Гарри Поттер и Святой Грааль

Лондон дышал Рождеством. Не тем приторно-сладким, открыточным Рождеством, которое видишь в рекламе, а настоящим, пропахшим хвоей, глинтвейном и… тревогой. Тревога висела в воздухе, как смог, смешиваясь с запахом жареных каштанов и дымом из труб. Люди спешили, суетились, тащили ёлки и пакеты с подарками, но в их глазах читалось не столько предвкушение праздника, сколько усталость и какое-то глухое беспокойство. Словно они чувствовали, что под тонкой корочкой рождественской мишуры скрывается нечто… иное. Нечто, что не сулит ничего хорошего. В этом бурлящем котле предпраздничной суеты две фигуры двигались против течения, словно две хищные рыбы, пробивающиеся сквозь стаю мальков. Жанна д'Арк Альтер, высокая, с копной серебристых волос, собранных в небрежный хвост, и Мордред, коренастая, крепко сбитая, с мальчишеской стрижкой и дерзким взглядом. Они не покупали подарки и не тащили ёлки. Они вообще не вписывались в эту картину. От них веяло чем-то… чужеродным. Опасным. Еще пару дней назад они бы вцепились друг другу в глотки при первой же встрече. Жанна, Драконья Ведьма, порождение темного пламени и жажды мести, и Мордред, Рыцарь-Предатель, дитя безумства и бунта. Но песня… Эта чертова песня Blind Guardian о Мордред, которую они случайно услышали по магловскому радио, словно пробила брешь в стене вражды. Что-то неуловимо изменилось. — А знаешь, — Мордред толкнула Жанну плечом, чуть не сбив ту с ног. — Не такая уж ты и зануда, какой кажешься. В той песне… про меня… Было что-то… правильное. Про бунт, про свободу… Про то, что надо идти своим путем, даже если весь мир против тебя. Жанна фыркнула, но в ее глазах мелькнул… интерес? Одобрение? Или просто отблеск уличного фонаря? — Глупости. Магловские сказки. Они ничего не понимают ни в тебе, ни во мне. — А может, понимают больше, чем ты думаешь? — Мордред ухмыльнулась, обнажив ряд мелких, острых зубов. — Может, они видят то, чего ты не хочешь видеть? Что мы… похожи? Жанна остановилась, резко развернувшись к Мордред. В ее взгляде вспыхнуло пламя – не то, что опаляет, а то, что освещает. — Похожи? Ты – предательница, убившая своего отца. Я –… — …та, кто сожгла кучу народу, — закончила за нее Мордред, ничуть не смутившись. – И не надо мне тут про Орлеан. Знаю я все твои сказочки. Святая, ага. Они свернули в узкий переулок, и праздничная суета осталась позади. Здесь, в тени высоких, грязных зданий, пахло иначе – сыростью, плесенью, кошками и чем-то еще, неуловимо-зловещим. Жанна поежилась, но не от холода. Она чувствовала… присутствие. Незримое, но ощутимое, как паутина на лице. — Здесь… что-то есть, — пробормотала она, сама не зная, зачем произносит это вслух. Мордред хмыкнула, оглядываясь по сторонам. — Что, опять твои ведьмовские штучки? Призраков чуешь? Или демонов? — Не призраков, — Жанна нахмурилась. – Что-то другое… Более… реальное. Они прошли мимо заколоченного окна, из-за которого, казалось, на них кто-то смотрит. Мимо покосившейся двери, на которой мелом был нарисован странный знак – не то руна, не то иероглиф. Мимо кучи мусора, в которой копошилась тощая, ободранная кошка с горящими зелеными глазами. — Да ладно тебе, — Мордред махнула рукой. – Обычный лондонский пейзаж. Крысы, бомжи, сумасшедшие… Но Жанна не слушала. Она остановилась, прислушиваясь. Где-то вдалеке, за стенами домов, раздавался странный звук – не то рычание, не то вой. И в этом звуке было что-то… первобытное. Дикое. — Ты слышишь? – спросила она, не поворачиваясь к Мордред. — Что? – Мордред остановилась, прислушалась. – Ничего не слышу. Кроме твоего нытья. — Там… – Жанна указала рукой в сторону, откуда доносился звук. – Что-то… большое. И злое. Мордред закатила глаза. — Ну конечно. Большое и злое. Как же иначе. Наверное, опять