Mutual Punishment

— Руку. Одно слово, стоящее Себастьяну расходящейся по всей руке боли, которая волнами поглощает тебя всё сильнее и сильнее, захлестывая и выливаясь через край. Мальчик держит скрипку в левой руке вместе со смычком, в то время как правая терпит жесткие и колкие удары, отзывающиеся по большому залу четким эхом. — Я трачу на тебя своё время, Себастьян, и вот как ты платишь мне? Фальшиво, нет легато… Тебя засмеют, если ты будешь так играть! — Очередной удар, еще более болезненный чем предыдущие, заставивший мальчика зашипеть, дабы сдержаться от крика, — Ты должен заниматься круглосуточно. Я не вижу этого, Себастьян. Ты меня понял? Круглосуточно. Тебе знакомо это слово? Нет? — Сильнее, сильнее, сильнее. Чреда звонких ударов, от которых скрипач слегка постанывает, сдерживая не то что крики, а теперь уже слезы. — Не попадайся мне на глаза сегодня. Завтра всё должно быть идеально, — Линейка отлетает из рук Густава на подоконник, а сам мужчина разворачивается спиной к сыну, показывая таким способом своё неудовлетворение. — Да, отец, — Он быстро идет к выходу из помещения, направляясь в свою комнату. Парень не оглядывается в попытке убежать от всего этого. Себастьян заходит в свою комнату, кладя скрипку на стол вместе со смычком, а сам падает на кровать, хватаясь за свою руку. По ней течёт кровь. Внутренняя сторона запястья изрезана словно решето. Наверное, обычные люди, которые не сталкивались с подобным никогда бы не поверили, что такой ущерб был нанесен обычной деревянной линейкой. Рана щиплет, ее хочется порвать, убрать, вырезать из кожи и мнгновенно регенерировать, восстановив здоровую кожу без дефектов и ссадин. Жаль, что это невозможно, и сейчас Себастьян мучается, крючась от этого отвратительного ощущения, к которому, казалось бы, он должен был давно привыкнуть, а по его щеке текут горячие слёзы. — Сутками? Круглосуточно?! Интересно, соответствовал ли ты когда-нибудь своим словам! — Он вскакивает с кровати, кружась по комнате в порыве собственной агрессии и обиды, сдерживаясь от того, чтобы разорвать каждое препятствие на своём пути. Делая новый оборот и собираясь зацепиться за что-то левой рукой, он спотыкается о ножку тумбочки и падает, успевая подставить руки и защищая таким образом своё лицо. Давление на больную руку заставляет ее разболеться еще сильнее, из-за чего Себастьян снова хватается за нее, беспомощно сидя на полу и сжимаясь все сильнее и сильнее, в надежде, что этот ужас поскорее закончится. Слёзы текут по его лицу, он не стесняется в том, чтобы хныкать и громко всхлипывать. В такие моменты он находится на самом дне, где нет понятия стыд. Есть только боль и суровая реальность, которую обеспечивает его отец. — Если бы я только мог, я бы… Я бы сделал… — Он всхлипывает, пытаясь собрать свои мысли воедино, — Я мог бы… Отомстить, — Парень задумывается о своих же словах. Отомстить? Отцу? Это невозможно. Он сильнее, обладает большим количеством знаний, да и это недопустимо… Или, все-таки, это возможно? Он быстро привстает, забывая про боль, — Я ведь могу… — Он шустро достает из секретного тайничка свой дневник и ручку, открывает на новой странице и садясь на кровать, начинает бурно записывать что-то, сопровождая это скрипом ручки.

12 августа.

Отец снова бил меня по руке. Но в этот раз мне было не просто больно… Я почувствовал что-то новое. Огонь зажегся в моей груди… Это странно. Мне в голову пришли очень страшные мысли, но они приятны мне. Это пугает больше всего. Может быть, я воплощу их. Когда? Сегодня. Нет, завтра… У меня практически всё есть... Нужна лишь смелость и чуточку времени. Мы дома одни, матери, Лидии и Рофта нет. Они уехали на важное светское мероприятие. Неужели это мой шанс?

Запись заканчивается и парень отшвыривает дневник куда подальше. На лице расползается улыбка, от осознания своих же мыслей и идей. — Ну конечно! Это мой шанс, я ведь давно собирался… Собирался совершить это.

