью. В последний момент тигр рывком потянул кость под нужным углом, слегка порвав ткань под действием способности в смеси со злобой. Послышался удар, знаменующий столкновение живого скелета с паркетом. И ведь совсем не тихо. Не хотелось громить аккуратную квартиру — ему потом возвращаться сюда. Но раз уж Акутагава начал, принесёт ущерб в свою и его мирную жизнь. Моментально вскакивая, он толкнул возмущенного любимца на спину, точно меняя их положение, надавил стопой в центр груди. На длинное жабо, на застёжку от пальто. Портовый пёс нежно положил ладонь ему на икру, слегка царапая ухоженными ногтями. — хочешь, оторву её? Ацуши перевёл ногу под рёбра и надавил чуть ли не всем весом, освобождая дряблые лёгкие от плена последних капель воздуха. Почему же все так и норовили присвоить себе его части тела. Не убрав лодыжку с поверхности, он ослабил давление, сделав это назря себе. Акутагава откашлялся, улыбаясь, открывая ему своё прекрасное лицо. Лёгкое движение губ, совсем не прикрывающее ярости. Тигр ненавидел его лицо. Всю умиротворённость, что у него не получалось изобразить в напряжённых чертах, ужасно бледную кожу. Настолько привлекательное лицо, что он плыл под властью самого главного: огромных серых глаз. Лишь в хорошей драке веки поднимались совсем высоко, сверкая ресницами. Бой с тигром всегда стоил внимания. И даже сейчас он открыл ему всю красоту белоснежных белков, в миг отправляя очередную ленту в бой. В секунду одарил он противника кошмарным взглядом и ударил по лицу, собирая силу на конце ростка, ударив словно кулаком. Не принял он схожего способа унижения. Тигр убрал ногу, получая болезненную атаку по левой части лица. — даже на чай меня не пригласил.– пошатнулся он, задирая голову к потолку. С носа вот-вот потечёт, а крошечные раны на левой щеке тут же зазудили. — оставь все нежности своим милым леди.– вновь противник был на ногах, поленился и сам вставать, способность охватила его бока и, точно подставкой для куклы, держала его. Неужто ему послышалось. Он даже прямо поставил голову, чувствуя как течёт по верхней губе. — да что ты? Акутагава хищным взглядом покосился на него. — они все смотрят на тебя. — именно поэтому ты подложил мне змею под нос? — прямо на твой любимый стол.. Безвкусная стеклянная полка на металлических ножках прямо в центре гостиной. Уродство — специально, чтобы попалось на глаза. В его импульсивных решениях точно виноват кофе. Последняя на момент кружка была наполовину пуста, Ацуши прямо чувствовал, как несёт от собеседника этим ядом. Он уродовал свой и так полудохлый внутренний мир. Тигр всегда заходил без стука, но в один момент им побрезгует и дряблое сердце. Изношенные болезнью лёгкие, почему-то ещё державшиеся в строю, сотню раз оперируемые внутренние органы было не видно. Из всех шрамов только один, что нечасто бросается в глаза. Всем, кроме знающего тигра нет дела. Скрываемый воротником по центру почти во всю шею. Если бы не он, сейчас этого скандала и не было. Он всё ещё приходил в себя, когда его склонили к стене лицом и вмазали в белоснежные обои. Свежая кровь растеклась тёмной кляксой как по стене, так и по щеке. Этой ране он бы дал половину минуты. Руку вдавил в стену, чтобы больше не одарить поверх грубым поцелуем. Расёмон не мог лечить раны, его хозяин этим пользовался. Сегодня Ацуши не рискнул бы перегнуть с побоями. Зато он схватился за одну из длинных прядей его чёрных волос с белой кисточкой на конце и сильно потянул ближе к себе. И так они держали друг друга за волосы. — белые обои. Тихий смешок прямо в лицо. — верно. — идиот? — ладонь он переместил на затылок и совсем недолго подержал. В мягкие волосы вцепились его сухие пальцы, а затем придавил голову к стене. Хотелось бы увидеть отпечаток псевдоискусства на его белом, как холст, лице. Плащ. Он должен схватиться за плащ. Из воротника поползли полосы к запястью давившей руки. Достаточно потерев щёку о пятно, он резво перевёл руку на ворот. Терпя пронзающую иглу отшвырнул скелет подальше от себя так, что он улетел спиной в другую стену. — чего ты хочешь от меня? — это за твою невежливость. Раз не в детстве, так и на работе не выучился? Он откашлялся в руку, кулаком стирая с щеки каплю чужой крови. — ты и не заслуживаешь должного отношения от меня. Нескончаемого восхищения, некоторого уважения он был достоин, но пусть не злоупотребляет требованиями и выводящей до блевоты речью. Точно не после сражений, за числом которых никто давно и не следил. Пусть всегда, как сейчас, будет прикрывать рот, из которого доносятся отвратительные слова: море лести и обещаний растерзать. Чёрт взялся ладонью за воротник, лицо его растеклось в завораживающем ужасе. Гордый взгляд, поджатые губы, он всем видом говорил: ты пожалеешь. — просто прими подарок. — закрой рот. В голове поднялась другая причина волнения: мирный вечер, закатное солнце за шторами и ни слова больше. Без разговоров с неприятным владельцем ночлега. Эта гордость позволила ему говорить с уставшим тигром в таком тоне. — ты такой вежливый, что мне и не придраться.– он сделал пару медленных шагов к гостю. Тигр быстро задышал в предвкушении: как он бьёт мерзавца по спине, по бокам, ломая рёбра, мажет об углы всех стен в этом притоне, уродуя прекрасное лицо. Интересный собеседник с завораживающей наружностью и отвратительным внутренним миром. Или у него были причины? Причины были и у Ацуши, плеснувшего в него ядом из когда-то белой кружки. Как и хотел: остывший кофе весь попал на изумительное выражение лица, запечатляя резкие дёрганья век. Дополнительно он ещё и кинул в него кружку, меткий удар не пришелся по голове — умелый противник хоть на это среагировал. Керамика разлетелась по полу. Акутагава стоял смирно, и не зная, чем ответить. Веки предательски выпускали завораживающую силу больших глаз, стреляющих так метко, испепеляющих в секунду. С волос капало на пальто, с щёк стекала злоба на рубашку. Он ничего не сказал, когда с помощью способности собирал осколки, выискивая самый крупный, тот, что был достоин. Тигр следил за его движениями, за тем, как тонкие пальцы с аккуратными ногтями, со слегка потрескавшейся кожей от сухости, выжимают жидкость с белых кисточек на осколок, что когда-то был дном посудины. За тем, как нога с местами порванной штаниной грубо толкает замученный столик с центра к стене, полностью освобождая пространство, неясно для чего. Или это был приступ вредности, обычная прихоть и перестановка. Словно кубок с вином держал он осколок, наполненный грязной жидкостью. И ступал ближе. Под грозной тенью Ацуши отступал дальше, сталкиваясь с подоконником. Белый с разводами, прекрасно сочетающийся со стенами, с потолком, паркет скользил по стопам, тигр свалился на пол, как раз наруку надвигающейся точно фарфоровой кукле, катастрофе. Круглое сердитое личико, губки бантиком, до чего нелепа была его грозность. Он чуть не засмеялся вслух. Хотя лицо это было совсем худым, а губы тоньше нити. Крошечная речка из носа по губе, тупой взгляд на опасность. Костлявые пальцы схватили за челюсть, раскрывая звериную пасть. Он ненавидел кофе, что пила его любовь. Ужасно крепкий, с последующим привкусом сожаления. Прямо сейчас смоченный с грязных пыльных волос, как в миске поданный в керамической посуде со сколами. Не вовремя среагировал, пытаясь отпихнуть обе руки от своего лица. Мерзкой вязкостью отрава текла по горлу, парниша захрипел, царапая запястье, твёрдо державшее его за щёки. Вишенкой на торте, пенкой на напитке стала его не менее уродская кровь с носа. Окончательно пришедшая в негодность кружка была бесцеремонно брошена на пол. Последними крупицами она отдала честь, прослужила и, казалось бы, негодной. Ацуши извернулся к полу, откашливаясь. Взялся за горло и скорчился над плинтусом, прочищая желудок без воли и особого усердия. Гадость ещё не скоро покинет его легкоадаптируемый разум. Из последних сил выкашливая всю обиду, он ощущал на себе взгляд, полный убийственного отвращения. Подложил змею и объедается своим творением. Тигр не был намерен за собой убирать. Краем глаза он зацепился за ненавистную коробку, подавляя желание схватить её и швырнуть в окно, нависающее над головой за подоконником, отвернулся. — уже всё? — виновник уродства на чистом полу подал голос. — ты больной на всю голову. Акутагава грозно улыбнулся, наслаждаясь тем, как парниша корчится от раздражения в горле, но ничем больше того не вырвало. Ненависть к своей любви поступила ещё более отвратительным фонтаном; пропуская дрожь в ногах, тигр выпрямился и сплюнул на пол, рукой вытер лицо и со свежими красными каплями тоже тряхнул ей, попав на обои и на стеклянную дверцу книжного стеллажа. — за моё отсутствие ты совсем позабыл о манерах.