Кровоподтёки

      В комнате внезапно погас свет. Кромешная, глухая тьма мгновенно окутала всё вокруг и отразилась в широко распахнутых глазках семилетнего мальчика, который сидел на кровати, прижавшись к маме. Он не заплакал — просто сжал губки и сильнее вцепился крошечными пальчиками в мягкое зелёное одеяло.       У малыша были пухлые щёчки и чуть трясущиеся губки, прямой аккуратный носик, немного торчащие ушки и мягкие тёмно-каштановые кудри, слегка завивавшиеся на концах. Его густая, не совсем ровная чёлка спадала на лоб, придавая мальчику наивную, растрёпанную трогательность. А глаза…огромные, карие, блестящие от страха глаза дрожали в темноте, как две капли янтаря, пойманные в лунный свет.       Каждый вечер мама пела ему колыбельные. Её голос был волшебным: тёплым, тихим, что даже звёзды, казалось, затихали, слушая мелодию. В соседней комнате то и дело раздавались хрипы и бессвязные пьяные выкрики мужчины, но женщина не обращала на них внимания. Она всё так же пела — сладко, словно ничего дурного не существовало на свете, а за её улыбкой пряталась непоколебимая нежность.       Её длинные чёрные волосы мягко спускались по плечам, руки — тонкие, изящные — сжимали одеяло, будто защищая сына от всего плохого. Мама Осаму была необыкновенной: её карие, глубокие глаза были обрамлены густыми ресницами, а кожа — светлая, гладкая, с едва заметными морщинками возле глаз — казалась почти фарфоровой. В ней было что-то хрупкое, почти ломкое… но именно эта хрупкость делала её невероятно сильной.       Голос стих. Она провела пальцами по щеке сына, откинула выбившиеся из чёлки прядки и нежно улыбнулась. — Мама… ты сегодня какая-то грустная… — тихо прошептал малыш, всматриваясь в лицо, которое он так любил. — Всё хорошо, мой хороший, — шепнула она, пытаясь удержать улыбку, и снова взъерошила его кудри.       Глазки мальчика на мгновение успокоились, но потом в них снова вспыхнула тревога. Он явно собирался что-то сказать — долго и напряжённо молчал, боясь, но не выдержал: — Мам… а папа больше не будет злиться на нас?       Она замерла. Тень пробежала по её лицу, но голос остался ровным — мягким, как раньше: — Конечно нет, солнышко. Всё будет хорошо. Я верю… верю, что он изменится. Но, 'Саму, пообещай мне кое-что…       Он навострил ушки, глаза засверкали — он знал, сейчас мама скажет что-то важное. — Да?       Она глубоко вздохнула, будто пряча слёзы, и разжала ладонь. На ней лежало золотое кольцо — тонкое, изящное, с необычным разрезом посередине, в котором сияли четыре крошечных камня, словно спрятанные звёзды. — Мам, это колечко? А для кого оно? — Да, моё сокровище. Это колечко — особенное. Однажды ты вырастешь. Встретишь человека, который навсегда поселится в твоём сердце… И когда это случится, я хочу, чтобы ты подарил ему это кольцо. Оно будет напоминать о любви, которую ты носишь в себе. Обещаешь? — Обещаю, мама! Обещаю! — воскликнул мальчик и крепко обнял её. — Я тебя очень-очень люблю! — И я тебя, милый мой… — прошептала женщина, целуя его в лоб, нежно, с замиранием сердца.       Её поцелуи — лёгкие, как лепестки, — всегда уносили Осаму прочь от страха и боли. Туда, где было только светлое, вечное: её любовь.       Малыш быстро закрыл глазки и натянул на себя одеялко. Мягкие губы снова коснулись бледного лба, чёлка взъерошилась, а глаза медленно открылись. — Осаму, вставай!       Громкие и неприятные голоса резко затихли, а потом снова раздались, разносясь по всей квартире.       Юноша сонно взглянул на дверь, затем приподнялся на локтях. Прошла минута. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Ему семнадцать.

      Он медленно встал с кровати и взглянул в маленькое зеркало напротив. Родинки. Они ровные, маленькие, невыпуклые. Разбросаны по всему телу. Осаму всегда казалось, что эти тёмные точки безобразны и уродливы. Они достались ему от отца.       Немного согнувшись и вздохнув, юноша потянулся к зеркалу и завесил его небольшой старой синей тряпкой.

Хватит.