какой-нибудь твой старый знакомый. Но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Она тоже… чувствовала. — Магия… — Жанна произнесла это слово с горькой усмешкой, словно оно обжигало ей язык. — Проклятие и дар. Оружие и… игрушка. Они снова шли, теперь уже медленнее, словно прислушиваясь к каждому шороху. Мордред молчала, но Жанна чувствовала, что та напряжена, как сжатая пружина. — Ты ведь тоже… хочешь чего-то, — сказала Жанна, не глядя на Мордред. — Грааль… Он ведь исполняет желания. Что бы ты загадала? Мордред фыркнула. — А тебе какое дело? — Просто… интересно. Мы ведь… сражаемся за одно и то же. Или… против одного и того же. — Я бы загадала… — Мордред запнулась, словно подбирая слова. — Я бы загадала, чтобы… Чтобы все признали, что я… чего-то стою. Чтобы перестали видеть во мне только тень моего отца. — А я… — Жанна остановилась, уставившись в одну точку невидящим взглядом. — Я бы… ничего не загадывала. Я бы… уничтожила его. Этот проклятый Грааль. — Уничтожила? — Мордред удивленно посмотрела на нее. – Но… зачем? Он же… дает силу. — Сила – это проклятие, — Жанна покачала головой. – Она развращает. Она… убивает. — Ты говоришь так, будто… сама прошла через это, — Мордред прищурилась. — Я… видела, — Жанна отвела взгляд. – Я видела, что сила делает с людьми. И с… нелюдями. Они снова замолчали. Только звук их шагов по мокрой брусчатке нарушал тишину. И где-то вдалеке, за стенами домов, по-прежнему раздавался этот странный, тревожный вой. Они вышли на небольшую, пустынную площадь. Посреди площади стоял ржавый, покосившийся фонарный столб, сиротливо освещавший брусчатку. — Ну и где этот твой "Дырявый котел"? – спросила Мордред, оглядываясь по сторонам. – Что-то не вижу тут никаких… В этот момент земля под ногами содрогнулась. Жанна и Мордред, словно по команде, замерли. Будто невидимая струна натянулась между ними и неведомой опасностью. Глухой удар, словно упало что-то очень тяжелое, отозвался в тишине. Потом еще один. И еще. Каждый удар отдавался в груди, заставляя сердце биться чаще. Трещины, словно уродливые шрамы, расползлись по брусчатке, нарушая идеальную геометрию площади. "Что… это?" – пронеслось в голове Жанны, но вопрос застрял в горле, не находя ответа. "Твою мать…" – мысленно выругалась Мордред, сжимая рукоять Кларента. Предчувствие беды сдавило грудь, словно тисками. И тут, из-за угла ближайшего дома, вывалилось… оно. Не вышло, не выбежало, а именно вывалилось – огромное, неуклюжее, похожее на гору мышц, обтянутую рваной, грязной одеждой. Словно оживший кошмар, порождение темных глубин подсознания. Это был Геракл. Лондонский Йети. Берсеркер. Безумный герой, ставший чудовищем. Он стоял, покачиваясь, словно пьяный, и издавал низкий, утробный рык, от которого кровь стыла в жилах, а волосы на затылке вставали дыбом. В руке он сжимал… что-то. Огромный, остро заточенный кусок скалы, больше похожий на орудие пыток, чем на оружие. Орудие, созданное для того, чтобы убивать. Где-то вдалеке, за стенами домов, все еще играла музыка, доносились обрывки смеха – отголоски нормальной жизни, которая казалась теперь такой далекой и… нереальной. Кто-то еще не заметил, что происходит что-то очень странное. Что-то, что не должно происходить. Жанна и Мордред стояли, как две маленькие, хрупкие фигурки на фоне гигантского Геракла, словно Давид перед Голиафом. Но в их глазах не было страха. — Вот… и… выпили… – прошептала Мордред, и в ее голосе прозвучала не паника, а… горькая ирония. Словно она знала, что все так и должно было закончиться. Жанна не ответила. Она смотрела на Геракла, и в ее глазах, обычно холодных и отстраненных, вспыхнул огонь. Огонь ярости, огонь решимости, огонь… Драконьей Ведьмы. Геракл взревел – и бросился на них, словно разъяренный бык, словно сама смерть, обретшая