***

На улице идёт летний вечерний дождь. Уже довольно сильно потемнело, но на улице горят тусклые фонари, освещая дорогу редко проезжающим машинам. Не смотря на окружающую темноту и неизвестность, которая в ней таится, Себастьян идёт в чёрной водолазке и штанах, улыбаясь каждому фонарю, как будто здороваясь. Голубые глаза как-будто в первый раз оглядывают каждый попадающийся ему на пути объект. Он приближается к заводскому району, в котором живёт его друг, а улыбка не сползает с его лица. Будучи дома, парень подождал, пока отец ляжет спать, а сам спустил самодельный канат и выбрался через своё окно. Удобно, а главное без лишнего шума, ибо за некоторое время ночных побегов он смог натренироваться и теперь свободно пользуется этим способом, когда ему нужно. Добравшись к маленькому домику, изнутри озаренным светом, он тихонько подходит к маленькому окошку, вставая на цыпочки и просматривая то, что происходит внутри. Мать Чеса, как всегда спящая в кресле и окруженная огромным количеством пустых бутылок и банок, громко храпит, что это слышно даже снаружи. Самого Чеса не видно, он спит в комнате или в каком-нибудь клубе, если не на лавочке в парке. Комнату освещает яркий экран телевизора, светящийся сильнее, чем лампочки. На стене висят картины матери Чеса с каким-то мужчиной, а в углу… А в углу стоит бита. «Да, она всё ещё здесь!», — Победно думает Себастьян, чуть ли не прыгая от восторга. Он приметил её когда в последний раз репетировал у Чеса дома. Она стояла на этом же самом месте, и тогда парень поинтересовался, зачем она тут. Чес лишь что-то промычал, сменив тему. Отходя от окна, Себастьян аккуратно перемещается к двери, нажимая на ручку и проталкивая её внутрь. Она как всегда открыта. Мать Чеса никогда не закрывает её, да и сын, если честно, иногда забывает. Семейное, что сказать. Себастьян оставляет дверь в открытом положении, чтобы потом не тратить время на то, чтобы открывать ее снова и проходит вглубь комнаты. Он на цыпочках, предельно осторожно проходит к углу, в котором стоит бита. Одним своим видом она словно соблазняет его на ужасные мысли, которые гонятся за ним последние несколько месяцев, а взяв ее в руки, у парня сносит крышу. Он стоит так пару минут, смотря только на лакированную чёрную биту, а затем, опомнившись, убегает, оставляя дверь открытой. Он несётся через парк, даже не думая о том, что сейчас совершил кражу. Но, как говорит Чес, не украл, а одолжил. Потом, разумеется, он её вернет. На лице не спадает маниакальная улыбка, а мысли, грязные, ужасные, но одновременно справедливые, кружатся в вальсе. Забраться по канату вместе с битой было трудно, но парень справился. Оказавшись дома, он положил биту на кровать, а сам тяжело вздохнул. Такая ночная прогулка хоть и была весьма полезной, ведь теперь у него есть хороший вспомогательный атрибут, но отняла немного сил. Теперь он задумывается о том, что ему нужно для совершения идеального… наказания. «Верёвки… Мне нужны верёвки», — Себастьян спускается вниз по лестнице, пытаясь найти в темноте очертания двери, ведущей в кладовую. Там находится много всякого хлама и он был уверен, что верёвки тоже. И парень не ошибся. Наконец-то добравшись до кладовой и включив в ней небольшой светильник, ему на глаза попалась целая куча