      Он никогда не любил слишком долго смотреть на себя. Нет, конечно, Осаму знал, что многим симпатичен и даже очень красив, хорош собой, но вся эта обаятельность и приторная вежливость быстро исчезали, как только девушки покидали его общество. Нет, он ужасен. С девушками у Дазая отношения не складывались. Не то чтобы юноша обращался с ними плохо — просто ни одна представительница прекрасного пола не трогала его душу, не похищала сердце и не задерживалась в мыслях надолго.       Впрочем, это не особо огорчало Дазая. Он просто пользовался ситуацией и испытывал удовольствие, хоть и мимолётное. Но это была лишь одна из причин, за которую юноша корил себя — где-то глубоко в душе. Немного.       В последний раз взглянув на часы и натянув на себя первое, что попалось под руку, Осаму резко вышел из своей маленькой комнаты и медленно прошёл по коридору. Звуки и возгласы становились всё громче и громче, но вскоре резко стихли.       Осаму замер в дверном проёме, не решаясь переступить порог кухни. В тесном помещении, пропитанном запахом вчерашних щей и дешёвого табака, за столом с потёртой клеёнкой собрались его родственники. На плите бешено шипел старый эмалированный чайник — его пронзительный свист всегда раздражал юношу, а сегодня звук казался особенно невыносимым, будто чайник нарошно издевался над его головной болью.       Переминаясь с ноги на ногу, Осаму скользнул взглядом по содержимому стола: липкие рюмки с остатками мутной жидкости, селёдка под шубой с толстым слоем майонеза, пересохшие блины и, конечно же, полупустая бутылка водки — неизменный атрибут любого семейного сборища.       Тётя Люба, её лицо расплылось в самодовольной улыбке, держала над рюмкой полупустую бутылку, когда заметила Осаму. Её маленькие глазки-щёлочки сузились ещё больше. — Сорок дней тётке Кате... — протянула она, наливая водку соседке Варваре. — Царствие ей небесное, хоть и стерва была последняя.       Дядька Коля, пережёвывая кусок заветрившейся колбасы, фыркнул: — Ага, теперь на том свете с дедом Мишей ругается. Помнишь, как она ему в восемьдесят пятом из-за дачи все нервы потрепала? — Да она и не только из-за дачи бесилась, — встряла какая-то дальняя родственница, чьё имя Осаму никогда не мог запомнить. — Ой, Любка, да ты ж с ней и не общалась толком! — Дядька Коля махнул рукой, но его тут же перебили. — Где отец? — хрипло спросил Осаму, чувствуя, как в висках начинает пульсировать боль.       Соседка Варвара театрально всплеснула руками: — Ой, а где ж он?       Тётя Люба медленно обвела Осаму оценивающим взглядом: — Ушёл Виктор. За водкой и хлебом. А ты чего не на учёбе? — Её голос звучал сладко-ядовито.       Осаму заставил себя улыбнуться: — Уже собираюсь. По отцу соскучился. Хотел узнать, где он. — Осамушка, — вдруг слащаво протянула тётя Люба, — а ты тётю Катю хоть помнишь? Сегодня сорок дней.       Юноша почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — А... Та, что мне в детстве говорила, что я "не от мира сего"? — Он нарочито расслабился, облокотившись о дверной косяк.       Дядька Коля фыркнул, разливая водку по рюмкам: — Ну, хоть в чём-то она была права.       Осаму сжал кулаки, чувствуя, как привычная горечь поднимается к горлу. Эти подколки и унижения стали уже частью ежедневного ритуала. Он научился не показывать, как это ранит, но сегодня — сегодня было особенно тяжело. — Она мне кое-что оставила, — вдруг сказал он, наблюдая, как у всех за столом одновременно напряглись спины. — Деньги?! — Тётя Люба так резко повернулась, что чуть не опрокинула графин.       Осаму позволил себе улыбнуться — медленно, почти по-кошачьи.       Конечно, это была ложь. Никакого письма Осаму не получал. Просто хотелось им возразить, вывести из себя — так же, как они это делали с ним. Эти никчёмные люди, которые с самого детства гнобили его за всё подряд, издевались, словно находили в этом особое удовольствие. — Письмо. Где написано, что вы все — жадные уёбки.       На мгновение в кухне воцарилась мёртвая тишина. Затем тётя Люба с визгом швырнула в него тарелкой, но Осаму уже исчезал в дверях, оставив после себя лишь звон разбитой посуды и взрыв невнятных криков. Он бежал по коридору, и странно — в этот момент ему казалось, что он смеётся. Или плачет. Разницы уже не было.