– рукавом юноша стёр остатки кофейной жидкости с лица, а затем сухо откашлялся, как крыло расправляя ладонь по всему лицу. Безумно красивая рука с суховатой кожей, что трескалась до крови на костяшках. Несколько ранок прекрасно выглядели на белоснежной поверхности. Неужто любил он всем являть свои крошечные уродства, закрывая полураскрытой ладонью чуть ли не всё лицо в любую удобную минуту кашля. Ацуши вскочил к нему, цепляясь за ковёр, чтобы не соскользить в самый нужный момент. Очень сладко проявлялось голое удивление в дёрганье век и боевой стойке. Тигр прижал весом чужое больное тело к полу, пока тот несдержанно хрипел лёгкими, чуть ли не задыхаясь в край. Бились бы так они некоторое время назад, всё было бы жёстче, болезненнее. Или им мешало осознание городской суеты. Красивые пальцы цеплялись за гладкий паркет; принимая хлопки по спине, способностью он побрезговал, ведь и парниша сейчас действовал сам. За воротник рубашки тот усадил противника на пол, вдавливая ткань в горло, ставя ноги по бокам от его тонких стоп. Эдакая ловушка. Тигр схватился за его левую руку и стал поглаживать до совершенства красивый указательный палец. Не чувствовал он напряжения в касающихся его плечах, лопаток, и дело было не в толстой ткани пальто. Под ним вообще легко озябнуть. Акутагава, видимо, просто был расслаблен и ничего не ожидал. — постарайся не кричать.– тигр уложил подбородок ему на плечо, в угоду себе выставил чужой длинный палец, а вторую руку обратил тигриной. — ты не посмеешь.– в миг под весом не своей головы плечо напряглось, подрагивая. Мышца на шее показала себя, красиво отходя из-за уха к ямочке ключиц. Жаль, что она была под властью пуговиц и попсового жабо. Когтями тигра, концентрируя в руках всю силу, он уцепился за выступающий ровный ноготь. Вдавливая зубами мышцу обратно из поля зрения, он дёрнул пластину. В миг рука дёрнулась к чужому лицу, но смысла с действии и не было. Тело напряглось камнем, а из горла не донеслось и хрипа, лишь в глазах читалась ситуация. Ноги в чёрных брюках заскользили по полу в попытках за что-то зацепиться, или просто компактно скрыться, лодыжки вытянулись, а целая рука с силой давила на человеческое бедро, что закрывало его в плену. О способности он будто и забыл. Пока шок не позволял ему понять произошедшее, Ацуши ухватился за второй ноготь, не давая оправиться, вгрызаясь в кожу совсем за ухом. Он чувствовал на языке отвратительную горечь, но продолжал впиваться, пока не почувствовал раздражение и не заслышал полный боли приглушённый стон где-то выше. Всеми инстинктами он понял, что пора спасаться. Он вскочил, роняя тощее тело на пол и как последний вор вбежал в спальню. — я убью тебя, Человек-тигр! — за угрозой послышался больной кашель. На защёлку Ацуши закрыл дверь и стал пялиться на ручку, чуть ли не задыхаясь от предвкушения. Ждал, когда же она будет дёргаться. Не хотел он больше давать отпор, просто, наконец оказавшись в комнате, хотелось, как и задумывалось, лечь спать. Всегда этот чёрт поджидает его в самые неподходящие моменты, вот и сейчас распалил адреналин. В венах плыл конский волос, он больше не мог просто лечь и погрузиться в спокойствие. Упомянутый противник подал звук, кажется, он наконец встал и куда-то пошёл. Уродец направился к окну. И затем подошёл к двери. Ручка задёргалась. — открывай, крыса. — выбивай дверь. — я не буду громить собственную квартиру. Точно, не будет он. По шуршаниям ткани тигр понимал, что Акутагава действует целой правой рукой, а не левой, какой было бы удобнее, по расположению дверной ручки. Может, и зря он это сделал? Всё-таки куда больнее, чем разбить нос, который почему-то не зажил. Лишь когда Ацуши вспомнил о ране, регенерация начала действовать. Взглядом он водил по прелестной деревянной двери, цвета ряженки, водил по тёмной тени и как под током дёрнулся, заметив свой силуэт под рыжим светом. С окна лился романтично-болезненный мандариновый закат. Акутагава ненавидит мандарины. С коридора больше не поступало ни звука. Он уже совсем потерялся в пространстве, как заметил в дверной щели ленту способности, тянущуюся к замочным рычажкам куда-то вовнутрь. Стоит ли что-то предпринимать. Ногой портовый пёс распахнул дверь с громким стуком о стену. Он правда устроил пытку этой завораживающей картинке, кукле из фарфора. Осознание растеклось по сознанию, по груди, перерастая в волнение, ладони чуть задрожали. Он смотрел зверю в глаза твёрдо, одну руку держал кулаком в кармане, а вторую обездвижил в воздухе, пальцы текли красным: средний и указательный. До блевоты грозный, что хотелось унизить, желательно публично. — это уже переходит все границы. — плевал ты на границы, когда раздирал моё тело в клочья. Это правда. Грозный пёс согласно кивнул. Оранжевая затхлость обтекала его лицо, жмурила веки, но чужой силуэт прикрывал большую часть вечерней красоты. Ацуши схватил его за выставленную руку и потащил вглубь комнаты, игнорируя короткий крик. — отпусти. Ты противный. — замолчи! — не обращая внимания на оковы из искрящихся лент, он пихнул противника к окну. Закат был знамением их конфликта, цвета ненавистного цитрусового фрукта. Свет слепил в глаза, из полуприкрытых век Акутагава смотрел на товарища. Нет, тигру яркий оттенок шёл больше. Совсем оборачивая голову на довольное лицо, он поймал тихую усмешку в широко растянувшихся губах. — что скажешь? — ты сияешь. Руки! — пришлось грубо отдёрнуть ладонь на благо бедной неприкрытой коже. Так и отхватил бы запястье в отместку. Но Ацуши уж схватил его за плечи, зарываясь лицом в воротник. — не будешь извиняться? — не заслуживаешь. Всем корпусом он обернулся, высвобождаясь из хватки, что-то раздражённо хрипя. Бездонные глаза наполнялись светом, тигр схватил его за руку, передавая всю вдохновлённость. Новая картинка заставила задержать дыхание. Акутагава совсем широко раскрыл глаза, не укрывая своей истинной красоты, дышал совсем по-другому. До этого он будто бы вообще и не знал о воздухе со своим кашлем. Но что сильнее всего бросилось ударом в разгорячённый разум. — твои зрачки..– тигр шумно выдохнул, не скрывая восхищения. Всю серую радужку поглотила тьма. Слышалось, что от сильной любви зрачки расширялись. Но что бы настолько? Обескураженный, он не сдержался в порыве резко приблизиться к его всё ещё растерянному прекрасному лицу. Напыщенная гордость и не шла в сравнение с живыми эмоциями. Акутагава оттолкнул его. — отойди, тебя вырвало только что! — пихал здоровой рукой грудь. Тигру больше нравилось, когда он молчал, поэтому он метнулся к лицу слишком грубо, ударяясь челюстью, злобно толкая язык. Бесславный пёс сильно цапнул за нижнюю губу, заставляя отстраниться. — ещё бы плюнул мне в пасть. — ты меня любил хоть когда-то? — совсем устало протянул Ацуши, не скрывая тоску в голосе. Ничего нового для него не было в этой фразе, но после сегодняшней потасовки тоскующее сердце протяжно ныло. — всегда безумно. Настолько, что растерзал бы каждый мускул. Тигр переместил обе руки ему на бока, согнув в локтях, сильно сминая ткань пальто, и умоляюще глядел на него снизу вверх. И не получил реакции, помимо снисходительного взгляда. Как будто тот и сам всего этого не хотел, просто медленно, неуважительно хлопал ресницами, как ребенок ладошками на скучном параде. Не выдерживая напряжения, Ацуши стал расстёгивать ненавистный плащ. На ткани был отчётливо виден след от кофе, уже совсем остывшего вне посуды. Пусть только подумает о том, что бы не постирать его, как нормальный человек, ведь попрётся завтра так или опять устроит какие-то модификации способности. Тому, кто вечно держится за прошедшее, не хватает чужих рук на спине и наглого лица под рубашкой. Увлечённого перебиранием рюшек в пальцах, его током дёрнуло от пары быстрых хлопков по голове. Что-то было в том, что бы сначала доводить до кипения, а затем оттачивать лесть языком по чётким рёбрам. Руку задрал выше, проводя по позвонкам. Ничуть не вывела из строя хватка за волосы в попытках оттянуть наглого домушника. Хотел бы он, конечно, видеть озлобленное неповиновением лицо, но предпочёл скрыться в полах широкой рубашки, прижимаясь щекой к тёплому телу, давить пальцами на рёбра, пересчитывая их. Хотя он бы и повыше забрался, да пуговицы стали давить. — Ацуши.