плоть и кровь. Первой среагировала Жанна. Она не просто отпрыгнула – она скользнула в сторону, словно тень, неуловимая и стремительная. Ее меч, La Pucelle, сам собой вырвался из ножен, и черное пламя, мгновенно окутавшее клинок, осветило площадь зловещим, инфернальным светом. Мордред, оправившись от секундного замешательства, тоже отскочила, но не в сторону, а назад, описывая полукруг, словно хищник, готовящийся к прыжку. Ее двуручный меч, Кларент, сверкнул в тусклом свете фонаря, отражая багровые отблески пламени Жанны. — Ну что, Драконья Ведьма, — прорычала Мордред, скаля зубы в предвкушении битвы. – Потанцуем? Или сразу начнешь жечь все вокруг? Жанна не ответила. Она смотрела на Геракла, который, промахнувшись, разворачивался, словно разъяренный зверь, загнанный в угол. Его рев сотрясал воздух, заставляя вибрировать каждую клеточку тела, каждый нерв, каждую… душу. Он – воплощение ярости, – пронеслась мысль в голове Жанны, но это была не просто констатация факта, а… вызов. Чистой, первобытной ярости. Ярости, которая не знает ни жалости, ни страха, ни… разума. И эта ярость требовала ответа. Геракл атаковал – неистово, беспорядочно, но с такой чудовищной силой, что каждый его удар, казалось, мог расколоть сам мироздание. Жанна и Мордред уклонялись, парировали, отскакивали, словно две танцовщицы в смертельном балете, но чувствовали, что это – только начало. Мордред, воспользовавшись моментом, когда Геракл на мгновение замер, переводя дух, подскочила к нему сбоку и нанесла удар Кларентом, целясь в ногу – не в сухожилие, а в бедро, в массивный столб мышц, поддерживающий вес этого гиганта. Но клинок, словно наткнувшись на невидимую преграду, лишь скользнул по коже, оставив неглубокую царапину. Словно Геракл был высечен из камня, а не из плоти и крови. — Да что за…! – выругалась Мордред, отпрыгивая назад, чтобы избежать ответного удара. Она-то знала, на что способен Кларент. Он должен был рассечь ногу Геракла до кости, но… Геракл взревел, развернулся и ударил ее кулаком – не просто ударил, а впечатал в стену ближайшего дома. Стена треснула, осыпалась штукатурка, посыпались кирпичи. Мордред, словно тряпичная кукла, исчезла в облаке пыли и обломков. Жанна, оставшись одна, поняла, что ей не выстоять в прямом столкновении. Но отступать было некуда. Да и не в ее это было натуре. Жанна бросилась вперед, навстречу ревущему Гераклу, вызывая его ярость на себя. Она знала, что не сможет победить его силой. Но у нее было другое оружие – хитрость, ловкость и… пламя. La Pucelle в ее руке ожил, превратившись в вихрь черного огня. Это было не просто пламя – это была сущность Жанны, ее гнев, ее боль, ее непримиримость. Она не просто махала мечом – она плела из пламени узоры, создавая иллюзию множества атак, сбивая Геракла с толку. Но он был Берсеркером. Его не так-то просто было обмануть. Он чувствовал ее, видел сквозь пламя, предугадывал ее движения. Он был машиной для убийства, созданной для того, чтобы уничтожать. Он замахивался своим куском скалы, и каждый его удар, казалось, мог расколоть саму реальность. Жанна уклонялась, скользила, вращалась, словно танцуя на лезвии бритвы, но чувствовала, что силы на исходе. Нужно… что-то… придумать, – пронеслась в ее голове мысль, но тут же была заглушена ревом Геракла. Она попыталась достать его мечом в глаз, но Геракл, словно почувствовав опасность (инстинкт самосохранения у Берсеркера был развит не хуже, чем у любого другого Слуги), резко дернул головой, и клинок лишь чиркнул по его щеке, оставив тонкую, дымящуюся полоску. И тут она почувствовала, как внутри нее что-то… щелкнуло. Словно тугой узел, сдерживавший ее ярость, вдруг лопнул. Она впустила в себя пламя. Не то, что плясало на La Pucelle, а то, что всегда тлело внутри нее – пламя