верёвок. Раньше их использовали чисто в бытовых целях, но времена меняются, а на войне, как говорится, все средства хороши. И не важно, духовная это война или война всего-лишь между двумя людьми, об объявлении которой один еще не вкурсе. Пока что. Возвращаясь в комнату и кидая верёвки на кровать рядом с битой, Себастьян осматривает это всё, а затем усмехается. — Кое-что забыл. Он берёт линейку, лежащую на своём столе, и бросает её на кровать к другим атрибутам. В этот момент не то что улыбка, а сам Себастьян словно расползается в своих мыслях, смотря на живописно лежащие вещи. Его глаза бегают из стороны в сторону, словно подрагивая, а руки немного трясутся от перевозбуждения. Он всё продумал. Быстро и чётко. Черная одежда — скроет кровь. На ней её плохо видно. Бита отличный инструмент, а верёвки помогут обездвижить… Линейка для дополнения картины и более пикантного вкуса наказания. Его улыбка — это уверенность и гарантия того, что он возьмет верх. Он чувствует, как что-то в нём изменяется. Рассудок парня слегла шатается при одной мысли о том, что он выйдет победителем из этой схватки, которая окончательно решит исход всей этой многолетней ненависти по отношению к мальчику. Он взъерошивает свои волосы как делает это на концертах, берет в ахапку верёвки, биту и линейку, выключает свет в комнате и выходит, закрывая дверь. Комната отца находится на другой стороне особняка. Чтобы попасть в неё, ему нужно пройти по коридору и повернуть на право. Собственно, этим он и занимается. Выпавшие из рук Себастьсяна верёвки образовывают сзади небольшой шлейф, а бита слегла поскрипывает из-за того, что руки парня потеют от волнения. Добравшись до белой двери, он напирает на ручку локтём, так как руки заняты, и проталкивает её внутрь. В комнате темно. Благо, парень уже привык к темноте и может ориентироваться. Себастьян бывал здесь очень редко. Чаще всего, будучи маленьким мальчиком. Большая кровать, на которой так сладко спит отец, две прикроватные тумбочки рядом, а сверху них — настольные лампы с обожурчиками, похожие на ракушки. Рядом с окном стоит комод, на нём свадебная фотография Густава и Мэри. Швагенвагенсы. Казалось бы, светская, статная семья. А что бы вся эта приличная возвышенная общественность сказала, узнав что происходит внутри этой показательной и образцовой семьи? Себастьян заныривает внутрь, закрывая за собой дверь. Он аккуратно кладёт биту на пол, а рядом линейку. Верёвки же намотаны на кулак. Парень встаёт с правого края кровати. Из-под одеяла виднеется рука. Он берёт руку, обматывает вокруг неё верёвку, очень аккуратно, так, чтобы отец не проснулся, а затем привязывает к задней части кровати. Благо, у этой кровати есть спинка, к которой можно всё надёжно привязать. Дыхание Себастьяна немного учащается, но он старается контролировать его. Руки подрагивают, но справившись и со второй рукой, парень приступает к ногам. Как удобно в эту ночь лежит отец! Практически ровно, в позе звезды. Себастьяну не стоило это действо каких-то особых усилий. Разве что справиться с волнением было весьма трудно, но он и с этим совладал. Парень включает лампочки, стоящие рядом с кроватью, а затем берет отцовский стул и ставит его напротив кровати. Он садится и ждёт пробуждения Густава от света ламп.

