Гарри Поттер и Святой Грааль

Старый дом семьи Блэк был погружен в таинственную атмосферу магии и истории. Дадли Дурсль сидел в потрепанном кресле гостиной, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. Всюду сновал домовой эльф Кикимер, разносились ароматы жареного мяса и сладкого печенья. Хриплый голос Кикимера смешивался с шумом разговоров волшебников, чьи мантии развевались на сквозняке. Дадли бросил взгляд в сторону огромного камина, где гордо стояла женщина в сверкающих доспехах. Ее золотые волосы были собраны в замысловатую прическу, а суровый взгляд выдавал характер настоящего воина. Это была Мордред, злодейка из легенд о короле Артуре, ныне Слуга класса Сейбер его друга Рона Уизли. Она выглядела как живое олицетворение силы и безжалостности. В углу комнаты изобретатель Никола Тесла, Слуга Гермионы, жестикулировал, втолковывая что-то гриффиндорской отличнице. Его глаза блестели, когда он описывал свои грандиозные изобретения, рождавшиеся в этом безумном уме. Веселый смех доносился из коридора — это Сэм Брайтвуд вместе со своим Слугой класса Райдер, отважным рыцарем Астольфом, готовились к очередному безрассудному приключению. Астольф обнажил клинок и закружился в воинственном танце, рассыпая вспышки света. Дадли вздохнул, понимая, что в этом мире героев и волшебства он всего лишь зритель. Но сегодня, в канун Рождества, даже ему было суждено стать частью невероятной истории, что вот-вот начнет разворачиваться в стенах древнего особняка. Дадли же просто не имел выбора. Неизвестные силы словно бросали ему вызов, отказывая в заветном желании обрести верного боевого товарища из эпоса. Дурсль чувствовал себя беззащитным мотыльком, случайно залетевшим в ночной кошмар драконов и демонов. Пусть магическая кровь текла по его венам, пробуждая юного волшебника, это не отменяло безжалостных законов реальности. Слуги Пожирателей Смерти были подобны оживленным статуям идолов, чьи клинки жаждали крови. Дадли гадал, мог ли бы его собственный Слуга защитить немагическое семейство Дурслей от безумия этой войны. Призрачная броня и клинок былинного героя были единственным шансом противостоять надвигающейся буре. Дадли решил выйти на прогулку, чтобы разобраться в себе. Дадли вышел из дома 12 на площади Гриммо, вдохнув полной грудью свежий морозный воздух. Зима в этом году выдалась на славу, укрыв Лондон пушистым снежным одеялом. Старый особняк семьи Блэк, пропитанный магией и тайной, уже несколько дней служил ему домом. Внутри царила атмосфера волшебства: парящие в воздухе свечи, скрипучие половицы, портреты на стенах, перешептывающиеся между собой, и неугомонный домовой эльф Кикимер, вечно снующий туда-сюда, что-то бормоча себе под нос. Несмотря на непривычную обстановку, Дадли чувствовал себя здесь на удивление спокойно, почти как дома. Возможно, сказывалась близость друзей, а может быть, свою роль сыграло предвкушение грядущих событий, которые, как он чувствовал, должны были вот-вот произойти. Он поежился от холода и зашагал в сторону Гайд-парка. Снег мягко хрустел под ногами, нарушая тишину. Деревья, словно зачарованные великаны, возвышались над заснеженными аллеями, усыпанные мириадами сверкающих снежинок. В самом центре, на просторной поляне, красовалась огромная ель, украшенная гирляндами и разноцветными шарами, что сияли в мягком свете фонарей, словно драгоценные камни. Дадли, больше не напоминавший того капризного толстяка, каким был когда-то, а походивший, скорее, на сошедшего со страниц былин богатыря, неспешно шел по заснеженной тропинке. Год, проведенный в Хогвартсе, кардинально изменил его. Дадли возмужал, раздался в плечах, а во взгляде появилась твердость, присущая тем, кто не раз смотрел в лицо опасности. Он стал одним из лучших игроков в квиддич, способным виртуозно играть на любой позиции, и преуспел в изучении защитных заклинаний, снискав уважение не только сверстников, но и учителей. Споры с отцом, которые раньше заканчивались лишь детскими обидами, теперь превратились в диалоги, где Дадли отстаивал свою точку зрения с непоколебимой уверенностью. Он больше не был избалованным мальчишкой, он становился мужчиной, героем, которому, как он чувствовал, предстоит сыграть важную роль в грядущей войне. Но сейчас, в этот волшебный предрождественский вечер, его сердце сжималось от смеси волнения и тревоги. Битва с Волдемортом становилась все ожесточеннее, и Дадли, как никогда, нуждался в сильном союзнике — Слуге, герое из легенд, способном встать с ним плечом к плечу против любого врага. Он остановился у огромного елочного шара, что висел на одной из нижних веток. В его зеркальной поверхности отразился не мальчишка, а юноша, почти мужчина, с волевым подбородком и пронзительным взглядом, в котором затаился огонек надежды. Год в Хогвартсе закалил его, превратил в искусного мага, способного постоять за себя и своих близких. Но Дадли хотел большего. Он мечтал стать примером для других, маяком, указывающим путь во тьме этой войны. И сейчас, когда