гнева, пламя боли, пламя отрицания. Она позволила ему разлиться по своим венам, обжечь каждую клеточку, проникнуть в самую суть ее существа. Это было больно. Невыносимо больно. Словно ее сжигали заживо, разрывали на части, превращали в пепел. Но в этой боли было и… упоение. Освобождение. La Pucelle отреагировал мгновенно. Черное пламя вспыхнуло с новой силой, став еще темнее, еще плотнее, еще… смертоноснее. — Геракл! – крикнула она, и ее голос изменился. Он стал ниже, грубее, в нем слышались отголоски драконьего рыка. – Ты познаешь… гнев Драконьей Ведьмы! И она бросилась в атаку, неся перед собой не просто знамя, а вихрь черного пламени, готовый испепелить все на своем пути, выжечь саму душу этого безумного героя. В этот момент, откуда-то сверху, с крыши разрушенного дома, раздался чей-то голос, с сильным акцентом: — Эй, вы там, внизу! Прекратите этот балаган! А то я сейчас вызову полицию! Геракл, словно услышав его, на мгновение замер, поднял голову и… взревел в ответ. Рев был такой силы, что стекла в уцелевших окнах окрестных домов разлетелись вдребезги, а незадачливый любитель порядка, скорее всего, оглох на всю оставшуюся жизнь. Или, по крайней мере, сильно пожалел о своем поступке. Чёрное пламя Жанны вспыхнуло с новой, почти нечеловеческой силой. Но это уже был не тот благородный огонь, что подчинялся её воле. Нет. Это был дикий, необузданный вихрь, похожий на разъярённого зверя, который рвался из клетки, чтобы пожрать всё вокруг — и врагов, и саму хозяйку. Пламя жадно лизало воздух, поглощая кислород, словно стараясь задушить её, пока она ещё стояла на ногах. Оно вытягивало из неё силы, обжигало лёгкие до хрипа, затуманивало разум, превращая мысли в багровый туман. La Pucelle, древний меч, казалось, тоже сошёл с ума. Он вибрировал в её руке, как живое существо, требуя больше — больше силы, больше ярости, больше крови. Его клинок светился багровым светом, отражая безумие своей владелицы. И Жанна, уже почти теряя контроль над собой, дала ему то, чего он хотел. Она вложила в удар всю свою боль, всю свою ненависть, всю свою… сущность. Это был не просто выпад. Это был акт отчаяния, последний вздох умирающего существа, готового уничтожить всё, лишь бы увлечь за собой врага. Клинок пронзил пах Геракла, целясь в то самое уязвимое место, которое уже было ранено Мордред. Удар был точным, безжалостным, словно удар копья, пронзающего плоть грешника. Геракл взвыл — и этот вой был полон не только боли, но и неверия. Его огромное тело осело, как подкошенное дерево, и из раны хлынула кровь — тёмная, густая, почти чёрная, будто внутри него вместо крови текла нефть. Но он не упал. Он устоял. И в этот момент… Мордред вылетела из-под обломков, словно разъярённый призрак войны. Её доспехи были искорёжены, как старые консервные банки, лицо покрыто кровью, которая стекала по щекам алыми ручейками, а глаза горели безумным огнём, который мог бы осветить целый город. Она двигалась быстро, слишком быстро для человека в таком состоянии. Казалось, её тело больше не принадлежало ей — это была машина для убийства, запущенная на полную мощность. Она подскочила к Гераклу, как тень, материализующаяся из ниоткуда, и взмахнула Кларентом. Меч вошёл в его спину между лопаток, но… неглубоко. Словно наткнулся на невидимую стену. Геракл взревел, как раненый лев, развернулся и схватил Мордред за доспех, как будто она была тряпичной куклой. Он швырнул её в сторону с такой силой, что она пролетела несколько метров и врезалась в стену, пробив её насквозь. Стена рухнула, погребая Мордред под грудой обломков. И тут же Геракл получил новый удар — на этот раз от Жанны. Она, собрав последние крупицы сил, рубанула La Pucelle по его шее, целясь в сонную артерию. Клинок вспорол плоть, но… не достал до цели. Геракл