Desired breath

Холод казалось бы пустой квартиры проникал через старые деревянные хрущевские окна. Тело, совсем недавно шедшее в прекраснейшем настроении, стоит над бесчувственным тряпьем, которое недавно ворчливо говорило Мику заткнуться и перестать выкрикивать несвязные строчки из совершенно рандомных песен, а сейчас бездыханно лежавшему и в без того узкой ванной. Он никогда не жаловался, всегда молчал, даже когда, неудобно, даже когда больно, всегда. Хизаши считал это всего лишь излишней закрытостью Шоты, боясь влезть в его голову и прервать поток его бессвязных мыслей. Айзава всегда думал о чем-то, и узнать, о чем же сейчас его раздумья, равносильно сломать себе голову, вывернув наружу все позвонки, вычерпав ложкой все мозги и все равно ничего не понять. Вызывать скорую не было ни сил, ни желания, казалось, что это и был конец к которому Шота пришёл по собственному желанию, желанию, которое верно пришло ещё после смерти Ширакумо. То огромное сообщение в два часа ночи, которое он смог прочитать, но явно не ответить, а на утро уже обнаружить его отсутствие. В тот же день привычно-уставшая улыбка товарища и медленно накапливающийся груз вины за бездействие. Он пытался быть услышанным. И все те слова, что он держал за зубами на протяжении нескольких лет, сейчас вытекали алой воняющей жижей из его вен. Руки потянулись к ледяным окоченевшим плечам. —Шота, Шота, очнись! Блять… Прошу, скажи хоть что-нибудь, Шота, сукин ты сын! Зеркала треснули, осыпавшись на пол, крик срывался от неестественно громкого и до тихого, молящего о возвращении к жизни. Но Шоте явно плевать, просто по-ху-ю, сейчас он наверняка в лучшем мире, встретился с Ширакумо, совсем не подумав о своём непутевом Ямаде. Запястья пустились к рамке, сразу же отпрянув от неё, сотни тысяч игл вонзились в мозолистые пальцы и добрались до слабого сердца. Время собирать вещи. Ещё пара десятков минут и воспоминаний, перед тем как схватить эту злосчастную рамку до хруста стекла и кинуть в коробку. Каждый раз, с каждой вещью, элементом одежды, воспоминания крутились словно белка в колесе, плавя мозг, пожирая сознание, сгорая вместе с имученным болью сердцем, и напоминали ему о Шоте. Ублюдок Шота, оставил его одного разгребать это все самому. Нихуя это не гуманно. Нихуя сука. С изумрудно-ядовитых глаз вновь стекали солёные капли. Всхлипы заполняли квартиру, вместе с тем возвращая их владельца в ещё более отвратительные моменты. Он на одной кровати спиной к спине, весь дрожал в истерике, пытаясь быть тише, и надеясь, что Хизаши спит достаточно крепко, чтобы ничего не слышать. Но он ошибался. Разве у человека с причудой звука, может быть плохой слух? Хизаши слышал лучше сторожевых собак и услышать рыдания ночью около себя ему было раз плюнуть, не в силах ничего с этим делать, ему приходилось замирать, словно статуе в музее и дышать слишком тихо, чтобы воздуха хватало на нормальное дыхание. Его собственно и не хватало. Несколько бесконечных часов тихой и немой истерики, дней беспробудного сна, бессонных нервных ночей и так и неотправленных сообщений, перед тем как закончить все это одним движением тонкого лезвия по рукам. Ямада наблюдал за ним постоянно, но был не в силах сделать что-то, и это что-то сейчас вылилось в разлагающийся труп самого дорогого человека, быстрые похороны, истерящую в бесконечных рыданиях Немури и молчаливо сожалеющего Шинсо. Опоздал. Не заметил, как его стимул жизни, внутреннее спокойстве и умиротворение, голос разума в их отношениях, угасал с невероятной скоростью, как звезда перед взрывом. Потерял счёт времени. Опоздал на занятия в UA, появившись там в нелучшем виде под сожалеющие взгляды учеников. Волосы нелакированы, кому нахуй это надо? Мешки под глазами, бесконечное множество лопнувших капилляров и очки, тщетно пытающиеся скрыть все это безобразие от детских глаз. Долгий осенний догоревший закат. Погаснувшая последняя багровая, узенькая, как щель, полоска, рдевшая на самом краю горизонта, между сизой тучей и землёй. Уже не стало видно ни земли, ни деревьев, ни неба. Только над головой звезды дрожали своими ресницами среди чёрной ночи. Красный от холода нос, закоченевшие кисти и пальцы, которыми пошевелить давалось с огромнейшим трудом. Человек, идущий в одной только футболке и мирно попивающий непонятно какую по счету бутылку саке. Ступенек в подъезде казалось, стало в три раза больше, отвратительно. Бессмысленно. Лифт сломан. Доковылял на еле держащих ногах. К божьему счастью не потерял ключи и с третьего раза открыл дверь пустующей теперь квартиры. Ванну обошёл стороной, оттуда, казалось, все ещё доносился отвратительно-воняющий запах. Опустился