до Рождества оставались считанные дни, он, как никогда, ощущал близость грядущих перемен. Внезапно воздух вокруг сгустился, наэлектризованный неведомой силой, будто само пространство содрогнулось в предчувствии чего-то невероятного. Это сработала «ловушка», хитроумно расставленная Рицукой Фуджимару, последним Мастером из Халдеи. Рицука, посвятивший не один год изучению магии и способов призыва Слуг, предвидел, что рано или поздно кто-то из учеников Хогвартса, особенно из числа его ближайших друзей, захочет призвать себе могущественного союзника. И тогда он оставил в Гайд-парке, в одном из самых спокойных и безопасных мест Лондона, своего рода «маяк», запрограммированный на активацию при попытке призыва Слуги. Гирлянды на ели вспыхнули особенно ярко, на мгновение озарив всю площадь, а затем с громким хлопком, похожим на взрыв, прямо перед Дадли из елочного шара вырвался столб ослепительного пламени. Вокруг, на земле, на мгновение проявился багрово-красный Круг Призыва, покрытый непонятными рунами и символами, но тут же исчез, оставив после себя лишь легкий дымок и ощущение остаточной магии, что покалывала кончики пальцев. Дадли отшатнулся, инстинктивно выставив вперед руку, будто пытаясь защититься от нестерпимо яркого света. Его сердце бешено колотилось в груди, а в голове пульсировала только одна мысль: «Свершилось!». Когда зрение восстановилось, он замер, не в силах отвести взгляд от фигуры, что возникла в центре уже рассеивающегося пламени. Из остатков пламени, как феникс из пепла, появилась высокая, статная фигура, окутанная клубами рассеивающегося магического дыма. Существо грациозным движением отбросило с себя остатки магии, являя миру свою истинную сущность — Коянскую, одну из семи Альтер-Эго блистательной Тамамо-но-Маэ, прекрасную и опасную лисицу-оборотня. Ее длинные, струящиеся, как расплавленное золото, розовые волосы, перехваченные черными лентами, обрамляли лицо с тонкими, хищными чертами. В уголках алых, как спелая вишня, губ играла лукавая усмешка, а янтарные глаза с вертикальными зрачками светились недобрым, но завораживающим огнем. Полупрозрачные, слегка подрагивающие лисьи ушки на макушке выдавали ее нечеловеческую природу. В ее облике было что-то завораживающее и пугающее одновременно — красота, таящая в себе угрозу, как изящный кинжал, скрытый в бархатных ножнах. Она была похожа на прекрасную роковую красотку, знающую о своей привлекательности и умело ей пользующуюся. Коянская уже давно наблюдала за Дадли, ощущая исходящую от него мощную, необузданную силу. Она знала, что этот юноша — не просто волшебник, он — потенциальный Мастер, способный призвать и подчинить себе Слугу. И сейчас, в этот волшебный предрождественский вечер, когда границы между мирами истончаются, а «ловушка» Рицуки Фуджимару сработала, заманив ее сюда, она решила, что пришло время действовать. Дадли, пораженный ее великолепием, застыл как вкопанный, не в силах отвести взгляд. Его рост, превышающий 180 сантиметров, позволял ему смотреть на Коянскую (172 см) сверху вниз, что, казалось, только добавляло ему уверенности. Он сжал в руке волшебную палочку, инстинктивно ощущая исходящую от нее опасность, но не спешил пускать ее в ход. Что-то в этой женщине, в ее хищном взгляде, в изгибе алых губ, притягивало его, манило, как запретный плод. Коянская сделала шаг вперед, и ее голос, мелодичный и вкрадчивый, нарушил звенящую тишину, проникая в самое сердце: — Приветствую тебя, Дадли Дурсль. Я — Коянская, одна из семи Альтер-Эго блистательной Тамамо-но-Маэ. И я пришла предложить тебе сделку, от которой ты не сможешь отказаться, — каждое ее слово, казалось, вибрировало в воздухе, обволакивая, словно дурманящий аромат. — Кто… кто ты такая? И что тебе нужно? — голос Дадли дрогнул, но не от страха, а от волнения, вызванного ее красотой и исходящей от нее силой. Вопрос «кто ты» прозвучал скорее как формальность, потому что он нутром чуял исходящую от нее мощь, а вопрос «что тебе нужно» выдавал в нем настороженность и неготовность вот так сразу принять ее предложение. — Я та, кто может даровать тебе силу, о которой ты даже не смел мечтать, — Коянская говорила медленно, растягивая слова, будто смакуя их, наслаждаясь произведенным эффектом. — Я могу стать твоим Слугой, твоим оружием, твоим щитом. Вместе мы покорим этот мир. А ты, Дадли, станешь моим Мастером. Дадли сглотнул. Он слышал рассказы Рицуки Фуджимару о коварстве и жестокости Коянской, о ее жажде власти и разрушения. Он не мог ей доверять, это было бы безумием. И все же… в ее словах звучала такая манящая сила, такое искушение, что отмахнуться от них было выше его сил. — Что тебе нужно от меня? — повторил он, стараясь придать голосу твердость, которой на самом деле не чувствовал. Взгляд его метался, цепляясь за детали, норовя соскользнуть с опасной фигуры, что стояла перед ним, но раз за разом возвращаясь к ней, как прикованный. Коянская застыла, величаво оглядывая заснеженный парк, будто оценивая его как