прорычал, схватил Жанну за горло и сжал пальцы, как тиски. Его хватка была железной, беспощадной. Жанна захрипела, пытаясь вырваться, но её движения становились всё слабее. Она чувствовала, как темнеет в глазах, как жизнь уходит из неё, как мир вокруг превращается в серую пустоту. И в этот момент в её зрачках вспыхнули алые всполохи — не пламя, а что-то более древнее, более тёмное. Отблески ереси, отчаяния и безумия. Она ухмыльнулась кровавой, безумной ухмылкой и плюнула Гераклу в лицо. Этот жест был последним вызовом, последним актом неповиновения перед лицом смерти. И в этот момент… всё кончилось. Геракл швырнул Жанну на землю, как сломанную игрушку. Она ударилась спиной о брусчатку, и мир померк. Геракл покачнулся, сделал шаг… и рухнул на землю, словно поверженная гора, которая наконец-то устала стоять. Мордред лежала без движения под грудой обломков, её тело скрыто под камнями и пылью. Тишина. Только треск догорающих зданий нарушал её. Эта тишина была жуткой, нереальной, словно сам мир затаил дыхание, ожидая, что будет дальше. Воздух был насыщен запахом крови, пыли и горелого металла. Каждый звук казался оглушительным, каждое движение — предательским. И они появились. Случайные свидетели. Те, кто прятался в подвалах, затаив дыхание, те, кто наблюдал за битвой из окон верхних этажей, затаившись за занавесками, те, кто просто не успел убежать. Они выходили из своих укрытий медленно, осторожно, словно боялись спугнуть эту зловещую тишину. Их лица были бледными, глаза широко раскрытыми, как у людей, которые только что пережили конец света. Они смотрели на разрушенную площадь, на лежащие без движения тела, на обломки зданий. И не верили своим глазам. — Это… всё? — прошептал кто-то, словно боясь, что его голос разбудит мертвецов. — Они… мертвы? — спросил другой, его голос дрожал, как осенний лист на ветру. — Неужели… всё кончено? И тут… Хруст. Тихий, скрежещущий звук, словно кто-то ломал кости. Звук, который заставил всех замереть, как будто само время остановилось. Это была Мордред. Из-под груды обломков, словно древний червь из развороченной могилы, шевельнулась её израненная тень. Пальцы, облачённые в искорёженные перчатки, похожие на когтистые лапы какого-то механического хищника, судорожно цеплялись за острые грани камней, оставляя на них кровавые следы. Каждое движение выглядело так, будто она пыталась выбраться из собственного гроба. И вот она приподнялась — рывком, неестественно быстро, будто законы физики для неё были всего лишь рекомендацией, а не незыблемым правилом реальности. Её доспехи напоминали жалкие останки некогда величественного панциря: трещины змеились по металлу, словно паутина, а под ними сочилась кровь, стекая по бокам и капая на землю алыми бусинами. Но она была жива. Жива вопреки всему. И, что ещё страшнее, она ухмылялась. Её окровавленные губы растянулись в безумной улыбке, которая больше походила на оскал раненого зверя, готового к новой схватке. Стук. Глухой, тяжёлый звук, словно кто-то колотил кулаком по земле. Это был Геракл. Его истерзанное тело сотрясалось в конвульсиях, как будто каждая клетка его существа протестовала против возвращения к жизни. Раны затягивались медленно, неравномерно, будто его бессмертие — это старый механизм, который начал давать сбои. Словно он возвращался к жизни против своей воли, вырываясь из объятий смерти с болью и яростью. Он приподнялся на дрожащих руках, рыча, как раненый зверь, чьё тело уже не может двигаться, но дух всё ещё полон силы. Его глаза были налиты кровью, в них не осталось ни разума, ни боли — только первобытная ярость, которая превращала его в машину для убийства. Он больше не был человеком. Он стал чем-то большим. Или меньшим. Зависит от того, как посмотреть. Смех. Тихий, прерывистый, жуткий