– строгий, не совсем твёрдый голос откуда-то выше выбил из мыслей различных. Вот же уродец. Всегда бросался инициалами только, когда хочет добиться желаемого, никакого уважения к ближним. Тем более к парнише, что наконец выбрался из плена рубашки и теперь уткнулся в его воротник с объемным мягким платком. Не дожидаясь, пока тот вновь начнёт речь, тигр переместил руки на самое вызывающее место, а остальным телом отпрянул, наслаждаясь тем, как меняется выражение лица его злейшего противника. В противоречие традициям, тот толкнул лицо напротив, вместо своего, огорождаясь от полного удовлетворения удивлённого выражения всех черт. Ацуши выпрямился, хотел бы он нависнуть грозным облаком, но, не отличаясь высоким ростом, терял серьёзность в образе. Тем не менее, предупреждая колкость и последующий удар, одну руку возложил поверх рубашки, и так, по одному соску он водил напрямую по часовой стрелке, а второй гладил через ткань. — не даёшь клятв, а так действуешь. Я бы вообще сравнил тебя с Дездемоной Шекспира. — да? И о чём книга? — языком он водил по ткани, с обеих сторон давя пальцами, следил за сдержанной речью, за медленным движением челюсти. — о бесконечно изменяющей своему мужу женщине, притом клянувшейся ему в вечной любви. — и кого ты надурить пытаешься? — его аж переклинуло от неприязни, так он и сильно цапнул за отчётливый бугорок, перекатывая меж клыков. — неужто ты читал такие книги.– голос совсем тихий. — ревность заела.– его мерзливая ноша никогда не примет мнения помимо своего, неожиданно тигр решил продолжить его манипуляционную шарманку, — тоже однажды убьёшь меня в мирном сне? — отнюдь, ты будешь в сознании, как я всегда и мечтал. А потом пойду за тобой. — такого счастья мне на том свете не надо. После грубого ответа бедный Отелло нечеловечески подавился на выдохе, но парниша не прекратил рознящиеся движения своих неумелых рук. На самом деле, Ацуши ненавидел, когда он говорил о литературе. Не то что бы и сам читать любил, но хотел тягаться с вредным чтецом в его руках. Читал, и не ради себя. Он не любил слушать перед сном тяжёлую классику, но ведь потом грубый сожитель всё спрашивал и терзал за неправильный ответ. Каждый раз, когда он что-то говорит, происходят плохие вещи. Но теперь за плохое отношение он будет сжимать ему больную руку на зло морали. Было бы здорово занести ему заразу за всё плохое. Хотя он и сам неплохо справляется с отравлением своего организма: как только полный раздумий юноша поднял голову, заглядывая в лицо любимого, в нос ударил резкий аромат кофе — яд питал шею, проходя по горлу, волосы, переходя в мозг, вот поэтому он так разговаривал. Ацуши поспешил занять осквернённую кожу новым волнением. Подтолкнул его и отчётливый след за ухом, оставленный в прекрасный момент, когда он отвлекал товарища от пытки. Значит нужно больше хоть чего-то красивого уродливой личности. Прекрасную кожу очень хорошо дополняли красные следы зубов и сиреневые гематомы. Принимая в сердце ненавистную терпкость, он желал услышать что-то помимо злостных замечаний. Кофе на языке во всём виноват. Ему хватило бы и ровного дыхания, а не раздражённого кашля и сдержанности. Он не желал слушать слащавые речи, но был бы рад ответам на лёгкие касания. Но Акутагава молчал, когда не нужно. Шрам приятно скользил по языку, а дополнительная кожа на руках питалась ненавистью. Чёрная перчатка без пальцев водила больно, само ощущение неживой кожи должно быть неприятным. Между твёрдой тканью, что пленяла лишь первые фаланги, он сжимал чужую кожу, что тоже стала чуть твёрже. Он заставит его кричать. Из окна многоэтажки их никто не видит, хотя было бы здорово, если б кто-нибудь выше этажом заметил дрожащие плечи одного из самых разыскиваемых преступников города. Горячее чувство от грез об унижении этого человека, что на самом деле не заслуживает всех красот своего дома, поглотило голову. И стоял он спиной к небу, к садящемуся солнцу. Под рыжим сиянием его лицо выглядело куда живее, жаль, он воротил нос. Но грозно шипел, схватившись одной рукой за чужой локоть, а голову наклонил в попытке освободиться от ненужного влияния зубов. — так достаточно больно. Заканчивай. Достаточно? — дурак.– куда болезненнее тигр уцепился за кадык, выворачивая и мешающую руку. Человек в его хватке беззвучно вскрикнул, Ацуши слышал, как открывалась его пасть, но затем в бой пошла его тень: плащ был чёрным пятном на картине, складки сливались, ленты не выделялись цветом. — не хочу. Отойди. И он отошёл, не делая ничего напоследок. Встал ближе к двери и взглянул из-за спины на темный силуэт. Акутагава был под властью тени, но и без способности тигра можно было заметить лёгкий румянец на злобном лице, разводы кофе на воротнике и ещё небольшой мокрый след на рубашке, в который наблюдающий, кажется, вложил всю душу. Он подошёл ближе к гостю, всё ещё прикрываемый тенью. Ацуши не смотрел на него, не имел ничего в груди помимо большого сердца, а оно билось ровно, что странно после всего, что произошло за недавнее время. Ощутив ладонь в волосах, никак не среагировал. А что ему говорить. Может, вредная персона, держащая заслуженную рану в кармане, не хотела стоять у окна? Или наоборот, желала напрямую видеть солнце? — доставай аптечку. — в тумбочке на нижней полке. Белая коробка. Приказной тон вернул в реальность и сильно ударил по голове, по слишком большому для тела сердцу. И ведь приказчику не нужно наклоняться, сделать и пары шагов, дабы себе помочь. — тяжко? Да ты бесполезнее меня.– разум цеплялся за больную фразу откуда-то из глубин памяти. Тогда у них были совсем другие отношения. — уволь. Это ведь выражение твоей агрессии.– самым глупым решением сейчас было бы достать раненую руку, чего он и не сделал. Хотя глаза так и сияли невыполненным действием. — это уж горе от ума.— прорычал парниша и заглянул в самую глубь его идиотского строгого взгляда, делая намек совсем не на свои слова. — а кому, кроме тебя, меня судить? — а судьи кто? Уж только ты всё бьёшься.– под громом серости он присел на корточки у маленькой тумбы у изголовья кровати и достал оттуда внушительных размеров коробку, отличающуюся скудным содержанием. — ты. Ты назначил себя судьёй, Оборотень. — подсудимый, сядьте. Коробка громко хлопнула от удара о деревянную поверхность, когда она опустела пользой без нужный вещей. Крошечный моток марли, перекись и ещё что-то, на чём Ацуши не акцентировал внимание, дабы не вызвать заинтересованность. Что же осталось внутри. Скорее всего, так гремела пыль и пара пустых склянок. — может хоть руки помоешь. — ты и так своими когтями уже мне что-то занёс. Горе от идиотизма? Нехотя Ацуши принял чужую ладонь в свою, поливая раны шипящей жидкостью и сразу заматывая их тонким слоем бинта. Не хотел он беспокоиться о благополучии мерзавца, который довёл его до всего этого. Полный доброты он никогда бы не загнал себя в такие отношения, не получил бы столько эгоистичных мыслей. Хрупкую, одновременно крепкую ладонь он держал меж своих, словно успокаивая боль и пульсацию. Хоть и одолевало желание потянуть за третий ноготь, вызывая в себе бурю мерзотных эмоций. И в своей, и в груди человека напротив. Сколько всего пережито, а тяга к приченению друг другу тяжкого вреда никуда не делась, хотя портовый пёс практиковал это куда чаще. Сколько раз он мог лишить планету такого прекрасного детектива, отличного в бою, такого.. рознящегося в своих мыслях. Он отстранился, бросая чужую ладонь и взглянул на уходящее солнце, что так манило к себе. Ему бы он отдал своё благородное тело, утопая в свете, сейчас даже не задвинул