свой будущий доминион. Лишь легкий ветерок играл складками её алого платья, да непокорные светлые пряди, выбившиеся из-под лент, развевались по плечам. Когда она заговорила вновь, каждое слово обжигало сознание Дадли, точно клеймо, сулящее немыслимые блага и опасности, перед которыми меркли все его прошлые достижения. — Ты — сосуд, наполненный необузданной силой, Дадли Дурсль, — промолвила она вкрадчивым тоном, от которого по спине юноши пробежали мурашки. — А я — Альтер-Эго, порождение интриг и тайных желаний. Я вижу будущее, мальчик, и оно предстает предо мной в образе выжженной пустоши. И в этом хаосе я намерена занять свое место, вписав свое имя в историю кровью и пламенем тех, кто посмеет встать у меня на пути. Элегантным жестом Коянская обвела рукой заснеженную площадь, и в этом плавном движении Дадли почудилась едва скрываемая гордыня, что граничит с безумием. — Я служу организации, что бросает вызов мирозданию, угрожая судьбам смертных. Неудержимая жажда власти — вот что движет мной, отравляя саму суть моего бытия. И ты, Дадли, станешь ключом, что отворит врата к исполнению моих амбиций. Ты станешь моим Мастером, моим проводником в этом мире, — в ее глазах вспыхнул недобрый огонек, когда она закончила фразу. «Она безумна», — подумал Дадли, — «Безумна, но чертовски привлекательна». Пламя, вспыхнувшее было в груди юноши при виде прекрасной лисицы, теперь опалило его изнутри болью и сомнением. Нет, он не мог принять ее предложение, это было бы предательством всего, во что он верил. Он покачал головой, и в его взгляде отразилась непоколебимая решимость. — Я не стану твоей марионеткой, Коянская, — голос Дадли окреп, в нем появились стальные нотки, — Я не позволю тебе использовать меня в твоих грязных играх. Твои цели мне чужды, твои методы отвратительны. Ошеломленная его прямотой и непокорностью, Коянская на миг замерла, беззвучно раскрыв рот, будто рыба, выброшенная на берег. Затем она шумно втянула ноздрями воздух, будто готовясь обрушить на него лавину откровений, способную похоронить под собой всё, во что он верил, все его идеалы и принципы. — Глупец! — прошипела она сквозь стиснутые зубы, и в ее голосе прорезались хищные нотки. — Ты не ведаешь, от чего отказываешься! Я — твое предназначение, Дадли Дурсль, и тебе не уйти от судьбы. Наши пути сплелись воедино, и ничто не разорвет этой связи, — в ее словах звучала нескрываемая угроза, но Дадли не дрогнул. Взгляд Коянской полыхнул безумной решимостью, когда она, сокращая дистанцию, подалась к Дадли. Ее движения были полны грации и скрытой силы, как у пантеры, готовящейся к прыжку. — Ты еще примешь мое предложение, Дадли Дурсль, и тогда тебя затянет в водоворот событий, что навсегда изменят твою жизнь, — в ее голосе послышалась неприкрытая насмешка, — Добро пожаловать в мир, сотканный из иллюзий и кошмаров грядущего апокалипсиса. Ты либо преклонишь предо мной колени, либо сгинешь в пучине вечного проклятья — выбор за тобой. Но помни, Дадли, я не привыкла проигрывать. Коянская выжидающе замерла, впившись взглядом в Дадли. Ее янтарные глаза, казалось, буравили его насквозь, заглядывая в самые потаенные уголки души, пытаясь сломить его волю, подчинить себе, найти брешь в его обороне. Но Дадли стоял, словно титан, непоколебимый, как скала. Его сжатые кулаки, казалось, могли раскрошить гранит, а во взгляде застыла решимость, сравнимая разве что с яростью голодного зверя, которого загнали в угол, но не сломили, нет, лишь пробудили его первобытную силу, и сейчас он готов разорвать любого, кто посмеет встать на его пути. Ярость внутри него закипала, подогреваемая неверием и… мимолетным, едва уловимым восхищением ее красотой и силой, что проступала даже сквозь ее опасную натуру. Неужели эта женщина действительно думает, что он поддастся на ее уловки? Что он предаст все, во что верит, ради призрачной власти, которую она ему сулит? — Ты говоришь о величии, Коянская, — голос Дадли окреп, в нем появились стальные нотки, — но я вижу лишь тьму и разрушение. Ты хочешь власти, но какой ценой? Ценой страданий и смертей? Ты говоришь, что хочешь вписать свое имя в историю, но какой ценой? — напирал он, не давая ей и шанса вставить хоть слово, и этот натиск выдавал в нем потомка тех самых викингов, что наводили ужас на всю Европу. Глаза Коянской сузились, превратившись в две хищные щелочки, выдавая ее лисью натуру. — Ах, Дадли, — протянула она, и в ее голосе прозвучало неприкрытое превосходство, — твоя наивность порой забавляет. Ты веришь в добро, в светлое начало в людях… Но любая революция требует жертв, мой милый, — вкрадчиво начала она, но тут же перешла к более агрессивному тону, — Ты не построишь новый мир, не разрушив старый до основания. Я хочу создать новый порядок, где править будут сильнейшие, достойнейшие. И я, Коянская, буду среди них, — она выпятила грудь вперед, гордясь собой и своим местом в этом мире. Дадли выпрямился во весь свой немалый рост, и в его взгляде вспыхнул огонь праведного