смех, словно кто-то душил его в себе, пытаясь заглушить, но не мог. Это была Жанна. Она поднималась медленно, неуверенно, словно её тело больше не принадлежало ей, а было лишь марионеткой, которую она пыталась заставить работать. Её доспехи были покрыты трещинами, как старая керамика, а лицо испачкано кровью и грязью, будто она только что выползла из какой-то адской бездны. Но она была жива. Жива вопреки всему. Она подняла голову и посмотрела на свидетелей. И засмеялась. Этот смех был хуже любого крика. Он был тихим, прерывистым, но в нём слышалась такая уверенность, что кровь стыла в жилах. Это был смех человека, который знал, что победит, даже если для этого придётся умереть снова и снова. Три фигуры — израненные, окровавленные, восставшие из мёртвых — поднялись почти одновременно. Словно три зомби из фильма ужасов, словно три призрака, вернувшиеся с того света, чтобы завершить начатое. И в этот момент раздались крики. Пронзительные, истерические крики ужаса, которые разорвали тишину, как нож разрывает бумагу. — Они… живые! — вопил кто-то, срывая голос, словно каждое слово вырывалось из его горла вместе с куском души. — Они… мертвецы! — вторил ему другой, заикаясь от страха, будто его язык отказывался произносить эти слова. — Зомби! Бегите! Спасайтесь! И люди побежали. Побежали, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая, расталкивая друг друга, словно обезумевшее стадо, спасающееся от хищника. Они бежали, не оглядываясь, не веря своим глазам, не понимая, что происходит. Они бежали, оставляя позади разрушенную площадь, лежащие без движения тела… и три фигуры, которые медленно, неуверенно, но неумолимо поднимались на ноги. А Геракл… рычал. Не от ярости — от удовлетворения. Словно он наслаждался их страхом, словно он питался им, как вампир, высасывающий жизнь из своих жертв. Его рычание было глубоким, низким, почти музыкальным, как будто само пространство вокруг него вибрировало от этой звука. Мордред… улыбалась. Широкой, кровавой, безумной улыбкой, которая говорила о том, что она готова к новому раунду. Её глаза блестели, как два кусочка льда, отражая холодный свет луны. В них не было ни капли страха или сомнений — только жажда битвы, которая делала её похожей на хищника, вышедшего на охоту. Жанна… смеялась. Тихим, жутким, прерывистым смехом, который был страшнее любого крика. Этот смех был похож на эхо самой смерти, на предсмертный хрип мира, который вот-вот рухнет. Смехом, который говорил о том, что она не сдастся, пока не уничтожит своего врага. Или не умрёт сама. — Ну что, — сказала Жанна, обращаясь к Мордред, и в её голосе не было ни слабости, ни боли, только холодная ярость, которая превращала её слова в ледяные клинки. — Может, теперь ты попробуешь? Или мне снова придётся всё делать самой? — С превеликим удовольствием, — ответила Мордред, сжимая в руке Кларент, и в её голосе не было ни страха, ни сомнения, только жажда битвы, которая делала её похожей на демона, вырвавшегося из преисподней. — Но позволь мне напомнить тебе, Драконья Ведьма, что последнее слово всегда остаётся за мной. И они снова бросились в бой, навстречу боли, крови и… смерти. Смерти, которая для них была лишь временным препятствием. Смерти, которая не остановит их, пока они не достигнут своей цели. Жанна и Мордред не стали ждать, пока Геракл придет в себя после падения. Они атаковали одновременно, словно две хищные птицы, слаженно сжимающие кольцо вокруг своей добычи. Их движения были настолько синхронизированы, будто между ними существовала какая-то древняя связь — нечто большее, чем простое понимание тактики. Жанна двигалась как тень, её скорость казалась нечеловеческой. Каждый удар La Pucelle был точным, выверенным, направленным в открытые раны Геракла — те самые места, где его плоть