бы шторы. Акутагава в миг поднялся на обе ноги и стал пялиться туда же. Только не разделял он совсем мечты утонуть в рыжем свете. По ничего не выражающему взгляду к такой прекрасной вещи было всё сразу ясно. Это всё из-за мандаринов? От такой прекрасной сладости, иногда с неприятными косточками, от яркой кожуры в сетчатых сумках за пазухой. Их дарят со всей любовью, благодарностью. хоть на ходу сыпь всем радость момента. Яркая оболочка, совсем не похожа на то, каким был этот кровопийца. Любил лишь строгое, синее. А синевы не хватало ему больше на запястьях. Сразу стало ясно, что стоит подарить ему на праздник. — прекрасный закат сегодня. — то ли чаю пойти выпить, то ли повеситься? До боли раздражает его важность. Кулаки сжались. Ещё что-то собирался сказать, но Ацуши толкнул его обратно на матрас, падая вместе с ним. Лишь один способ есть его заткнуть. С плеч он стаскивал ужаснейший плащ, который, к сожалению тигра, ужасно шел его напарнику. Это ещё сильнее раздражало его, вновь цепляющего противника в поцелуй. Не отлипая от тонких губ, он стягивал чёрную ткань, лишая защищённости. В этот раз юноша не стал уклоняться от тигра и мешать его работе, только грозно свёл брови и временами кусался. Ацуши отлип с хрипом, ужасно довольный, высвобождая противника от оков. — ненавижу.– едва выдерживающий крепкий голос, он звучал прекрасно. Со злым красным лицом он выглядел великолепно. — это твоё второе имя? Очень неприятно познакомиться.– плащ он отбросил куда-то на пол, чтобы не мазолить глаза. И поспешил обратно занять противника полезным делом, вместо гордых речей. Обе руки он возложил по острые плечи и вернулся к тонким белым губам, терпя горечь. Сейчас настрой Акутагавы был куда добротнее, он отвечал на каждые движения и заставил тигра содрогнуться, как осенний лист, пихнув руки ему в задние карманы брюк. Убийственное ненадёжное чувство поглотило разум. Полны счастья были его карманы, тёплые, как разгорячённое тигриное лицо. Это было последней каплей, Ацуши отстранился, толкая тело ближе к дальнему краю, навстречу мандариновому свету, грубым движением стягивая с острых косточек брюки, которые потом ему ещё и нужно будет зашить.. Портовый пёс схватил за руки и злобно прорычал его имя, тут же пал обратно на покрывало. Выбивая воздух из иссохших лёгких, тигр вдавливал его затылок в матрас, кусая губу чуть не до крови. Потянув чёрную резинку с выпирающей кости, он понимал, какой же безвкусицей были все эти образы: хлам из ткани одного цвета, пара аккуратных рубашечек и, видимо, не более того. Разная одежда, подчёркивающая любые его черты, но тонущая в чёрной дыре. Одной рубашки на старый мотив с кучей рюшек и шейным платком хватало, чтобы прикрыть практически нагое тело. Носки, тоже чёрные, на мертвенно бледной коже смотрелись смехотворно. Свет шёл выше, скоро будет совсем темно, но пока солнце обливало куклу на покрывале и слепило тигру глаза. Но он готов был терпеть ради такого сочного зрелища. Прижимая чёрно-белые прядки к обеим щекам, он мокро целовал все острые черты лица, в попытках хоть как-то перекрыть ощущение липкой отравы. Кажется, такое внимание его противнику не пришлось по душе. Да что вообще ему нравилось. Ацуши задрал рубашку до подбородка, с удовольствием ловя полный неловкой ярости взгляд. Уже открыто он водил всеми пальцами по костям, высчитывая каждое ребро, давя на грудину, и никак не мог не насладиться жалостливо сдвинутыми бровями, рукой, прикрывающей половину лица. Жёсткой брючной тканью он тёрся о мягкую кожу, поджимая всем весом чужие ноги, тонкие, но крепкие, мускулистые, если мог так выразиться. Решил он больше не тянуть, слез с мягких ног товарища, тоскливо прощаясь с любимыми перчатками и хватая единственную неопустевшую бутыль из коробки, которую специально достал заранее. Акутагава переводил дыхание, совсем не моргая, смотрел на хмурого юношу, хлопающего крышкой. Он пнул его лодыжкой, возвращая в реальность, и уж было присел, но парниша совсем слабым толчком ладони уговорил лечь обратно. Всё же, приставая на локтях, он с терпением глядел на то, как нежно этот похититель дамских сердец раздвигал его ноги, словно то были мосты. Настолько значимые. Полы рубашки упали чуть ниже, но всё равно открывали подтянутый, или больше впалый живот, куда Ацуши и нацелил взгляд, молча выдавливая из бутыли на пальцы. Не такие уж и чистые, раз уж по недавним речами занёс заразу. По-другому с ним и не умел. Но сперва он метнулся к острому колену, которое точно могло бы прорезать его кожу, оставляя под чашечкой мягкий поцелуй, наблюдая, как меняется товарищ в лице. Решил тогда поспешить, дорожкой водя по внутренней стороне бедра, сильно сжимая рукой кожу с другой стороны. Да, гематомы хорошо смотрелись на белом. Нетронутая нога легко потрясывалась, поэтому, дабы придержать всё и сразу, не успев и озадачиться, парниша к одной ноге приложился зубами, вторую с силой держал в руке, пальцы свободной ладони без приветствия использовал на благо их шаткого союза. Правда, на горе его ожиданиям, прекрасные ноги сильнее пошатнулись, а откуда-то сверху наконец что-то донеслось. Тогда он стал целовать намеченный живот, которого толком и не было, толкая палец глубже. Уже потрясённый ожиданием, он чуть не закричал, заслышав протяжное мычание, приглушённое сухими костяшками пальцев. Чтобы сорвало крышу, ему хватило короткого взгляда на злостного юношу, сдержанно корчащегося под хваткой его крепких рук. Из-под здоровой кисти всё равно выбивались пара черт, в том числе и те, что легко были покрыты краснотой, и тоненькие, жалостливо слившиеся друг с другом бровки. А раненая рука, видимо, ещё не скоро будет в действии. Он держался, мягко вёл линию языком по плоскому животу, неясно выкручивал все фаланги, даже не зная, что планирует интересного провернуть дальше. Ацуши благоговел пред противником при каждом вздохе, доносящемся до его ушей. Совсем несдержанно он добавил второй палец, выпрямляясь в спине и цепляясь зубами за шею, совсем рядом с красным следом, имеющим начало ещё из прихожей. Корректируя тоненький всхлип, он завел вторую руку за поставленную, видимо, специально для него, спину, ловя всё тощее тело. Пробитый дрожью юноша в его руках с силой схватился за галстук с цветной заколкой и притянул к себе, вовлекая в совсем не нежный, как хотелось бы, поцелуй. Приняв пару невнятных движений, тигр не удержался, чтобы не разглядеть подробнее лицо противника: когда молча изнывал от тоски, он был куда притягательнее. Как кот он с неясной силой цапнул его за челюстную кость, мокро водя язык по совсем гладкому уголку под ухом, с тем же сравнением водил ногтем по мягкой ляжке, в конце концов подхватив ногу за колено и возведя её ближе к грудной поверхности. В голове с приятной пульсацией проходились все сегодняшние слова уродца, мягко скулящего в свою ладонь. Хотя он имел прекрасную внешность, именно такую, какую Ацуши выбрал бы видеть в предсмертном замутнении. Красивая, очень приятная рубашка в сочетании с острыми чертами, бархатный и строгий голос. Он ужасно разозлился, осознав свою тягу к грязной речи из тонких губ, к воздыханиям из гнилых лёгких. Да и сердце тоже было чёрствое. Всё таки, уродец, но не снаружи. Пара вредных высказываний вспыхнули в памяти, он отстранился, тая от своих же томительных идей, до которых в обычной жизни никогда бы не дошёл. — Акутагава.– произнес он, чтобы получить хоть какой-то ответ вслух, любимую речь из белых губ. — а?..– совсем отстранённо, но почти мгновенно он отозвался. Тигр схватил его за щёки, держа на них по одному пальцу с обеих сторон. Его жуткий человек, отличающийся, как и все преступники, замечательной реакцией, сейчас лишь хлопал ресницами. — да ты больной! — он закашлялся, прикрывая обеими руками лицо и кричал так злобно.– тебе и места нет среди..– последняя ярость затонула в мокром кашле и жалостливом протяжном вздохе, что ещё сильнее распалял пламя терзающей груди, когда парниша особенно резво извил кисть, которая, в отличие от второй, всё время была в деле. Ацуши вымораживали его ладони, прикрывающие из раза в раз прекрасные черты лица. Он вынужден был прервать ласку, обеими руками переворачивая юношу на живот. Тот взволнованно уже вскочил и заворожился от вида спущенных подтяжек, как тигр толкнул его грудью на покрывало, заводя в одну линию обе тонкие руки, сгибая в локтях. Ужасно длинный ремень с пояса заскользил по рубашечной ткани, по мягкой коже, соединяя не только запястья, но и обе части, идущие до локтей. — да что ты себе позволяешь.