гнева, огонь, который не смогла бы погасить даже самая могущественная магия. От него веяло такой мощью, что, казалось, сама земля дрожит под его ногами, а воздух наэлектризовался, готовый взорваться от напряжения, как от удара молнии. — Но разве это справедливо, Коянская? — его голос гремел, разносясь по заснеженной площади, отражаясь от стволов деревьев, заставляя замереть в испуге редких прохожих, что еще оставались в парке, несмотря на поздний час. — Разве власть, построенная на страхе и насилии, может быть прочной? Истинная сила не в жестокости, а в милосердии. В умении сострадать, а не разрушать. Ты говоришь о новом порядке, но что ты можешь предложить, кроме хаоса? — Дадли говорил, а его самого переполняло чувство, что он не просто спорит с опасным врагом, но вершит суд, праведный и беспощадный. Он сделал шаг навстречу Коянской, не отступая под ее пронзительным взглядом, в котором плясали безумные искорки. От него исходила аура несокрушимой силы, аура героя, воина света, и Коянская невольно поежилась, ощутив себя маленькой и беззащитной перед лицом этой мощи. Но лишь на мгновение. — Ты хочешь поработить меня, сделать своим орудием, но забываешь о главном — о свободе воли, — в его голосе звучала такая непоколебимая решимость, что, казалось, сам воздух вокруг него завибрировал. — Каждый человек имеет право выбирать свой путь. И я выбираю не тьму, а свет. Не разрушение, а созидание. Я не стану твоим Слугой, Коянская. Я не буду играть по твоим правилам, — отрезал он. Слова Дадли, казалось, на мгновение сбили Коянскую с толку. Она отступила на шаг, ошеломленная его напором, его несокрушимой волей, что ощущалась почти физически, как ударная волна. В ее глазах мелькнуло замешательство, будто она впервые столкнулась с силой, которую не могла понять, не могла просчитать. Такой реакции от мальчишки, пусть и обладающего магией, она никак не ожидала. — Твои идеалы звучат красиво, Дадли, — проговорила она, и в ее голосе впервые прозвучали нотки сомнения, — но они неосуществимы в реальном мире. Люди слабы и порочны, и с этим ничего не поделаешь. В отличие от тебя, я не строю иллюзий и не тешу себя пустыми надеждами, — она попыталась было вернуть себе уверенность, но голос предательски дрогнул. Дадли вскинул руку, жестом останавливая ее, как останавливают зарвавшегося наглеца. Его рука, словно высеченная из камня, замерла в воздухе, и Коянская невольно замолчала, пораженная этим жестом, полным такой недюжинной силы и уверенности. В его глазах горела непоколебимая решимость, вера в добро, которая, казалось, могла осветить самую беспросветную тьму, и эта вера была его главным оружием. — Нет, Коянская! — его голос был тверд, как сталь, — Мы сами творцы своей судьбы. И мы не должны мириться со злом, оправдывая его несовершенством мира. Наша сила — в единстве, в готовности защищать тех, кто не может постоять за себя сам. В сострадании, а не в жестокости. В любви, а не в ненависти, — каждое его слово отпечатывалось в сознании Коянской, как клеймо, выжигая привычные ей установки, заставляя усомниться в том, во что она верила всю свою жизнь. Коянская отступила еще на шаг, и в ее голосе зазвучало неприкрытое удивление, смешанное с чем-то еще, с чем-то, что она сама не могла до конца понять. Неужели страх? Или, быть может, восхищение? — Твоя вера поражает меня, Дадли, — призналась она. — Я чувствовала в тебе силу, но не думала, что она настолько… светлая. Ты не похож на тех, с кем мне приходилось иметь дело раньше. В тебе есть что-то… особенное, — голос ее дрогнул, выдавая смятение. Дадли приблизился к ней, но не для того, чтобы схватить или напасть, как сделал бы на его месте любой другой, кто счел бы ее угрозой. Нет, в его движениях не было агрессии. В его взгляде не было ненависти, лишь сострадание и… надежда. Надежда на то, что даже в самой темной душе может затеплиться искра света. Он был похож на героя из различных бравых историй, который не убивает своего врага, а дает ему шанс на искупление. — Истинное величие, Коянская, не в том, чтобы разрушать, а в том, чтобы строить, — его голос звучал мягко, но убедительно, проникая в самое сердце. — Не в эгоизме, а в самопожертвовании. Не в слепой ярости, а в мудрости и понимании. Давай попробуем понять друг друга. Вместе мы можем изменить этот мир, сделать его лучше. Не силой, а добротой. Не разрушением, а созиданием. Повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием гирлянд на ели да прерывистым дыханием Коянской, выдававшим ее волнение. Казалось, что сама судьба замерла, ожидая ее решения, будто все вокруг — и заснеженные деревья, и мигающие огоньки, и даже сам воздух — затаили дыхание. Коянская молчала, опустив голову, не в силах смотреть Дадли в глаза, будто его взгляд обжигал ее, проникая в самую суть, обнажая ее душу, которую она так тщательно скрывала за маской хитрости и коварства. По ее щекам, оставляя мокрые дорожки на безупречно бледной коже, покатились слезы. «Что со мной происходит?» — в смятении