Сердце Урараки

      Ощущение, что она сейчас прокусит губу до крови, оказалось для Урараки спасительной соломинкой. Резкая, пекучая боль и стремительное набухание слизистой – и электрический разряд по нервам, беззвучный крик перепугавшегося тела: «Хватит!» – вот то, что привело девушку в чувство. Сглотнув вязкую, щекочущую горло слюну, молодая героиня зашла в палату.       Ее встретил запах спирта, бинтов и крови. Поздний вечер догорал за окном фиолетово-синим пламенем. По уже начавшему приобретать торжественную, космическую черноту небу плыло несколько полупрозрачных лун: это блики от больничных ламп отражались в стенках стеклопакета. На койках лежали двое. Справа – Урарака дернула взглядом, с замиранием сердца узнав колючую, светло-липовую макушку – Бакуго, подключенный к системе жизнеобеспечения. Его голова казалась такой маленькой. Парень утопал в ортопедической подушке, все еще без сознания, сплошная мешанина штифтов, гипсовых форм, бинтов, прозрачных трубочек. Такой тихий, совсем беззащитный. Лишь пиканье приборов показывало, что он пережил бой...       Слева же, приподнявшись на локте, оказался Мидория. Любимый, родной, милый Деку-кун! Урарака почувствовала, как у нее подгибаются ноги. Сердце взлетело куда-то под самое горло, а затем ухнуло в пятки. «Я должна быть сильной! – приказала себе девушка, чувствуя, что сейчас разрыдается. Ее тошнило от волнения, страха и переливчатых, до холодного пота отчаянных чувств. – Я должна, ради Деку-куна!»       Его геройский костюм, весь изорванный, висел на стуле по другую сторону койки. Мидория, полуобнаженный, перебинтованный, виновато улыбнулся Урараке и поспешил натянуть одеяло до шеи – воспользовался единственной рабочей рукой. Вторая представляла из себя жуткое зрелище: из-под слоев марли торчало с десяток трубок, подсоединенных к белоснежным приборам; сквозь прорехи в бинтах виднелась фиолетовая от лопнувших сосудов, измочаленная кожа. Должно быть, врачи еще не закончили работать над ним, и собирались вернуться. Урарака знала, что сейчас в ней нет ни одной целой косточки... Хорошо, если костяшки не стерты в пыль! «Хоть бы они смогли помочь тебе, спасти руку!!» – Девушка подалась вперед, уже плача, хотя мгновение назад заклинала себя крепиться ради любимого...       – Деку! Деку-ку-у-ун!       Ее сердце безумно колотилось в груди, и она ощущала его, словно цветок, распустивший свои алые лепестки навстречу своему личному солнцу. Своему утру. Своему миру.       Она хотела обнять Мидорию, и только мысль о перебинтованных ребрах любимого удержала ее. Присев на край койки, Урарака протянула руки к его плечам. Сморгнула кипящие в уголках глаз слезы – они покатились по горящим щекам каплями жидкой плазмы – и нежно-нежно, от всего сердца, проворковала:       – Деку-у-у!.. Ты живо-о-ой!..       В зеленых глазищах Мидории сверкнула непереносимая боль.       – У-урарака-сан! Прости... Я... не хотел, чтобы ты... волновалась...       Она его не услышала. Ее мягкие пальцы коснулись влажных от пота, покрытых шрамами плеч парня, и девушка зажмурилась, впитывая простую мысль: он был здесь, с ней, настоящий! Выдержал, пережил, спасся! Вернулся к ней...       – Лежи, пожалуйста, лежи, и не шевели рукой! – Очнувшись от секундного забытья, Урарака все обратилась в ласку. Нежность. Дыхание срывалось с ее губ влажной, горячей волною. Она хотела целовать, жаться, плакать – но вместо этого лишь нащупала вторую, более-менее целую руку любимого. Переплела свои дрожащие пальцы с его, перебинтованными, драгоценными, такими сильными и слабыми одновременно. И выдохнула: – Как ты, как ты?.. Тебе очень больно? Скажи, я не... нигде не?.. Я могу отпустить...       – Все в порядке. Мне... дали болеутоляющее. И позаботились обо всем.       – А как же?.. Как... – Урарака приподнялась, разглядывая изувеченную, опутанную трубками конечность Мидории.       – Все хорошо. Видишь, мазь...       Фиолетовые складки кожи, видневшиеся сквозь прорехи в бинтах, прозрачно блестели, словно заключенные в целительное защитное поле.       – Я скоро поправлюсь, – заверил Урараку Мидория.       Она не ответила, вместо этого вновь зарывшись носом в хлопковое, шуршащее одеяло. Во всем мире теперь было только они вдвоем: она, вся трясущаяся от отступающего адреналина, насквозь мокрая в своем геройском комбинезоне, и он, драгоценный, любимый, единственный! Открыв глаза, девушка приласкала взглядом его веснушки. Его тонкие, мучительно-приподнятые бровки. Края его миленьких, тонких ушей.       – Деку-у-у, не плачь, пожалуйста! – Урарака потянулась к нему губами, еле дыша от обуревающих чувств. – Ты же сам сказал... Теперь все в порядке!       – Прости.       «Ты плачешь, пока я не вижу», – поняла девушка, и закрыла глаза, готовясь поделиться с любимым своим сердцем, вложить его в судорожно вздымающуюся под одеялом грудь юноши, если потребуется. Отдать всю себя, лишь бы на его губах вновь появилась улыбка!       Урарака шепнула:       – Расскажи мне! Расскажи все.       Мидория откинулся на подушку и до побеления сжал губы. Покачал головой.       – Прошу тебя! – выдохнула девушка. – Не держи это в себе. Ну?..       Несчастный помолчал какое-то время. А затем проговорил едва слышно, давясь горечью, слезами:       – Я не смог их спасти. Я... никому не могу помочь. – В его голосе прозвучала нестерпимая мука: – Учитель Айзава был прав с самого начала: я лишь... обуза. Не выдержал даже первой атаки... – Мидория повернулся в сторону окна. Шевельнул левым плечом.       Медицинские приборы предупреждающе пискнули – а Урарака, не боясь больше, ни о чем не думая, приникла губами к ключице юноши, чтобы задержать его, остановить движение, продиктованное его презрением к себе и желанием испытать боль.       – Я не герой. – Слюна лопнула пузырьком в уголке рта Мидории. – И никогда им не был.       Урарака зажмурилась. Вдохнула. И, судорожно шмыгнув носом, подавилась рыданиями. Если бы он полюбил другую. Если бы забрал из Юэй документы. Если бы сказал, что ненавидит ее... Мидория причинил бы ей куда меньше боли, чем сейчас, в этот миг! Перед глазами у девушки стало чернильно-темно, и лишь заигравшие на образовавшемся фоне звезды, похожие на капли крови, не дали Урараке потерять сознания.       Забыв о всех своих мечтах, сомнениях, надеждах и страхах, она прижалась ухом к груди любимого, ослепнув от слез. Преисполненная такой любви и такой жалости, что слова мгновенно нашлись сами:       – Деку-кун, это только страдание!.. Оно закончится, как заканчивается ночь. Это сейчас произнес не ты, ведь я тебя слишком хорошо знаю... Это лишь только боль... и смерть... Ты же видел смерть?..       Он сжал ее плечо перебинтованной ладонью. Урарака знала ответ. Мидория видел смерть сегодня.       – Но я буду рядом с тобой... – Ее губки дрожали так сильно, что девушка не знала, понимает ли ее юноша. – Я с тобой посижу... Столько, сколько потребуется, чтобы прогнать ее! Я буду здесь с тобой... Деку-кун... до рассвета, и дальше!       – Очако!       Она схватилась за край одеяла, оттягивая его до ребер Мидории. Приникла щекой к его мокрой коже. Прилипла каштановыми волосами. И услышала сердце – неровно, отчаянно бьющееся в груди раненого героя. Ее будущего мужа. Счастья всей ее жизни.       – Деку-кун! – Урарака шептала так, что дыхание, струящееся с искусанных, влажных губ, щекотало невидимые волосочки на коже юноши. Отдавалось в его теле, наполняя надеждой и силой. – Вот ты все это сказал, и, наверное, хотел бы, чтобы я... но я не оставлю!.. Потому что это неправда... Ты знаешь, что это не так... И что ты побеждал много раз. Преодолевал себя. Столько раз выбирал жизнь... – Слезы покатились на грудь Мидории, и девушка почувствовала, как тот вздрагивает, как капельки обжигают его. – Помнишь, ты рассказывал мне про свое детство? Как поздно у тебя проявилась причуда... И как ты старался... защищал других детей без нее!       – Я тебе не это расска...       – Тш-ш, тш-ш... Деку-кун, но я знаю!.. Потому что знаю тебя. – Урарака всхлипнула. – Тебя настоящего! А потом... Помнишь, ты спас меня? Спас Тодороки-куна. И Иду-куна! И Коту! И Эри-чан... Деку, я же вижу... как ты проводишь много времени в компании Всемогущего. Ты ведь его ученик, да? Ты... значишь для него... будущее... Ты и ему дал надежду! – Не сдерживаясь более, она вновь чмокнула Мидорию в сердце, мечтая вдохнуть в него то, каким видит его. Как сильно любит. – Деку-кун, ты спас так много людей, но знаешь, я понимаю... понимаю, почему ты отвергаешь мои слова. Я... поэтому ты и значишь для меня столь многое... Целый мир! Ты... мой самый-самый!       Его рука с болезненно скрюченными пальцами легла ей на спину, сжимая черно-белый геройский комбинезон на лопатках.       – Очако-чан...       – Сейчас тебе плохо. Сейчас... все плохо. Но я побуду здесь! С тобой. Сколько понадобится, и даже больше... – Страха больше не было. Ничего вообще не было, кроме их сердец.       – Урарака...       – Иди ко мне. Просто... иди ко мне. Вот так. – Девушка со всей возможной лаской взяла любимого за влажные виски. Подалась вперед, прилегла боком на больничную койку. И помогла юноше опуститься щекой ей на грудь.       Растрепанные волосы Мидории защекотали ей подбородок. Обняв любимого, словно тот был из воздуха, из стекла, Урарака закрыла глаза. Провела подушечками по веснушчатой щеке парня. Размазала пальцами дорожки из катящихся слез. Она знала, что должна была обнулить вес Мидории, снять с него хотя бы эту часть ноши. Юноша не улетел бы – одеяло и ее нежные руки придерживали мягко, хрустально-трепетно.       Несчастный, искалеченный молодой герой выдохнул, и Урарака услышала, как он рыдает. Облегченно-измученно, глухо, сдавленно – но в то же время свободно, ведь она была единственной, перед кем Мидория мог... Кто понял бы его. Даже Инко-сан... «Деку-куну нужна ровесница, нужна... коллега!» – Урарака мягко уткнулась щекой в вихрастую, пахнущую потом макушку. Убаюкивая дрожащего от рыданий любимого. Чувствуя его пылающий лоб у себя на шее.       Он сопел, давясь слезами, задыхаясь, но сдерживаясь все меньше и меньше. Тихо, молча плакал у нее на груди, цеплялся слабыми, перемотанными марлей пальцами за сгиб девушкиного локтя. Поглаживал мягко-мягко.       – Все будет хорошо. – Голосок Урараки стал ломким и хриплым. – Все пройдет. Слышишь? Все. Страх, боль, неизвестность – все закончится. И вместо них больше уже ничего не будет. Только мы с тобой останемся вместе, вдвоем. Деку-кун, только мы с тобой!       Она положила ладошку ему на висок, зарылась пальцами в непослушные волосы. Урарака не знала, как это работает, и надеялась лишь, что окажется достаточно одного лишь стремления – успокоить, унять, забрать страдания, слабость и боль. И с безумно колотящимся сердцем поцеловала Мидорию в уголок заплаканного, зажмуренного глаза. В бровь, щекочущую ей губы. В мокрый лоб.       – Мы будем с тобой всегда, слышишь? Мой герой... мой родной... Забудь, что ты сказал, прошу тебя. Отдай это мне, отдай боль. И поспи. Я буду с тобой здесь. Выплачь все, и поспи спокойно...       Юноша застонал, чиркнув пальцами по ее предплечью, ладони – в знак бесконечной, неописуемой благодарности. Чуть сжал руку, чтобы хоть частично вернуть нежность, ответить взаимностью. Урарака утерла ему слезы. Прилегла щекой на подушку совсем рядом с ним. И запела ему тихо-тихо:       Kokorozashi o hata shite       Itsu no hi ni ka kaeran       Yama wa aoki furusato       Mizu wa kiyoki furusato