– уже хрипел он, склоняясь над краем матраса, пока его любийца совсем неумело завязывал лентой ремень, затем спихивая куда-то за пределы райской территории свои брюки. Если бы не хотел, он точно мог направить способность против неуместных действий. Может, просто хотел поорать. Ацуши перевернул его обратно на спину, сразу вгрызаясь в кадык и вводя меж напряжённых ног три пальца. Задрав рубашку, дорожкой из едва разборчивых поцелуев он добрался до красного соска, что до этого, напротив окна, он не трогал зубами, и втянул губами, чувствуя подбородком высоко тянущуюся грудь. Как он и хотел, этот юноша уже искал, за что зацепиться, ещё и грубо двинул перекрытые бинтами пальцы, тигр это знал и поспешил больше его не мучать. Зато сам чуть не растаял под открывшейся пред ним картиной: бьющийся в лёгких подрагиваниях, с парой следов зубов где-то вверху, с болезненно покрасневшим лицом, мокрыми глазами и с чужой слюной, стекающей по щеке, он так завораживал взгляд, что Ацуши готов был в ту же секунду погибнуть в последнем сердечном ударе. Он правда плюнул ему в пасть. Как и просил, в принципе. От хищного взгляда глаз с совсем тоненькой полосой серого цвета поверх огромных зрачков, хотелось раствориться в сладком экстазе. Его собственный юноша, по памяти, питал взаимную симпатию к его ногам. В самом деле, сейчас они были открыты, хотя обычно поглощены тигриной способностью или дешёвой тканью. Он сел на его крепкую ногу, вторую заводя себе на плечо, очень мягко обнимая, хотя хотел грызть. Он всё ещё тянул с самым желанным, наслаждаясь изголодавшимися подрагиваниями колена, а затем поцеловал его же. — просто войди в меня уже.– промычал под ним его злейший враг. Без возможности и подвигать руками он будто совсем ослаб. Неужто лишь при противнике забывал о сверхсекретном даре. — попроси лучше! Где твои манеры? В миг прекрасное лицо приняло злое выражение, он и не спешил продолжить речь. Но Ацуши так нравилось смотреть, как сдаётся под его никчёмной властью этот пёс. — тебе ведь нравится то, — начал прерывисто, едва сам не тая от хрипоты голоса, — как я сжимаю твою ногу? А ты так сделать не можешь..– продолжал плеваться колкостью, принимая и то, что в самом деле озвучивал чужие мысли, сжимая бедро одной рукой, а второй хватаясь за другое, на котором сидел. — п..пожалуйста.– совсем жалостливо, как в последний раз и громко, нетерпеливо. Парниша двинулся резко, вылавливая короткий сладкий крик, жалостливо приглушённый хрипотцой. Противник совсем не привык умолять, с детства лез в бой сам, а конкретно ему нравилось играться с его нераскрытыми качествами, подстраивать под себя, насколько умел. В этом они были так схожи. От ужаса и неприязни язык присох к нёбу. Весом Ацуши вдавливал неподвижную ногу в диван, телом толкаясь к чёрствому сердцу. Под светом уходящего солнца они корректировали свои ужасы. Но так было куда приятнее, чем в пыли на складе в очередном бою. Наигранно важный, в его руках мафиози сдавался принципам, а он вышел уже за пределы матраса, но лишь головой. Лицом навстречу испепеляющей искре сладкого оранжевого цвета. Острый подбородок сверкал вместе с кадыком, пара красных следов были приятно открыты. Не заслуживал он таких красот, хотелось лишь уродствовать сиреневыми пятнами, которые, как казалось, не шли никому. Резкие, не растекались обычным синяком. От таких эротичных представлений парниша, казалось, оставался совсем без лёгких; слабой горечью что-то отдавалось на нёбе. Худую или даже костлявую ногу на плече он уже открыто царапал, сильно давил пальцами. Позже там будут хрохотные синяки, такие роскошные на совсем белой коже. Колено стал давить ближе к туловищу, заприметив легко вздымающуюся грудь с животом. Настолько же этот пёс был худощавым, что Ацуши буквально видел свои движения на коже. Он надавил ладонью, которой изначально держался за нетронутую когтями ногу, ему на живот, толкая палец в ямочку, знаменующую начало жизни. С громким вскриком Акутагава вскочил, совсем сомкнув веки под бровями, сжимаясь всем телом. Недолго парниша держался, со скулежом уцепился за ногу уже как за спасение для равновесия. Дабы не пытать товарища, стал давить ему меж рёбер, так тот подавился и совсем нечеловечески захрипел. Из хороших побуждений он резво перевернул его на живот, очень нехотя слезая с ноги, стуча меж лопаток, но неожиданно посчитал ситуацию хорошей возможностью добить своего спутника. Наплевав на свой же дискомфорт, он взялся за тонкую талию содрогающегося над краем ложи своего юноши. Лишь бы не упустить такой прекрасный момент, Ацуши выбивал последнюю сухость, туловище давил в матрас, а руки, совсем неумело связанные меж собой ремнём, дополнительно держал своей. — Ацуши! Каким-то образом из всего потока шумного дыхания он различил своё имя, затем приглушённое кашлем, и уже собирался дёрнуть бинт с раненых пальцев, как заметил красные капли на белоснежной рубашке чуть выше локтей. Тело передёрнуло от осознания, что льётся из его незажившей раны. Это ещё сильнее разозлило, не стал он в панике прикрывать лицо, пытаться опять сконцентрироваться на регенерации, больше ему было не до этого. Нравилось это его дрожащему товарищу или нет, он вкладывал в толчки всю свою злость. Воскрешая недавние мысли, он приблизился к шее, кусая прямо над седьмым позвонком, с намерением оставить мерзотных синих следов, отдающих затем болью. Вряд-ли его противник и вспомнит о них, да и за огромным воротником никто не увидит, какая жалость. Имя громко и больно отдавалось в сознании, от неприязни он терялся и даже не знал, что такого ещё сотворить. Галстук словно приобрёл вес, дышать стало тяжко, а осознание того, что противник уже прекратил восклицания, добавляло накала. Уже без сил он утонул в отчаяном всхлипе, склоняясь над тощим телом. Оба в белых рубашках, они лежали на смятом покрывале, не зная, как заполнить окружающую тишину. Так раздражало молчание собеседника, но приятно было сталкиваться взглядами. Придя в себя, Ацуши поспешил избавить лежащего рядом от оков в виде своего ремня, после с жадностью смотря на следы от пережимающей ткани. Противник его, видно, через силу присел и стал глядеть на руки, пытаясь размять их. Бинт уже свисал с кисти и вовсе свалился на покрывало. Каким-то слишком элегантным движением он скинул уже ненужный мусор на пол. Озадаченность мягко выражалась на красном лице, пока он сгибал и разгибал все пальцы разом. — ты что, кончил в меня? — высвобождая из сознания такой бессмысленный вопрос, он наконец раздвинул челюсти, заприметив, как стекает по бедру. — и не раз. Хочешь снова? — неприкрытая насмешка в голосе отдалась хрипом. — убью.– его хмурость была меж ними притчей во языцех. Акутагава как-то невнятно придвинулся, потянувшись к чужому лицу, сам выхватывая мягкое прикосновение. И так противоречиво их нежные поцелуи выглядели каждый раз после того, как они бились в попытках покончить с убожеством друг друга. Конкретнее со всем существом. — болят? — отстранившись, Ацуши мягко взял тонкое запястье и большим пальцем провёл по самому крупному следу. — болят.