***

— Доброй ночи, отец, — Себастьян с такой же улыбкой смотрит на проснувшегося и ничего не понимающего отца, — У тебя много вопросов, правда? — Себастьян, что это значит? — Он дёргает руками, практически сразу повышая голос, — Что за цирк? И что с твоим внешним видом? Парень молчит. Он смотрит на картину, которая образовалась перед ним. Дергающийся отец, приходящий в состояние гнева. Именно это нужно ему, чтобы снова разбудить эмоции ненависти, которыми обычно кормит его Густав во время занятий. Себастьян встает со стула и сдергивает одеяло, отшвыривая его в сторону. Отец одет в спальный белый халат из дорогих итальянских тканей. Какой пафос. — Что это значит? — Задает вопрос отца парень, более унылым голосом, — У меня к тебе тоже много вопросов, дорогой отец. Себастьян наклоняется к месту где оставил свои атрибуты и берет линейку. Он бьёт ей о свою ладонь, издавая характерный звонкий звук, который бьётся об стены и отзывается небольшим эхом. Таким же, какое и было в зале. — Щенок, да как ты смеешь? — Голос Густава переходит в ярость, а Себастьян сохраняет полное спокойствие, сопровождаемое легкой улыбкой. Не успевая что-то еще сказать, отец резко получает по лицу удар за ударом. Линейка бьёт больно, даже слишком. Себастьян проходится по шее, а затем переходит к руке. К правой. Именно той, по которой его били. Замахиваясь, парень целится в зону запястья и оставляет на ней красный след. — Быстро прекрати, — Густав чуть ли не рычит, как собака, которая хочет сорваться с цепи, но не в силах порвать железные оковы, — Ты забыл, в чьем доме ты живешь? Чью еду ты ешь? За чей счет ты получаешь всё это?! Так я могу тебе напомнить. Отец сильно напрягает руку, пытаясь вырвать её. Верёвка начинает немного ерзать, а узел — развязываться. Улыбка Себастьяна немного сползает, ибо всё идёт не по плану, но быстро опомнившись, он берет другой кусок верёвки, еще неиспользованный, и завязывает морской узел еще раз. Старую, уже ранее привязанную верёвку он перевязывает покрепче. Густав окликивает его, словно пытаясь вывести из забвения. Но Себастьян трезв. Он выключает лампочки с обеих сторон, оставляя отца в полной темноте. — Тебе это так с рук не сойдет, шавка, — Густав продолжает свои попытки освободиться, напрягая всё тело и дергаясь в разные стороны. — Лучше не дергайся, отец, — Он отбрасывает линейку и поднимает биту, — Ты ведь не хочешь, чтобы стало еще хуже? — Хуже? — Отец усмехается, — Ты беспомощный и бесполезный. Самостоятельно ты не сможешь сделать ни-, — Удар. Бита с огромной скоростью несмотря на ее вес, ударяется и грудную клетку Густава. Он давится слюной, выбрызгивая половину себе на живот. Себастьян же стоит в полной темноте, тяжело дыша и держа биту, но улыбаясь. Кажется, что его глаза светятся. Может быть, так и есть. Не дожидаясь продолжения речей отца, он снова ударяет его по груди, слыша лишь вскрик и тяжелый хрип. Бита с огромной силой ударяется о грудь еще раз, после чего, Густав громко кричит: — Себастьян! Неблагодарный выродок! — Выродок? Да, точно… Если я выродок, дорогой отец, то ты Сатана. Я ненавижу тебя. И не только я. Я лишь совершаю этот акт в надежде освободить от такого бремени как себя, так и остальных, — Парень оставляет биту лежать на животе отца, включая одну лампочку и медленно отходя от кровати. Густав с ужасом смотрит на предмет, которым его избивают, а затем на сына, быстро убегающего из комнаты. Через несколько минут, он возвращается. Отец молчит, в попытке отдышаться, а Себастьян держит в руках пластинку, на обложке которой изображён симфонический оркестр. Он ставит пластинку на проигрывать, помещает на неё игру, а далее… Звучит явно не симфонический оркестр. На лице Густава виднеется отвращение, смешанное с удивлением. Сын лишь с такой же улыбкой возвращается к своему инструменту, берет её в руки, и замахивается. — Я бы пожелал, чтобы эта музыка звучала, когда ты будешь кипеть в адском котле, но... Она слишком хороша для тебя, — Сын держит биту над свой головой, а затем ударяет. Страх. Именно то, что наконец-то видит Себастьян в глазах отца. Пусть, пока что это страх смешанный с надменностью, но это, всё-таки, страх! «We're not gonna take it»

«We're not gonna take it»