С отцом у Дазая и вовсе не ладилось. Давно. Очень давно.

      Чувствует ли он себя хорошо? Нет. Юноша лишь обманывает самого себя, отчаянно пытаясь доказать окружающим, что у Дазая Осаму всё в порядке.       Обыкновенная забота и любовь стали для него чем-то недостижимым после смерти матери. Отец запил ещё сильнее, а ненавистные родственники словно сорвались с цепи: они всё чаще появлялись в их квартире, вымещая злобу на беззащитном мальчике. Они винили его во всех бедах, не стесняясь применять силу и оскорбления.       Но время шло. Осаму повзрослел. Постепенно исчез тот робкий ребёнок, что прятался по углам. Теперь он больше не боялся дать отпор, встречая их гадкие прозвища язвительными насмешками, а угрозы - холодным, испепеляющим взглядом.       На всех календарях — второе сентября. Вчера на торжественную линейку парень не пошёл: решил, что не станет дарить цветы учительнице в этот дурацкий День знаний. Лучше уж прогулять.       Он закурил «Приму» — сигарету, которую стащил у отца из пачки, припрятанной в куртке, пока тот валялся пьяный после очередной гулянки. До магазина он всë-таки не дошëл.       Многие подростки курили их – и неудивительно. Дешёвые и едкие, с горьким послевкусием. Сигареты можно было купить поштучно или стащить у родаков, пока те не видели.       Курили по-разному: кто-то прятался в одиночестве, затягиваясь в подворотнях, другие собирались тесным кругом, передавая единственную смятую сигарету из рук в руки. Каждый делал две-три жадные затяжки, выпуская едкий дым в центр круга, прежде чем передать еë следующему. Места выбирали укромные – грязные подъезды с разбитыми лампочками, заброшенные стройки, туалеты, дальние углы школьного двора. Главное – оставаться незамеченными.       Но если ловили – последствия были предсказуемы. В лучшем случае сигареты безжалостно отбирали, в худшем – хватали за шиворот и волокли к завучу или прямиком домой, к разъярённым родителям, которые часто наказывали своих провинившихся детей ремнем или ещë чем похуже.       Осаму опустил взгляд. В его ладони лежала знакомая пачка – выцветшая, мятая, из грубого картона, с криво отпечатанными красными буквами. Он не мог вспомнить, когда впервые увидел эти сигареты, не помнил обстоятельств своего первого затяга. Но одно знал точно – когда-нибудь он бросит. Дазай дал себе это слово.

Только не сегодня.