– и он тоже вновь взглянул на них, свободную руку кладя поверх. — тебе понравилось хоть? — ещё бы, ты был прекрасен. Спасибо. — спасибо.. Такими комплиментами он никогда не сыпался, даже в постели. Язык горчило. Иссякнув энергией, хотелось свалиться на подушку в неприятных объятиях и смотреть в неприкрытое окно. Ну хотя и спать он не хотел, а дыхание всё ещё было сбивчивым. Чужие подбитые дрожью руки развязывали галстук, мяли ткань под пуговицами в попытках дать больше простора грудной клетке, мягко обнажали гладкие плечи. Ацуши ничего не думал, как-то без волнения смотря на занятого делом противника. После всего лёгкие поцелуи в ключицы отдавались лишь теплом. Осознанно он взялся за голову, за чёрные волосы и подтянул к себе, одаряя поцелуем мокрый лоб. Лицо противника скривилось то ли смешке, то ли в отвращении. А затем вновь он зацепился за губу, здоровыми пальцами обеих рук проводя по плавным ключицам. Поправив воротник, он притянул мальчишку обратно, почуяв отстранённость и стал тыкать, водить пальцем по его мягкому бедру. У него они выглядели куда живее, чем у и так полумёртвого мафиози. Он с затаённым волнением и любовью взглянул в полные жизни цветные глаза, замечая совсем тоненький кошачий зрачок: значит тигр пытался что-то разглядеть? — настолько меня ненавидишь? — настолько, что заставил бы кричать от счастья. Акутагава повалил его навстречу испепеляющему закату, туда, где совсем недавно лежал сам, и напоследок толкнулся в уголок красной губы, оставляя такой же яркий след со своей десны, и умиротворённо лёг на широкую грудь. По подбородку текло красное. Рука, поглаживающая спину, не позволяла восстановить обычное сердцебиение. Или это из-за пяти кружек кофе. Несогласный с последней мыслью, он приподнял голову, чтобы в который раз поглотить кулаком свой кашель. Кровь стряхнул куда-то на покрывало, уже совсем присаживаясь. Без какого-то умысла Ацуши взялся за белую ляжку, проводя пальцем по отчётливому шраму. До смешного вида сидящий поверх мафиози белыми лентами терзал пуговицы, полностью расстёгивая рубашку, и так уже пришедшую в негодность. Уже своими руками, одним спокойным движением он распахнул её, открывая себе прекрасный вид. После чужого взгляда на все мерзкие шрамы, подстреленное сердце парниши неприятно больно вздрогнуло. Но он ничего не сказал, ожидая реакции, смотрел в завлечённые глаза. Он ненавидел всё, что досталось ему из прошлой жизни и завидовал безразличию противника к собственным отметинам. Хотя на его бледном теле они смотрелись великолепно, даже самый огромный на шее. — ух-ты.– флегматично произнес Акутагава, проводя пальцем по самому крупному следу сбоку из трёх.– откуда этот? — из приюта.– поймав вопросительно поднятые брови, поспешил продолжить.– раскалённая кочерга. — все три? — риторически вопрошая, он мягко погладил их всей ладонью, затем перевёл её на большой поближе к сердцу.– а этот? — это, кажется, во время обеда, когда я оплошал и уронил поднос. От плети, на спине ещё несколько. — а остальные? — по грудной клетке и животу была россыпь небольших ранок, заживших много лет назад, ни за один нельзя было зацепиться. — да от детей. — маловато для твоей красочной детской жизни. — это укор? У меня много осталось на других частях тела. Тогда у меня тоже была регенерация, между прочим! Если б не она, знаешь, сколько всего у меня могло остаться от тебя? — в памяти заискрился момент, когда кровь из носа хлестала на рубашку, вновь пришлось направить остатки силы на лечение. — не кричи, я всё понимаю.– руку он обратно возложил на три крупные полоски, видно, лесенкой стекающие с рёбра по боку. Ногтями стал задевать контур прожжённой части, до боли поглаживая кожу большим пальцем, тянул, словно пытался стереть.– знаешь, у меня есть похожие. — да? — он совсем и не знал, что стоит чувствовать от такого внимания. Неприязнь цеплялась с блаженной радостью, рука на острой коленке лежала неподвижно. Акутагава приподнял подол своей рубашки, красиво вплетая пальцы в рюши, обнажая белоснежный бок, и совсем не стеснялся ноготы. На остро выперающей кости похожим образом вверх перетекали несколько широких царапин. Парниша всегда знал о них и о всех остальных, но никогда не придавал значения. — я то не обладаю регенерацией, — выдержав паузу, уколол званием, — тигр. Следы от тигриных когтей, какие-то совсем крошечные для звериного терзания. Он не помнит, как наносил их, но знает, что это из-за него. — я защищался. — правда.– он мягко опустил ткань и приблизился к лицу противника, вдавливая ладони ему в бока.– знаешь, твоей ярости можно позавидовать. После всех этих шрамов. Он так хотел съязвить, запротестовать и вообще уйти из этого грязного места после таких то слов, но не мог и пошевелить руками. Не хотел, чтобы его настроением кто-то управлял, но без предисловий принимал непускающие прочь поцелуи. Руки он в локтях согнул на чужой шее, ответно не выпуская из своего плена. Тогда его человек скользнул за ухо, руки у головы и колено меж напряжённых ног вдавил в покрывало. Совсем беззлобно цеплялся да кожу, словно Ева яблоко, кусал он у волос. — к чему такие нежности? — тигр уже стал отпираться.– тебе ещё мало? Весь трясёшься. — это из-за тебя, знаешь ли. — с чего бы это! Мне достаточно.– пальцами он взялся за его нижнюю челюсть и двинул подальше от себя. — то, как ты смотрел на меня, сидя поверх.. в самом деле, твои речи очень едкие, мне так хотелось потрогать твою ногу, как ты мою. И всего тебя. Мальчишка в миг раскраснелся, продолжая отпихивать от себя гордого мафиози. То, что он с ним делал — это одна ситуация, а в планы его не входило сегодня что-то ещё получать. Да этот скелет как осиновый лист, чего ему там речами разбрасываться? Тем не менее, его товарищ на вид выставил почти опустевшую бутыль смазки, а раненую руку гордо положил на коленку, совсем не такую острую и грациозную, как у него. — ты ведь в состоянии? Ацуши сосчитал языком свои зубы и неуверенно кивнул, даже не вспомнив, когда и ел в последний раз. В ответ на язвительную ухмылку он улыбнулся криво, как каллиграфия. — думаю, я не смогу сделать это хорошо с больными руками.– взгляд был вопросительным и суровым. Сердце упало комом. — ну тогда и не стоит. А сам не хочу, — парниша ещё шире растянул неровную улыбку, всё ещё не принимая своей участи. Речи его товарища не были настолько сладкими, чтобы ему хотелось в них утонуть, лучше просто уйти или прыгнуть солдатиком, распространяя брызги. Противник в миг навис тенью деревянной балки в солнечный день, что отвлекает силуэтом от работы. Своими огромными глазами он же завлекал, одновременно наводя ужас. — то, что ты так ненавидишь, — дыхание, казавшееся ледяным, билось о щёки, — как думаешь, может, мне использовать свою способность? Уверен, ты понравишься моей собачке в таком виде. Этот поехавший говорил про грызущие челюсти на концах лент, напоминающие каких-то зверей. К общему умозаключению они пришли нехотя. Способность. Да от одного упоминания Расёмона кровь стыла в жилах. Легко было одолеть, но столько увечий она наносила из раза в раз. А ещё больнее делалось от яркого понимания того, что она является рычажками для самых глубин тигриной способности. Мысль о том, что и так уставшее тело будет терзаться со всех сторон такой мерзостью ввела в сознание. — с дуба рухнул? Как ты вообще относишься ко мне! — пока не стало поздно запротестовал парниша, уже готовясь нападать. Как бы комично они сейчас смотрелись в очередном бою. Может, было бы здорово продолжить вести реки по белоснежным стенам, покрывая особыми воспоминания не только коридор, но и вообще всю квартиру. Нигде не спрятаться от позора. — это была шутка. Твоё злобное пищание мне так нравится.– из холодных уст доносились лишь те слова, которые ни за что бы не хотелось слышать даже несоображающему разуму. Поскорее бы он замолчал и продолжил просто радовать глаз. Хотя Ацуши и не знал, каким этот человек его раздражал меньше. — мне нравится добивать тебя.– любимые кисти тигра он завел над его головой и стал крепкой держать дрожащей рукой без пары ногтей. — всё, что не убивает меня, делает меня сильней.— тогда, уже совсем хитро сдвинув брови, тигр взглянул в холодный образ, подавляя желание терзать. — отлично, что ты так считаешь.