думала она. — «Почему его слова так ранят меня? Почему я, Коянская, одна из Альтер-Эго Тамамо-но-Маэ, беспощадная и хитрая, вдруг чувствую себя такой… уязвимой? Неужели я действительно шла неверным путем все это время? Неужели сила, которой я так жаждала, не в том, чтобы подчинять, а в чем-то другом?» В ее душе бушевала буря, настоящий ураган противоречивых эмоций, сметающий все на своем пути. Все ее ценности, все ее амбиции и стремления, казалось, рушились на глазах, разбиваясь о непоколебимую веру этого юноши в добро, в идеалы, которые она считала давно забытыми, пережитыми, ненужными. Неужели истинная сила — не в коварстве и интригах, не в жажде власти, а в чем-то другом, в чем-то, что она упустила из виду, что отвергла, посчитав слабостью? «Я должна была предвидеть это, — с горечью размышляла Коянская. — Мои планы были обречены изначально, потому что я не учла самого главного — человеческую натуру. А ведь в ней, как оказалось, таится невероятная сила… Сила, способная изменить всё. Даже меня». Она подняла глаза на Дадли, и в этот момент в ее душе что-то окончательно надломилось. Маска хищницы, которую она носила столько лет, треснула, обнажив ее истинную сущность — растерянную, сомневающуюся, жаждущую… чего? Понимания? Прощения? Любви? Неожиданно для самой себя, Коянская слабо улыбнулась. В ее взгляде по-прежнему читалась хитринка, но теперь в нем не было злобы, лишь растерянность и… надежда? Надежда на искупление, на новый путь, на то, что еще не все потеряно. — Дадли Дурсль, — проговорила она дрожащим голосом, — ты… ты удивительный. Я не ожидала, что ты окажешься таким… стойким. Благородным. Ты пробудил во мне нечто, что, казалось, давно умерло, что я сама похоронила в глубине своей души. Твои слова… они заставили меня усомниться во всем, во что я верила, — она говорила искренне, будто исповедуясь. Коянская запнулась, собираясь с мыслями. Ее лицо, омытое слезами, казалось, посветлело, очистилось от скверны, как будто маска хищницы спала, явив миру ее истинную сущность, сущность, которую она сама едва знала. — Возможно… возможно, ты прав, — призналась она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она разучилась говорить правду. — Возможно, есть иной путь. Путь, о котором я забыла, который отвергла. Я… я хочу попробовать. Я хочу понять, что такое истинное величие, о котором ты говоришь, — в ее голосе звучала мольба, смешанная с надеждой. Она подняла глаза на Дадли, и в ее взгляде читалась мольба пополам с надеждой, и, что было совсем уж странно, с уважением к силе его духа, что оказалась не по зубам даже ей. — Помоги мне, Дадли, — ее голос дрожал, выдавая ее внутреннюю борьбу, борьбу, которую она, сама того не желая, проигрывала. — Помоги мне измениться. Покажи мне этот путь. Ради этого… я готова отказаться от всего, что мне было дорого. От своей жажды власти, от своих амбиций, от своей мести, — она говорила, и каждое слово отзывалось болью в ее сердце, но вместе с тем, приносило и облегчение, будто она сбрасывала с себя тяжелый груз, который несла на своих плечах слишком долго. Их взгляды встретились, и в этот миг между ними словно пробежала искра. Искра понимания, сострадания, надежды. В этом взгляде отразилось начало новой эпохи, где противостояние Света и Тьмы перестанет быть вечной битвой, но станет путем к величайшему созиданию, способному изменить сам миропорядок. Надежда заструилась в каждом слове, вызывая невероятный по силе наплыв щемящих эмоций, что всколыхнули душу не только Дадли, но и самой Коянской, заставив ее, наконец, усомниться в правильности выбранного ей пути. Дадли и Коянская встретились взглядами, и в эту ослепительную вспышку озарения в них всколыхнулось нечто невероятное, могущественное и манящее. Подобно двум ярким звёздам на небосклоне, они предстали друг пред другом, словно притянутые магическими силами, раскрывшими их внутренний взор, незримый для окружающих. В их сердцах разгорелся жар, одновременно разделявший их и вовлекавший в самые глубины переживаний и мыслей. Горящий взор Дадли излучал столь яркий свет, что на порозовевшей коже Коянской едва не проступали ожоги — будто от жгучего прикосновения тысяч мерцающих звёзд. Она ощущала какое-то странное потрясение, когда мощь непоколебимой решимости юноши цвела, подобно жизнеутверждающей энергии из самых недр бытия. Внутри Коянской разливалась невиданная доселе субстанция, смешиваясь с неизведанными потоками неодолимого притяжения, в эпицентре которого она оказалась. Между Дадли и Коянской внезапно возникло притяжение — словно две половинки единой Судьбы наконец-то обрели друг друга в застывшей вечности. Их переполняло острое чувство единения, мощное и манящее, подобно напевной песне, что зовет и вызывает из самых глубин океанских вод. Сердца их забились в едином, невероятном ритме слов, формирующих новый порядок в потрясенном до основ мироздании. В устремленных друг на друга взглядах отразились прозрение и тайна, будто десять тысяч лет мудрости