      Он жил на улице Авиастроителей, 26а, в пятиэтажной панельной хрущёвке с облупившейся краской, трещинами в стенах и вечно забитым мусоропроводом. В подъезде царила постоянная темень — лампочки здесь выбивали чаще, чем успевали менять. Стены украшали похабные надписи, выведенные то ли маркером, то ли гвоздём. Из окон его спальни открывался вид на заброшенный двор с покосившимися гаражами — излюбленное место бомжей, собиравшихся там распивать дешёвое бухло.       В семи минутах ходьбы располагалась средняя общеобразовательная школа №34 — типичная советская трёхэтажка из рыжего кирпича, построенная в 1960-х. Сейчас Дазай стоял напротив учебного заведения, притаившись за двухэтажным деревянным домом, выкрашенным в грязно-зелёный цвет. Это место было их своеобразным закутком — здесь он часто собирался с одноклассниками, чтобы обсудить последние новости. Как, впрочем, и сейчас. — Сигу дай. — Фёдор возник будто из ниоткуда. Он слегка пошатнулся, теряя равновесие, затем шагнул вперёд, направляясь к Осаму вместе с остальными парнями.       Их было пятеро. Совершенно разных. — Мне тоже, — звонко сказал Ранпо и принялся отряхивать свою одежду от грязи. — Это вы где так измазались? — поинтересовался Дазай, медленно затягиваясь сигаретой, после чего передал её черноволосому стройному парню.       Тот с удовольствием принял "презент", глубоко затянулся и выпустил едкий дым прямо в лицо взъерошенному низкорослому юноше в клетчатой бежевой восьмиклинке. — Меньше знаешь — крепче спишь, понял? — отшутился парень по имени Тачихара с лохматыми рыжими волосами и пластырем на носу. — А если серьёзно? — лениво протянул Осаму, окидывая взглядом каждого из собравшихся, и снова закурил сигарету, которая до этого успела пройти по их небольшому своеобразному кругу. — Ничего у нас не вышло. Танька всё испортила — пригрозила нам милицией. Вот я и ссыканул. — признался Эдогава, слегка сдвинув очки на переносице. — Спалила вас, что ли? — с искренним любопытством спросил Дазай, наблюдая за Достоевским, который кажется не хотел передавать тлеющую сигарету своему приятелю Каджи.       Рюноске, обычно молчаливый и державшийся в тени, наконец поднял взгляд. Губы его дрогнули, пальцы автоматически потянулись к белым крашеным прядям своей вызывающей тёмной причёски — той самой, за которую он едва не схлопотал в прошлом месяце на дискотеке. В их кругах крашеные и длинные волосы не приветсвовались. Кликуху "петух" — бросали сразу, и дело редко ограничивалось только словом. Хотя, конечно, ни цвет волос, ни их длина ещё ни о чём таком не говорили.       К счастью, теперь недоброжелатели и прочее быдло почти не трогали его: Осаму стал наставником черноволосого юноши. Ещё при первой встрече он решил, что перевоспитает этого тихого, но опасного «бешенного пса». — А ты чего молчишь? Воды в рот набрал? — Дазай выпрямился и, немного помедлив, преодолел расстояние между ними, оказавшись в центре их импровизированного круга. Он взглянул на Рюноске и, взяв того за подбородок, заставил поднять лицо и посмотреть себе в глаза.       Акутагава тихо вздохнул и наконец поднял взгляд на главаря. — С кем-то подраться уже успел? У тебя из носа кровь хлещет.       Осаму ещё раз окинул его взглядом, затем положил бледную руку на плечо виноватому юноше, слегка сжимая его в ожидании ответа. — Чего ты разбираешься без нас, а, бешеный?       Наступила тишина. Долгая, напряжённая, неприятная.       Не долго думая, Осаму всё же ударил другой рукой в живот своего подопечного, затем, как ни в чём не бывало, выпрямился, хрустнул пальцами и отошёл назад, скрестив руки на груди. — Всё, не бесите меня, блять. Заебали. Ящерица, — бросил он, обращаясь к Тачихаре. — Приведёшь его потом в порядок.       Фёдор, наблюдая за этим представлением, позабыл, что в руке у него догорала сигарета. Когда из носа приятеля снова хлынула кровь, он не выдержал — усмехнулся и невольно содрогнулся, роняя тлеющий «подарок» на землю.       Каджи грустно вздохнул из-за того, что не успел сделать затяжку, затем поднял взгляд на товарища. — Нормально тебе так Кипарис вставил. Что же ты ему ничего не сказал? — спросил он у Рюноске, провожая глазами удаляющуюся фигуру Дазая. — А что он мог сказать? Он ещё только учится, — хмыкнул Ранпо, поправляя кепку. — Прага, хватит уже. Помоги мне лучше. — Тачихара взял за локоть сопротивляющегося Акутагаву и вместе с подоспевшим на помощь Эдогавой потащил провинившегося в сторону школы.       Через несколько минут Рюноске уже стоял с ребятами у школьных ворот, по-прежнему молча наблюдая за окружающими. Нарушить тишину он не решался — так ему было проще. Краткость и сдержанность вошли у него в привычку: говорил только по делу, прятал эмоции за каменным лицом, никогда не раскрывал, что чувствует на самом деле. Казалось, он и правда думал, что никому не может быть интересен.

Как же он ошибался.

      Прямо напротив, у школьного крыльца, толпилась шумная компания одиннадцатиклассников. Они яростно спорили: кто-то кусал губы и теребил руки, другие кричали и размахивали кулаками. И только один парень стоял в стороне — такой же молчаливый и спокойный, как сам Рюноске.       Его светлые, почти белые волосы торчали в разные стороны, будто юноша их никогда не расчёсывал. Длинная чёлка постоянно падала на глаза, и он привычно откидывал её резким движением головы. Незнакомец был одет в поношенный черный пиджачок. Под ним мятая белая рубашка с расстёгнутым воротником, галстук болтался как попало, будто его завязали второпях. Брюки слегка коротковатые, с торчащими носками дешёвых кроссовок. — Эй! На кого ты там пялишься? — Каджи протиснулся сквозь толпу, нарочито медленно облизнув зубы. Его громкий вопрос заставил ближайших учеников на секунду замолчать.       Акутагава медленно повернул голову. Его широко распахнутые серые глаза, обычно тусклые и безжизненные, теперь сверкнули ледяным блеском, когда он обвел Каджи оценивающим взглядом. — Просто осматриваюсь, — ответил он ровным голосом, намеренно растягивая слова. — Разве теперь это запрещено?       Не дожидаясь ответа, он плавно развернулся и растворился в толпе, оставив своих озадаченных друзей позади.