ещё не успела восстановиться. Меч рассекал воздух с гулом, похожим на раскаты грома, оставляя за собой черные следы, будто сама реальность трещала под его лезвием. Мордред, напротив, действовала с яростью урагана. Её Кларент сверкал в полумраке, отражая багровые отблески пламени Жанны. Она рубила, целясь в ноги Геракла, пытаясь подсечь его, лишить опоры, превратить его могучую фигуру в беспомощного великана. Каждый её выпад был на грани безумия, но в этой безумной ярости крылась холодная расчетливость. Геракл рычал, отбивался, пытался контратаковать, но что-то изменилось. Его движения стали медленнее, тяжелее. Раны, которые он получил, ещё не зажили до конца. Его тело, обычно не знающее усталости, теперь казалось измотанным, будто даже его бессмертие начало давать трещины. Он отступал шаг за шагом, спотыкаясь о собственные ноги, теряя равновесие, словно исполинский маятник, качающийся между жизнью и смертью. Он пытался схватить Жанну, раздавить Мордред, но они скользили мимо него, как призраки, слишком быстрые, слишком ловкие, слишком… безжалостные. Они теснили его, загоняли в угол, лишали пространства для манёвра. В их глазах читалась уверенность: ещё немного, ещё один удар — и он сломается. Но Геракл… был Гераклом. Его рёв прокатился по площади, как гром во время грозы. Это был не просто крик боли или страха — это был вопль первобытной ярости, ярости берсеркера, доведённого до предела. В этом звуке чувствовалась сила, способная расколоть горы, стереть города с лица земли. Он ударил кулаком в землю — и мир вокруг задрожал. От удара по земле прошла волна, словно от взрыва. Брусчатка вздыбилась, раскололась, превращаясь в хаотичную груду камней. Здания, окружавшие площадь, затряслись, покрывшись трещинами, будто старые деревья под ударами топора. Одно из них рухнуло, обрушив на землю тонны кирпичей и пыли. Это был не просто удар — это был акт разрушения, высвобождение энергии, которая могла бы потрясти саму планету. Жанну и Мордред отбросило в стороны, как щепки в бушующем океане. Они покатились по земле, но через мгновение уже пытались подняться, хотя каждое движение давалось им с трудом. Геракл поднялся на ноги, выпрямился во весь свой исполинский рост. Его тело восстановилось, раны затянулись, мышцы вздулись, как канаты. Он был готов к последнему бою. Его глаза горели безумной яростью, в них читалась жажда крови, которая могла бы утолить только полная победа. Жанна и Мордред медленно поднялись на ноги, шатаясь, но не сдаваясь. Их доспехи были измяты, лица покрыты кровью и грязью, но в их глазах не было страха. Только решимость. Решимость закончить то, что они начали. — Ну что, — сказала Жанна, обращаясь к Мордред, её голос был холоден, как зимний ветер, — закончим это? — С величайшим удовольствием, — ответила Мордред, сжимая в руке Кларент. Её голос звенел, как сталь, готовая к последнему удару. И они снова бросились в бой. Но это уже был не просто бой. Это была бойня. Каждый удар, каждый выпад был настолько яростным, что казалось, будто само время замедлилось, чтобы запечатлеть каждую деталь этого кошмара. И в этой бойне никто не мог победить. Их бессмертие делало их сильнее, но также и обрекало на вечную войну. Они были Слугами, существующими для войны, для разрушения, для бесконечной битвы. Их судьба была предопределена: либо они будут сражаться вечно, либо падут здесь и сейчас, чтобы возродиться вновь. Никто не знал, чем закончится эта битва. Никто не мог предсказать, что будет дальше. Потому что это была Война Святого Грааля — война, в которой нет победителей, есть только жертвы. Каждый из них был частью чего-то большего, чем они сами. Их судьбы переплетались, как нити в паутине, созданной невидимым ткачом. И эта паутина была пропитана кровью, болью и отчаянием.