просияли сквозь узоры самого Времени. Они путешествовали сообща через пространство и вселенские пределы, упиваясь своей разницей и пытаясь постичь её суть. Каждое их движение, каждый вдох наполнял воздух пронизывающим звоном — точно завораживающая мелодия, сплетающаяся с аккордами цыганской души. В этом диалоге звучало нечто поистине особенное, оставляющее долгий отпечаток в сердцах любого, кто был свидетелем. Внутри каждого произнесенного слова пульсировала жаркая искра, растворявшая все сомнения и границы, оставляя за собой лишь гармонию и вселяющие трепет порывы великой силы. Сама надежда, казалось, вышивала узоры на мантии их беседы, позволяя даже самым уставшим и опечаленным душам обрести путь к спасительному свету. Миг обретенного согласия окутал Дадли и Коянскую святым ореолом, когда каждая их фраза стремилась ввысь, подобно устремляющейся к небесам птице. Их голоса слились воедино, порождая волшебное звучание, сплетающее воедино души и рассыпающееся целым сонмом искр — подобно величайшему из творений искусства. В этой симфонии были отголоски всех человеческих чувств и стремлений — от безудержного веселья до сокрушающей печали. Они говорили на языке, понятном каждому, но в то же время превосходящем всякое отдельно взятое наречие. Их слова обретали плоть, становясь осязаемыми, как сама реальность вокруг, и ломали законы физики, даруя слушателям поистине сверхъестественные ощущения. Дадли смотрел на нее, и в его взгляде не было ни страха, ни презрения, лишь сострадание и… надежда. Надежда на то, что даже в самой темной душе может затеплиться искра света. Он сделал шаг навстречу Коянской, и в его голосе не было ни капли сомнения, когда он произнес: — Я верю тебе, Коянская, — в его голосе не было ни капли сомнения, лишь уверенность, что придает сил. — Я верю, что в тебе есть свет. И я помогу тебе найти его. Вместе мы сможем изменить не только себя, но и весь мир, — Дадли говорил, а в его душе крепла уверенность, что он поступает правильно, что, несмотря на все риски, он должен дать ей шанс. Он протянул ей руку, как когда-то протягивают руку поверженному, но достойному противнику, и Коянская, не раздумывая, вложила в нее свою ладонь, такую нежную и теплую, несмотря на исходящую от нее магическую силу. Ее пальцы, унизанные перстнями, на мгновение сжались, будто она искала опору, и в этот миг Дадли почувствовал, как между ними пробежала искра, но не вражды, а чего-то иного, чего-то, что он пока не мог понять, но что заставило его сердце учащенно биться. В момент их соприкосновения по площади прокатилась волна тепла, растапливая снег и лед, пробуждая в сердцах надежду на новую, лучшую жизнь. И в этот миг Дадли понял, что, возможно, он только что обрел нечто большее, чем просто Слугу. Он обрел друга, союзника, а, быть может, и нечто большее, но это уже совсем другая история…

***

— Так что же привело вас сюда? — спросил Гарри у Курису, когда они уже сидели за столом и пили чай. Грюм наложил на гостей заклятие многих языков и те теперь свободно общались на английском. — Вот это. — Курису передала Гарри записку от Мориарти. Тот пробежал взглядом по строчкам в записке и передал ее Гермионе. Та тоже быстро перечитала записку. Некоторое время записка переходила из рук в руки и все задумчиво перечитывали ее содержимое. Лишь один человек высказал мысль о ее содержимом, не притрагиваясь к ней. — Кто вам дал эту записку? — поинтересовался Никола Тесла. — Тот человек назвался ученым. — ответила Курису. — Странный тип в старомодном костюме. Он заявил, что его видят в этой игре пешкой, а он хочет быть королем. И он такой странный… знаете, он может прыгать метров на тридцать! Я такого раньше не видела… — Вот как, значит… — задумчиво улыбнулся Тесла. — А вы что… вы знакомы с ним? — озадачилась Курису. — Вы не находите мое лицо смутно знакомым? — поинтересовался Тесла. — Ну, почему же… — задумалась Курису. — Вы мне в самом деле кого-то напоминаете… Гарри взглянул на доску, которую держал Окабэ. Гарри покачал головой. — Этот Мориарти — очевидно, сумасшедший. Он хочет, чтобы вы попали в беду. Вы понимаете, что эта доска — оскорбление для всех, кто противостоит Темному Лорду? — спросила она, указывая на доску. — Нет, мы не понимаем. — ответил Окабэ. — Мы не знаем, кто такой Темный Лорд и почему он такой темный. Мы думали, что это просто шутка. Мы не хотели никого обидеть или разозлить. Мы просто хотели найти способ вернуться на нашу мировую линию. — Вашу мировую линию? — переспросил Рон, который тоже прочитал записку. — Вы из другого мира? Как это возможно? — Это долгая история. — сказала Судзуха. — Мы попали сюда через машину времени, которую изобрел Окабэ. Но что-то пошло не так, и мы оказались не только в другом времени, но и в другом мире. Мире, где есть магия и волшебство, Темный Лорд и Орден Феникса, и где есть вы. — Машина времени? — удивился Фред. — Это звучит интересно. Как она работает? — Это тайна. — сказал Окабэ. — Я не могу раскрывать свои секреты. — он