Сирень и персики

Было немного прохладно, но при этом до трепета тепло. И совсем не в привычном понимании, а как-то особенно. Даже уютно. Тусклый свет фонарей отражался во тьме зеркальных луж. До жути пахнет сыростью кривых кирпичных дорожек и доживающей своё листвы, а в дали слышится стук колес тяжёлой старенькой электрички, но всё это будто где-то не здесь, здесь есть только они, они вдвоем, словно под каким-то куполом, за какой-то незримой стеной одновременного присутствия и отсутствия, словно все это сон, а совсем не явь. Так комфортно и по-особенному, что Цукаса проклинал свое неконтролируемое желание видеть красоту во всем, даже не желание, а будто вынужденную способность, от которой все вокруг замирало вместе со стуком сердца. — Мм? Что такое, Цукаса-кун? Робкая попытка невзначай сцепиться хоть одним пальчиком, и тут же замечена, как глупо и не осторожно, не нужно было так упрямо коситься на чужую ладонь в процессе. — Ничего! Это просто... Как будто его оправдания действительно ему нужны. Было с самого начала известно, что нет, но правила их глупой негласной игры именно такие, всегда такими были. — Неужели у тебя так замёрзли руки? Ах, они и правда такие холодные! Ты мог бы сказать об этом сразу. Хм, а ладони такие маленькие... Сложно справиться с переполняющими чувствами, когда ощущаешь такое нежное тепло чужих рук, а потом и губ, что так невинно и галантно целуют тыльную сторону твоей ладони, секунду назад будто и впрямь в неподдельным интересом их изучая. И этот до хищности хитрый взгляд, что именно сейчас кажется в сто раз любимее обычного, будто пронизывает каждую хрупкую клеточку души. — Что ты делаешь, Руи? Как будто не видно. — То, что тебе очень нравится. Я ведь вижу. И я совсем не против держаться за руки, если тебе это нужно. Хаха, ты такой милый, Цукаса-кун, если бы ты знал, как язык твоего тела всегда с головой тебя выдает. Очевидно, Камиширо играл в эту игру лучше него. И как так можно? Даже слово из себя выдавить сложно. — Ты так и будешь стоять и держать мои руки? Если будем торчать на одном месте, только замерзнем сильнее. Пожалуйста, не отпускай, постой так ещё немного, это внимание похоже на мечту, что хочется влюбиться ещё раз, ещё раз из ещё тысячи, он никогда не перестанет находить в нем настолько же прекрасное, насколько неизведанное раньше, и ровно такое же чертовски манящее. Рискованно, любить его ощущается подобно хождению по лезвию, но в этом, кажется, и есть суть. — А ты действительно видишь в этом проблему? Он будто издевался, и от этого хотелось сделать что угодно, чтобы стереть с этой довольной физиономии хитрющую и до боли в зубах спокойную улыбку. Вот бы заставить его уверенность пошатнуться, чтобы он почувствовал, на что обрекает бедного актера, что будто куклой в его руках ведётся на все, настолько чисто и наивно, что думает и чувствует ужасно много, настолько остро, что держать эти мысли в рамках черепной коробки невыносимо, хочется вывалить, выстрелить всем этим здесь и сейчас, чтобы знал, чтобы понял, чтобы доказать, что не будет мириться с таким... А может, просто очень хотелось поцеловать его. Он уже не помнит. Только лёгкий моросящий дождик и два человека в совете тусклых фонарей парка.