Именно эта песня звучит на фоне жестоких ударов, обрушающихся на тело мужчины. Вероятнее всего, одно из его ребер, если не больше, уже сломано. Себастьян постепенно переходит с грудной клетки в область предплечья правой руки. Густав шипит, кричит, пытается достучаться до сына. Но, в этот раз Бог на стороне Себастьяна, и акт мести проходит так, как и планировалось. — Выключи эту отвратительную музыку, — Чуть ли не в предобморочном состоянии просит Густав, за что быстро получает еще один удар. Теперь уже в голову. Отец отключается. Себастьян стоит в позе, готовый нанести ещё один удар. Он решает отдышаться и опускает биту. «Неужели я делаю сейчас это», — Он смотрит на свободную руку, на которой образовались небольшие мозоли, — «Он ведь заслужил, я прав?», — Его мысли улетают в никуда, оставляя парня в полной тишине. Отец, лежащий перед ним без сознания, бита, находящаяся в руках… Это заставляет Себастьяна почувствовать власть над отцом ещё сильнее. Он скалится своей маниакальной улыбкой, бросает биту и убегает вниз. — Ну конечно! — Кричит он на весь широкий первый этаж, а эхо снова отзывается ему. Себастьян забегает на кухню, берёт наточенный Рофтом нож и… Он снова стоит напротив отца. Теперь уже с ножом. Густав до сих пор в отключке и парень видит в этом свой шанс. Лишние крики, все-таки, слишком мешают сосредоточиться. Себастьян разрезает ножом верхнюю часть халата отца, обнажая грудь. Перед ним предстает раздавленная, покрытая синяками и гематомами кожа. Рёбра искривлены. Скорее всего, отец отключился не от удара по голове, а от болевого шока. Удар стал вишенкой на торте, так сказать. Парень садится на край кровати и проводит ножом посередине его тела, как это делают мясники, да бы вынуть внутренности у скота. Он не давит, и вслед за ножом образовывается небольшая кровавая полосочка. Собирая большим пальцем выступившую кровь, он вытирает её о простынь. — Тёплая, — Он снова берёт нож, и теперь уже с более сильным давлением на нож проводит такую же линию. Кожа немного расступается, но этого всё ещё мало. По комнате распространяется неприятный запах. Себастьян не чувствует его, так как находится в опьянении собственных действий, а вот Густав, вышедший из отключки и широко открывший глаза, которые чуть ли не выпадают из орбит, кричит: — Отойди от меня! Псих! Нужно было бить тебя больше, сильнее! Ты идиот! Убирайся из моего дома! — По животу текут полосочки крови, а сын лишь широко улыбается, держа в руке чуточку окровавленный нож. Он сменяет оружие на биту и в этот замахивается и бьёт по голове отца так, что это сопровождается сильным и громким хрустом. Черепно-мозговая травма. Он умрет в ближайшие 15 минут, если не вызвать скорую. Сын снова берет нож и подставив его в районе шеи, перерезает отцу сонную артерию. Из шеи Густава идёт фонтан, кровавые брызги окропляют всю комнату. Себастьян же радостно крутится под кровавым дождём, словно на сцене с Чесом, как это было несколько дней назад. На фоне всё ещё крутится пластинка «Twisted Sister», отправляя парня в ещё большее забвение и обеспечивает ему уход от реальности. — Как же хорошо, я свободен, — Он делает еще один оборот, после чего ударяется лбом о стену. Она как-будто бы приводит парня в чувства, заставляет опомниться и выйти из этой эйфории. Он трёт рукой ударенное место, размазывая кровь на руках ещё сильнее, а затем оборачивается и смотрит на картину, представленную на кровати, автор которой он сам. — О Боже, — Его улыбка сползает, а глаза бегают из стороны в стороны и везде натыкаются на кровь. Он быстро снимает иглу с крутящейся пластинки и засовывает её в обложку, прижимая к себе. На светлых волосах видны красные капли, а чёрная водолазка покрылась мокрыми пятнами. — Я ведь всё правильно сделал, да? — Он обращается в пустоту, отстраняя от себя пластинку и смотря на её обложку. Его мысли перемешиваются. Он согрешил. Он убил собственного отца. Но это ведь небеспочвенно, правда? Сколько можно терпеть эти издевательства? Но что делать теперь, когда он оставил столько улик, отпечатки пальцев…

***

Дом сгорает, языки пламени отражаются в голубых глазах, стоящих на против. Себастьян наблюдает за этим, одетый в белую рубашку и чёрные штаны, в которых играл экзамен. Он разворачивается спиной к дому и тяжело вздыхает. Следов от крови на нём не осталось, он лишь немного измазался ссажей, да бы выставить из себя пострадавшего от пожара и сказать, что отец не смог выбраться и задохнулся. Навряд ли они смогут что-то опознать, когда кровать, бита, линейка, верёвки и он сам превратятся в пепел. Он не сожалеет о содеянном. Эта месть оправданна. Он освободил себя от бремени сожаления на всю оставшуюся жизнь. Теперь он спокоен, а улыбка, которая будет присуща и ему взрослому, навсегда останется на его лице, как напоминание о том, через что ему пришлось пройти. Жалко ему только биту, которую украл у Чеса. Нужно будет купить новую на деньги, полученные за концерты. — Это был не Бах, — Себастьян смотрит на пластинку, которую до сих пор держит в руках, — Это ба-бах.