– как то совсем снисходительно, но, не теряя гордой ухмылки, закончила его злейшая милость. Имя без звания на конце, с громким хрипом при обращении, он знал, как правильно подойти к ненавистному товарищу на благо хорошей миссии. Раненой ладонью он усилил хватку, грозя вот-вот сам сломаться, а здоровой радовал осознание, вводя без особой нежности средний палец. Совсем не так, как на левой руке. Вот, почему он так нежничал сперва. Ацуши сжался в отвращении, сильно смял губы и с румяной злостью уставился в мерзкие глаза. Он чувствовал скольжение незащищённых пальцев на одной из кисти и уже представлял, сколько ему придется выслушать по этому поводу. И совершенно не понимал, чем же он заслужил такие привилегии в виде терпеливости к боли. Хотя в самом деле: для вечного счастья образ противника должен быть на кончиках пальцев. — а кому принадлежит твоя последняя фраза? — злейший враг лицом был совсем близко, обжигал дыханием кожу. Ацуши захотелось умереть, лишь бы не отвечать ему. О чём он вообще думал, когда подливал масла в этот всезнающий огонь. — мне не нравится, когда ты говоришь о таком со мной. Зло роскоши, обида на правду, парниша решил не продолжать, заслышав искры у уха. Животная сила без точной цели при любом разговоре атаковала резво. Чужая сверхспособность открывает гору возможностей, она бьёт точно в цель и режет кожу. Почти каждый день, но точно во все встречи. Один вид заставлял ненависть нестись по сосудам к кончикам пальцев, но что бы ещё и в такой близи. Он очень оскорбился недавним замечанием, а ленты, усиливающие хватку под тонкими пальцами, заставляли проникнуться болезненной обидой. Видно, товарищ совсем не выдерживал больной ладонью крепко сразу две кисти. Двигая рукой, треща костяшками над головой, он лукаво улыбался, вылавливая желанную злобу в тонких зрачках, и вновь утопил юношу в горьком поцелуе. Ацуши уже давно впитал в себя остатки кофейной желчи и временами отвлекался на блевотный привкус где-то в горле. И на пятнистый красивый воротничок, и на тёмные капли пота на белоснежном лбу. В красном свету бледность выражалась куда сильнее, слепила глаза хлеще любого солнечного пожара. Противник всё же расцепил руки, оставив болезненное ощущение, способность засверкала, возвращаясь обратно под рубашку. Уже не терзаясь болезненной дрожи в двух пальцах при каждом движении, он мягко возложил руку на чужое плечо, грубым укусом оборвав поцелуй. — а что же тогда тебе нравится? — зубы сияли меж тонких губ, искривлённых слащавой улыбкой, очень похожей на счастливую. Он чуть наклонил голову, словно так взгляд метался глубже. Цветные прядки очень живописно растекались по чужому лицу. — очень я люблю, когда ты молча занимаешься делом.– в его руку он сам толкнулся, свою недавно высвобожденную кисть переводя за чужую спину. Отвечал улыбкой и приподнятыми бровями, пока на деле держался от колкости насчёт красного пятнышка на рубашке. В том же самом месте, что и у него, жаль, правда, без той же разъяренной дыры. На таком видном месте, как будто у него были деньги на постоянную закупку одежды. Акутагава резво двинулся двумя пальцами до последних, кровоточащих от сухости костяшек. Его холодное властвие подчеркивала трескавшаяся на ладонях кожа, красное по белому смотрелось на нём аристократично. Совсем неожиданно он словил неприкрытый возглас противника и даже в удивлении раскрыл глаза. Что ж, ему это определённо нравилось. В основание шеи он ткнулся совсем не так нежно, как до этого целовал. Словно пытался нанести ножевые оплел белоснежной лентой ногу товарища, нездоровой рукой сжимая крепкое плечо. Ацуши держался за мягкую ткань, удивляясь её мраморной пластичности. Хотя ему совсем не понравилась мысль, что он вот-вот наткнётся на пятно своей же крови, как смог, он пихнул руки под рубашку, хватаясь за бок и за лопатку, заставляя злостного товарища выгнуть спину и путёво завести рабочую руку. Когда его юноша чуть отстранился, перекладывая ладонь на внутреннюю сторону чужого бедра, счёв её опорой, тигр всё же не ослабил хватку с его острых косточек. Одной рукой погладил шрам, смысл которого приобрел в голове некоторую власть, а второй бесчестно взялся за мягкую ягодицу, покуда уж мог дотянуться. — знаешь, мы могли бы придумать что-нибудь новое.– мальчишка совсем не понимал, чего он на самом деле хотел. Может, куда сильнее озлобить. — ха, точно. Убери руку.– он толкнулся в сторону, высвобождаясь от хватки, ладонь вытер о чужую кожу, а затем ухватился за галстук возле подушек, мирно лежавший крупным узлом. А затем в руках повис лентой, как смертный приговор. Ацуши словно пробило электричеством, но вида он не подал из гордости, хотя и страх плясал в белках, как во время чумного пира. Он прекрасно понимал, что этот мерзавец планировал сделать. Видимо, лишь поэтому он ни с чем не тянул, а начал так славно и мирно. — чтоб ты знал: я ненавижу боль.– недоверчиво взглянул он в глубь серых глаз под трепещущими от предвкушения длинными ресницами. Вопросительно сдвинутые брови и тупая улыбка делали его слова не таким строгими, как хотелось. — правда? — не заметив сопротивления, склонный к садизму пёс завёл гладкую ленту ему за шею и потянул, словно то был безобидный шарф. Юнец правда ненавидел свои и чужие страдания, как и персона, из раза в раз склоняющая его к этому незабываемому ужасу. С неприязнью он принимал все их схожие черты, но никогда не мог простить повторения: тянущая боль в костях, в голодном желудке, в пробитой посторонними предметами коже. Он никогда не привыкнет к ним, в отличие от такой родной ненавистной боли Расёмона, пронзающего плоть куда шире, чем гвоздь стопу. И самое яркое прямо сейчас, как вчера: рвущая боль в горле от тазика с водой, в котором его временами топили. Твёрдой хваткой держали за волосы, пока малец трепыхался за крошечный глоток воздуха. — с задержкой дыхания у тебя ведь всё должно быть хорошо? — уродец словно читал все мысли в полных ужаса глазах, неровно заводя галстук вторым слоем и завязывая с задней стороны неаккуратный узел. Дышать было можно, но он чуял, что на такой хлипкости дело не завершится. Ловко выслеживающий волнение, юноша с звериной воодушевлённостью оглядывал жертву всех своих прихотей сверху вниз. Ацуши чувствовал, как в гробу переворачивается Маркиз де Сад, когда и его разворачивали на живот к покрывалу и лицом к до боли красному окну. Прямо слышал, как что-то трётся и крышку гроба, волну от тряски деревянной тюрьмы под землёй. А они на самом деле были так схожи в числе событий.. Не выдержав подступающей истерики от своего замечания, он, всё же, громко хохотнул, тотчас получив удар по ляжке. Контур движения выводился незнакомый. Он и не сразу понял, что было не так, пока гордо удерживался от визга: неужто противник совсем ослаб и сейчас придавал себе силы, переплетая в пальцах белую ленту способности? Жалость. Алый кружок за горизонтом больно слепил глаза, лента на шее пока не давила, но оставляла в памятовстве, в реальности, пока его противник ногтем водил по следам плети на спине. Как раз о них шла речь. Двигаться он начал, не убирая руки с крошечных выпуклостей на коже, именуемых шрамами, давя по спине, склонял напряжённые плечи к покрывалу. Ацуши терпел уже бьющееся болью сердце от острых предчувствий, не мог затонуть в сладком чувстве, но всё жал плечи от щекотливых линий по позвоночнику. Противник подхватил его бока и склонился ближе, точно собирался так ласково прошептать что-то на ушко, как мирный ночной любовник. — А-ацуши..– неясно, дразнился он, или просто утопал в экстазе, но от упоминания имени парниша в его руках уже закричал, не выдерживая тревоги под сердцем, сам прижимаясь лицом к матрасу, как вдруг почувствовал холодный ветерок на шее, там, где его не касалась ткань. Кожа едва успела покрыться мурашками, как вдруг узел умело затянулся. От паники он вообще перестал понимать, где находится, поглощённый своим звериным врождённым качеством. Уши навострились, помимо громкойстей и своего едва раздающегося дыхания он уже было заметил шуршание злостных рюшек о свою кожу, как всё мигом заполонил шум искр. Повсюду, из всех щелей, от чего нельзя было спрятаться, как бы сильно он ни давился в матрас. В дополнение узлу Акутагава давил пальцами на шею уже лишь для больного чувства, второй рукой едва водя по бедру, заставляя противника задирать ноги выше. В тазике с водой можно было рвануться за крохотным глотком воздуха. От навалившихся обстоятельств и щекочущей ногу правды тигр совсем растерялся, тонкой струйкой вдыхая воздух, временами вообще забывая о дыхании, пока чужие пальцы не надавили слишком сильно. Горло пересохло и зачесалось, дышать стало больно. Изжавшись, он быстро подбирал, на какие слова ему лучше всего сейчас потратить силы. На глазах проступили разгорячённые обидой слёзы, а товарищ его мягко растёкся по его же спине. — ..галстук.