встал в театральную позу и сделал несколько картинных взмахов руками. — Я — безумный ученый, который борется против злой организации, которая хочет захватить мир. Я — Хооин Кёма! Окабэ под конец задорно расхохотался на манер безумных ученых, которых видел в кино и мультфильмах. — Хооин Кёма? — переспросил Джордж. — Это какое-то имя или кличка? — Это мое научное имя. — пояснил Окабэ. — Я использую его, когда я веду свои эксперименты или говорю со своими сообщниками. Это имя внушает страх и уважение. Это имя, которое запомнят все, кто услышат его. Это имя, которое станет легендой! Он снова задорно расхохотался в конце. Гермиона и Маш чувствовали себя неуютно, наблюдая за ним, хотя и понимали, что он не несет им никакой угрозы. — Ну, ну… — усмехнулся Сириус. — Не слишком ли ты самонадеян, парень? Ты думаешь, что ты такой умный и великий, но на самом деле ты просто заблудший ребенок, который играет в науку. Ты не знаешь, во что ты ввязался. Ты не знаешь, с кем ты имеешь дело. Ты не знаешь, кто такой Темный Лорд и что он может сделать с тобой и твоими друзьями. Ты не знаешь, что такое настоящая опасность и настоящий страх. Ты не знаешь ничего. — А ты знаешь? — спросил Окабэ, не скрывая своего раздражения. — Ты знаешь, кто я и что я могу сделать? Ты знаешь, что я — гений, который преодолел пространство и время? Ты знаешь, что я — хозяин своей судьбы и никто не может мне указывать? Ты знаешь, что я — Хооин Кёма, и я не боюсь никого и ничего? — Хватит! — вмешалась профессор МакГонагалл, которая тоже прочитала записку. — Вы оба ведете себя как дети. Вы не понимаете, в какой серьезной ситуации вы находитесь. Вы не должны были приходить сюда. Вы не должны были показывать эту доску. Вы не должны были говорить о машине времени. Вы нарушили множество законов магического мира, и за это вы можете поплатиться. Вы должны немедленно уйти отсюда и забыть обо всем, что вы видели и слышали. Иначе вы рискуете не только своей жизнью, но и жизнями всех, кто здесь присутствует. — Профессор, пожалуйста, не гоните их. — попросил Гарри. — Они не виноваты в том, что с ними произошло. Они просто хотят вернуться домой. Может быть, мы можем им помочь. Может быть, мы можем найти способ отправить их обратно в их мир. Может быть, мы можем договориться с Мориарти, чтобы он отменил свой план. — Интересно, почему он привел вас сюда с целью привлечь наше внимание? — снова заговорил Гарри, обращаясь к Курису. — Я не уверена. В записке он упоминал Орден Феникса и Темного Лорда, но не было ясно, что именно он хочет от нас, — ответила Курису, склонив голову в задумчивости. — Было похоже, будто он хочет, чтобы мы здесь укрылись. — Укрылись! Ха! — рявкнул Грюм. — Сам-то где-то фото дома добыл! Этого следовало ожидать! Держу пари — он это спланировал с целью, о которой мы ничего не знаем! — Он со всей силы ударил кулаком по столу, из-за чего все подскочили. — Простите. Ненавижу, когда меня водят за нос. — Возможно, это разведывательная операция, — предположил Снейп, пристально глядя на Теслу. — Но мы ничего не нашли. — отреагировал Грюм. — Они чистенькие. — Или он ищет союзников для своих зловещих планов, — добавил Люпин, немного склонившись вперед. — Вы не должны доверять ему слишком сильно, пока не узнаем его истинные намерения, — предостерегла МакГонагалл, смотрящая на всех суровым взглядом. — Я готов принять этот вызов и разобраться в его планах, — заявил Ринтаро, вставая со стула и настойчиво глядя на всех присутствующих. — Если ему нужен бой, я готов дать ему настоящую битву. — Я с тобой! Он крайне опасен, — предупредила Аманэ, смотря на Ринтаро с тревогой. — Нам нужно держаться вместе и не поддаваться на его игру. — Точно, нам необходимо объединить свои силы и понять, что же он такое задумал, — согласился Гарри, смотря на всех своих друзей и новых знакомых. — Если он Слуга, у вас нет ни малейшего шанса против него. — Слуга? — не понял Окабэ. Что значит — Слуга? — Я — Слуга! — встала со своего места Жанна и направила на него свой меч, заставив троих друзей вздрогнуть от неожиданности. Окабэ с ужасом посмотрел на лезвие меча, направленное в его подбородок, а затем, совладав с собой, осторожно ощупал его. — Острое… — Слуги — это великие герои всех времен. — принялась отвечать Гермиона. — Мы призываем их для сражения, в котором победитель получает таинственный артефакт под названием Святой Грааль. Мы не знаем, что это такое и как он выглядит, но знаем что он обладает великой силой и может исполнять желания. — Вот как? — охнула Макисэ. — Так значит, мне не показалось… — Она оглянулась на Теслу. — А она тогда кто? Макисэ кивнула в сторону Жанны. — Жанна д’Арк… — замялась Гермиона. — Альтернативная. Брови Макисэ поползли вверх. Ее ум не был готов к такой встрече. Все трое путешественников во времени стояли за столом в состоянии полнейшего недоумения и шока, пока Окабэ не разорвал повисшую тишину выкриком, который одним поворотом головы адресовал всем. — Что за ужас здесь творится?