на кровать в уличной одежде, поебать. Взгляд упал на скучающе-счастливый портрет черноволосого человека, держащего кота рядом. Дрожащие в пьянстве руки не думая ни о чём притянули к себе кусок бумаги в рамке. Брови изогнулись домиком в виноватом жесте. Слезы опять наполнили вечно рыдающие и больные от плача зелёные глаза. Сотни мыслей стали вновь пожирать тело изнутри, закололо где-то в районе печени, как неожиданно и вовремя. Тёплые уста коснулись холодных, как зимние окна плоских губ. Ему уже никогда не ответят на поцелуй. Чёрные глубокие, такие любимые Ямадой глаза, больше никогда не посмотрят на него с той же нежностью. Ничего не может быть бесконечным. Но ничего не может настолько быстро умереть. Только не он, только не Сотриголова. Продолжительные игры в гляделки с портретом, прежде чем аккуратно поставить его на родное, прижившееся место и пойти в сторону кухни. Вслепую найти чашку с водой, глаза потеряны в пространстве солёной пеленой, свет включать было слишком энергозатратно, в прочем, лень. Открытая в спешке аптечка и горсть препаратов от совсем разных болезней в дрожащей столько не от пьянства, сколько от подступающей истерики или панической атаки руке. Ему снова привидится Шота. Не настоящий Шота. Будет обвинять во всех проебах, во всех бессмысленных словах и так и невыполненных обещаниях за все время их отношений. Будет вкалывать словесные штыки в грудную клетку, пробивая насквозь измученное тело. Заставит Хизаши забиться в угол от собственных же галлюцинаций и молить о скором конце этой пытки. Из недели в неделю, изо дня в день, из часа в час его преследуют эти видения, эти иллюзии. Увидеть боковым зрением угрюмое лицо, было сродне картины из фильма ужасов. Оно повсюду. Он повсюду Появляющееся из ниоткуда, словно из третьего мира лезвие и мимолетный багровый след на руке. С каждой галлюцинацией рубцов все больше и больше. Этот процесс невозможно остановить. Рот заклеен скотчем страха и недоумевания от происходящего. Все как в первый раз, внезапно, быстро и невыносимо больно. И вот сейчас, стоя посреди кухни, его лицо исказилось в гримасе ужаса, он нервно переводил взгляд то на руку, то на мертвецки бледную, но все ещё пульсирующую в последних вздохах кожу. Зеркало. Шота, подобно белому, уродливому существу, обхватил руку Хизаши, мягко и любяще подперев своей. Голос Мика провалился в расщелину, тёмную, страшную, холодную. Два алых гранатовых глаза пристально смотрели в затылок Хизаши. Вторая кисть потянулась к другой руке про-героя. Мимолетным движением уже ненужная горсть и кружка были разбиты на полу. Пару резких движений, прежде чем осознать, что ты не чувствуешь рук. Попытки пошевелить конечностями были тщетны, по лбу скатилась капля пота. Взгляд боязливо кинут на зеркало. Бестрастное, холодное лицо, изображающее только ненависть. Вздох. Руки понятулись к шее Хизаши. Бережно обхватив тонкими фалангами глотку, пальцы на давили на ледяную кожу. —Не думай, что раз ты вёл себя как последняя сука, я оставлю тебя и уйду на тот свет, — безобразный шёпот, холодно-пугающие, словно равнодушно-сказанные слова. Воздух перестал поступать убитые сигаретами лёгкие, в отличие от рук, что неожиданно освободились. Царапание до крови, Мик пытался скинуть с себя этот тяжелый груз, лицо изрядно покраснело. Под ногтями зобралась кровь с кистей Шоты. Ему не выиграть. Айзава всегда был сильнее, даже сейчас, будучи бесформенным существом. Расцарапывание кожи мигом перешло в стадию брыкания в чужих руках. Зеркало, насмешливая гримаса Шоты. Отчаяние, отчаяние, отчаяние. Последние минуты перед тем, как изувеченное тело Ямады обмякло в его белесых руках. Скупые и безнадежные попытки набрать воздуха в лёгкие, все ещё сдавливающие мужскую шею белые пальцы, не дававшие ни единого шанса на желанный вдох. Проносящиеся на фотопленке воспоминания, жадно пожирающие медленно-умирающие нейроны мозга. Недостойно-тупой конец для человека, завоевавшего любовь всей Японии своим изумительно-оглушающим голосом. Тупой конец для учителя UA, для про-героя, учащего и подающего пример юным, неокрепшим умам. Но к сожалению жизнь—не безумный сенён, с выжившим любой ценой главным героем, да и не был Мик тем самым персонажем, достойным своей миллиардной судьбы. —Прости за все, —казалось сказано вслух, но всего лишь предсмертные галлюцинации, перед тем, как стать ещё одним сгнившим под землей скелетом, а позже и забытой легендой. Вдох. Кашель, мокрый, долгий и слезный кашель. Осознание. Он жив. Дыхание существует в его организме лишь потому что того захотел Бог. Взгляд упал на ладонь, такая же белая, как и кисти Айзавы в его видениях. Его наебали. Он мёртв.