– не сразу из раскрытого рта вылетело слово, кажется, ещё и не полностью озвученное. Но впервые Расёмон послужил спасением, пока разрезал когда-то мирную рабочую ткань. Что ж, ему придётся много чего ещё купить в гардероб. Ацуши громко закашлялся, вдыхая настолько мог глубокие глотки воздуха. Пока он кривился над краем матраса, его злейшая слабость двинулась ближе, зубами цепляясь за выступающий позвонок, как пёс за кость, возобновляя движение. Чуть не тонув в горечи болезненной иронии, парниша отчаянно хрипнул. — как ты.. вообще можешь так со мной. — закройся. Я хочу слышать только твои шумные возгласы. Было бы здорово, если б их крутили по радио в кафе, ты так не думаешь? — мерзавец точно читал все его прежние мысли, собирал и озвученные. Хотя и без единого слова они грызлись, точно уличные животные. Наверное, так здорово было бы сидеть сидеть в людном месте, попивая сильно сладкий кофе и вместе со всеми окружающими слушать желанные крики любимого человека, переплетающихся записью с мирным шелестом листьев, стуком посуды. Мерзко было бы пить кофе. — ты.. ты мерзкий.– много чего он выдерживал после приютских пыток, но уже с давних пор не практиковал такого ужаса. Интересно было бы погибнуть, будучи задушенным в приступе страсти. Хотя его злостная любовь бы не допустила такой жалкой смерти. Публично и больно, перекрывая все пути к заживлению. Но зато немного подавить на кошмары юношества был только рад. — я влюблён в твой сладкий крик. Не сразу парниша понял, что громыхнуло возле его уха, но от осознания пришел в ужас. Бархатный стук двух стенок. Мирно лежавшую неподвижную руку схватила другая, куда более бледная, сухая, держащая в пальцах, не защищённых ногтевой пластиной, серебряное кольцо. Ацуши уже не сопротивлялся, с кошмарными ударами сердца принимая то, как лишь одним движением ломается вся его жизнь. Хотя скорее двумя. Ощутив тяжесть на безымянном пальце, он взялся как ворона за блеск в коробке. Не имея возможности самому закрепить шаткий союз в совершенно жалком действии, он показательно держал второе кольцо большим и указательным пальцем, не видя из-под плена покрывала лица товарища. Безымянный, уже защищённый, палец толкнулся в серебро. Тигр одним хлопком закрыл коробочку, уже принимая свою участь. Чужая рука обхватила костяшки, сплетая их пальцы. — сожми руку.– Акутагава всё ещё находился в нём, но уже не продолжал своих движений, лишь крепко держал руку с бархатной тюрьмой в ней.– и говори, что должен. Громко всхлипнув, парниша ответил. — я..– кашлянул, чтобы вернуть себя в ситуацию и прочистить горло от хрипоты, — обещаю быть твоим. — отныне ты будешь лишь моим.– языком водил медленно, вдавливая слова в уставший разум.— И я. Обещаю себя.– он особенно крепко сжал чужую руку, чуть ли не крича от своего же давления на больные пальцы. И ведь когда хотел, мог заводить стоящие речи. Он приподнял туловище своего юноши и мягко второй рукой стал водить по его животу, пока подбородком давился в основание шеи, дыша в ухо. Отчаянно Ацуши хватался за державшую его тыльную часть ладонь, сжимая пальцы, а второй тянул за чужую длинную прядь цветных волос. С полностью вымотанным выдохом он вновь упёрся лбом в смятое покрывало, кончая в чужую руку, пока слишком сильно тянул сухие волосы. Злостный жнец, теперь уже навсегда его личный проводник, быстро потянулся за парнишей, затем растекаясь на его крепкой, подрагивающейся спине. Шея болела в основном там, где враг давил пальцами, а понемногу Ацуши стали нагнетать мысли о том, что на деле ничего страшного не было в лёгком удушении. Они должны будут повторить, а пока он повернул голову вбок, высматривая умиротворённо лицо своего.. он уже не знал, кем считать этот сгусток злости. Мой мерзавец. Отвратительно звучит. Акутагава открыл глаза, почувствовав щекотание волос и взгляд на себе. С тех пор он не разжимал руку, но теперь, приближаясь к чужому лицу, вновь сильнее сжал. Сухие губы горечью отдавались на языке. Ни печати, ни официальности, но все теперь видят. И ничего примечательного в лёгком украшении, неизвестно, что за ним таится. В комнате было уже темно, когда они лежали головами на подушках, как и должны были. Покрывало нужно было бросить в стирку, пятна крови сильно красили когда-то аккуратную картинку. Лежали они на боках и должны были глядеть друг на друга, но Ацуши не рисковал встречаться взглядом с тем, кто мягко водил по его волосам, а левой рукой с кольцом держался за его же, тоже левую. Не отпускал уродец. Как прекрасно кожа облегала его скелет: рубашка ведь совсем задралась, открывая такие прелестные кости, едва обтянутые кожей, на них парниша и глядел, вылавливая пустым взглядом хоть что-то приятное в нынешнем полотне. Ликовал он и от дрожащих его коленей, стоп — слишком много тот брал на себя. Акутагава был спиной к окну, едва красный свет не тёк по лицу, а жаль. А синевато-красный — цвет грейпфрута. Хотя скорее гематомы. Разливались они на тонком бедре лишь синим цветом, на шее фиолетовым, а насчёт своих он не хотел знать. Он не знал своего отношения к цитрусам, в отличие от своего спутника. Вечная нелюбовь к гладкой фруктовой коже. Глаза были сухие от недавно пролитых слёз обиды. Ацуши заглянул в серую глубь твёрдо, с лёгкой жалостью. — так ты правда имел план? — как то слишком тихо для себя он начал, — вот так застать меня врасплох.. От своей обиды он чуть вновь не закричал. Вновь бы пустился в бой, только мешало отсутствие сил и мотивации. Ему он ни разу не проиграл, но и не победил. Они были.. одинаковыми? От сравнения и излишней расслабленности в воздухе затошнило. — ты на самом деле такой глупый.– Акутагава отвечал спокойно, пока убирал крупную прядку ему за ухо, а руку оставил на щеке, — снимешь — убью. На этот раз точно. Кулак, на котором лежала бледная рука противника, сжался, цепляясь ногтями в кожу. Ощущение недосказанности отдавалось духотой. — думаешь, всё происходящее не является чьим-то планом? — с таким настроем любой момент будет капканом.– Ацуши ослабил хватку и извернул руку, переплетая свои и чужие пальцы. Противник приблизился и обнял его одной рукой. Но не мог парниша больше лежать и угнетаться, присел вместе с хрупким грузом на шее. Он не любил его вбросы в диалог, потому что за ними скрывалось ужасное, болезненное и крайне токсичное, но временами игра в молчанку била куда сильнее. Щёлканье секундной стрелки часов, капля, упавшая в раковину, он словно слышал даже оседание обоев под мокрым. Никто не будет смывать с них кровь. Его противник беззлобно, но выжидающе глядел в цветные глаза. Беззлобие с ним не сочетается ни в каком виде. Парниша переложил свободную руку ему на щёку и мягко поцеловал в губы несколько раз, пока чужая ладонь не свалилась с шеи. Безвольную руку он тоже выпустил из хватки. Что сложного в том, что бы просто снять кольцо. Съехать, дать отпор. Сражаться за честь. Забыть о любви к злобному выражению и ненависти к литературным разговорам. Ацуши свесил ноги с дивана и стал глядеть под них. Виски глухо пульсировали, пол как будто уходил из-под ног, он не доставал до них. Хотя лодыжки стояли твёрдо на благо путёвого роста. Все тронутые шрамы словно разгорелись незажившей раной, все прикосновения отдавались теплом и болью, даже если за ними не крылось негатива. Спутник его сел рядом и направил взгляд в ту же сторону. — из тебя хороший актёр. — почему же? Мне правда понравилось.– Акутагава упёрся кулаками в свои же колени и чуть нагнулся, заглядывая в глубь тигриных глаз. Сердце трепыхнулось, но в секунду вернулось к прежнему темпу. Парниша снял негодную рубашку и безвольным комком бросил к шкафу. Новую он собирался забрать с общажной комнаты завтра, может, что-то докупить. Глупо было бы пытаться замочить красноту и зашить дыру на спине. Своей душевной ране он бы хотел дать поменьше времени. — одолжи мне рубашку на завтра. Глаза злостного пса широко раскрылись. С ненавистным платком этот малец смотрелся бы замечательно. Ацуши устало положил голову ему на колени, руку кладя на одну из чашечек. Лёгкие поглаживания по волосам отдавались напряжённой заботой. Они принадлежат друг другу. А за этим больше ничего. — по чашечке кофе? — не откажусь.