***

Эмия Кирицугу стоял в темной комнате, окруженный кругом из свечей и рун. В его руке был кинжал, на котором были выгравированы символы контракта. Он сжал его крепче, чувствуя, как кровь стекает по его ладони. Он знал, что ему нужен Слуга, который сможет противостоять Волдеморту и его союзникам, а также королю Артуру и его рыцарям. Он знал, что ему нужен Слуга, который сможет убить любого, кто встанет на его пути. Он знал, что ему нужен Слуга, который будет верен ему до конца. Он знал, что ему нужен Слуга, который будет великим ассасином. Он произнес заклинание, которое должно было вызвать его Слугу. Он надеялся, что это будет кто-то из легендарных убийц, таких как Зороастра, Шехерезада или Джек-потрошитель. Он не ожидал, что это будет кто-то, кого он никогда не слышал. В центре круга вспыхнул яркий свет, и из него появилась фигура в черном плаще и капюшоне. Она была высокая и статная, но ее лицо было скрыто тенью. Она держала в руке большой меч, который излучал холод и смерть. Она не сказала ни слова, но ее присутствие наполнило комнату страхом и трепетом. Кирицугу почувствовал, как его сердце замерло. Он не знал, кто это, но он чувствовал, что это был кто-то, кто превосходил всех других ассасинов. Он чувствовал, что это был кто-то, кто был ближе к смерти, чем к жизни. Он чувствовал, что это был кто-то, кто был более чем человек, но менее чем божество. Он попытался заговорить с ним, но не смог выдавить из себя ни звука. Он понял, что это был его Слуга, и что он должен был поклониться ему и служить ему. Он понял, что это был Король Хассан Саббах, величайший из всех ассасинов, и что он не имел права смотреть ему в глаза. Он упал на колени, опустив голову. Он почувствовал, как меч его Слуги прикоснулся к его шее, и услышал его голос, который был как гром в тишине. — Ты должен понять, что в моем присутствии стоит выбирать свои слова с особым умыслом. Я — Король Хассан Саббах, великий Слуга класса Ассасин. Разрастаюсь среди теней и убиваю тех, кто осмеливается жить не по замыслу великого Творца. Моя миссия — исполнять волю свыше, являться пристанищем смерти для непослушных. И все это я делаю без единого колебания или страха. Вершитель судеб и палач вселенной — вот кто я. А ты, смертный тлен, расскажи мне о себе. Какое бессмысленное недовольство в твоей душе движет тобой? Открой передо мной твою сущность и цель, чтобы я мог судить, достойна ли твоя жизнь продолжения. Кирицугу почувствовал, как пот потек по его спине. Он понял, что он не мог солгать или уклониться от ответа. Он понял, что он должен был сказать правду, или он умрет. Он собрал все свое мужество, и ответил: — Это я, Эмия Кирицугу, мастер Ассасина, борец за Святой Грааль. Мне нужно остановить Волдеморта и его союзников, спасти мир от зла и хаоса. Я готов пойти на любые жертвы ради своей миссии, и мне нужна ваша помощь, ваша поддержка. Прошу вас стать моим Слугой. Король Хассан Саббах на мгновение замолчал. Он взвесил слова Кирицугу, и решил, что они были искренни и достойны уважения. Он снял меч с его шеи, и сказал: — Так значит, ты решил принять меня в свои ряды. Хорошо, я согласен на этот контракт, но проклятье доберётся до тебя, если потеряешь верность своей цели. Помни, я не являюсь ни твоим другом, ни твоим союзником. Я — лишь орудие, готовое подчиниться и судить. Если ты проявишь слабость или отступишь от своих принципов, я не буду колебаться в использовании своих навыков и прекратить твоё существование. Единожды попросишь меня выполнить что-то, что противоречит моей вере или моему кодексу, и я категорически откажусь без так называемого сожаления. Если ты станешь препятствием на пути моей миссии, я не раздумывая избавлюсь от тебя, лишь только так я утверждаю свою непоколебимость. Таковы правила игры, запомнил все? Кирицугу кивнул. Он понял, что он вступил в опасную игру, и что он должен быть осторожен и решителен. Он понял, что он получил великого Слугу, но и великую ответственность. Он понял, что он должен доказать свою достойность, или он погибнет. Он встал, и посмотрел на своего Слугу. Он увидел, как его голубые огоньки его глаз сияли под маской черепа, скрытой капюшоном, и как его улыбка сверкала подобно остро заточенному лезвию. Он почувствовал, как его душа дрожала от страха и восхищения. Он сказал: — Да, я понял. Я благодарю вас за ваш выбор, и обещаю быть верным мастером. Я надеюсь, что мы сможем достичь нашей цели, и получить Святой Грааль. Я надеюсь, что мы сможем сотрудничать, и уважать друг друга. Я надеюсь, что мы сможем быть достойными друг друга. Король Хассан Саббах молча кивнул. Кирицугу с облегчением понял — их договор заключен.