***

— Походу, мы влипли, — Чуя остановился посреди длинного школьного коридора, его рыжие волосы слегка взъерошились от частого приглаживания рукой.       Голубые глаза, обычно такие уверенные, теперь беспокойно скользили по табличкам на дверях, которые почему-то не соответствовали указателям на стене. Рыжий был одет в хорошие, плотные синие джинсы и светлую рубашку с тонкими полосками — одежда хоть и простая, но качественная, без единой складки или помятости. Его кожаные ботинки мягко поскрипывали на вымытом до блеска полу, когда он медленно шел вперед, всматриваясь в каждую дверь. — Странно... — пробормотал Накахара, нахмурившись. — В прошлый раз кабинет был здесь.       Ацуши молча следовал за ним, сжимая в руках потрепанный учебник. Коридор казался бесконечным — одинаковые двери, одинаковые таблички, только номера разные. Где-то вдалеке слышались голоса, но когда они поворачивали в ту сторону, коридор снова оказывался пустым. — Может, спросим у кого-нибудь? — тихо предложил Накаджима, но Чуя покачал головой. — Нет, я точно помню... — он снова посмотрел на бумажку с номером кабинета, затем на табличку перед собой. — Хотя...       Остановившись у очередной двери, рыжеволосый юноша наконец вздохнул и потер переносицу. — Ладно, похоже, мы заблудились.       В этот момент из-за угла показался учитель. Чуя быстро выпрямился, поправил рубашку и сделал шаг вперед. — Извините, а где здесь 11-й "А"? — 11-й "А"? — Учитель, пожилой мужчина в синем пиджаке, прищурился и показал пальцем в противоположный конец коридора. — Вон там, за поворотом налево. Только не шумите — у них уже урок начался.       Чуя кивнул, но его брови слегка дрогнули. Он явно не ожидал, что их первый день в новой школе начнётся с такого позора — опаздывать на урок, да ещё и заблудиться по пути. — Спасибо, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь, и схватил Ацуши за рукав. — Пошли быстрее.       Они почти побежали по коридору, их шаги гулко раздавались в тишине. Чуя шёл впереди, его рыжие волосы теперь окончательно растрепались, а рубашка выбилась из-под пояса. Он резко остановился перед поворотом, заставив Ацуши врезаться в него спиной. — Тихо! — прошипел Накахара, прижимаясь к стене.       Из-за угла доносились голоса. — Слышь, новенькие пришли, — раздался хрипловатый шёпот. — Глянь, рыжий-то в джинсах модных...       Чуя замер. Его голубые глаза сузились, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Не обращай внимания, — прошептал он Ацуши, но сам не мог сдержать лёгкую дрожь в голосе. — Проходим быстро и в кабинет.       Они резко шагнули из-за угла — прямо перед ними стояли трое парней из выпускного класса. Один из них, высокий, с тёмными волосами, медленно облизнул губу. — Опа... — он растянул слово, рассматривая Чую с ног до головы. — А ты кто такой?       В коридоре повисла тишина. Чуя чувствовал, как по спине у него пробежал холодный пот, но лицо оставалось спокойным.

Ну надо же, какая удача! Кажется, они напоролись на хулиганов! Не вовремя, капец как.

— Неважно, — Чуя лениво поправил свои рыжие волосы, стоя в коридоре. — Дайте пройти в класс.       Фёдор, с нераспечатанной пачкой сигарет в руке, замер. Его тёмное каре лежало идеально, в отличие от растрёпанной причёски Чуи. — Фёдор, — он медленно убрал пачку в карман. — А это что за ангелочек с тобой? Тоже новенький?       Чуя, не меняя позы, слегка прикрыл собой Ацуши: — Тебе-то какая разница?       Один из друзей Фёдора, рыжий парень в потрёпанной куртке, фыркнул: — Пошли уже дымить, че на этих глупеньких глазеть-то. — На себя посмотри для начала, — огрызнулся Чуя, не сводя с них холодного взгляда.       Фёдор сжал зубы, но пачка так и осталась в кармане. — Ладно... — он нехотя посторонился. — Пошли.       Чуя развернулся и направился к партам, наконец облегчённо выдохнув. За его спиной послышались удаляющиеся шаги.       Когда дверь класса захлопнулась, Ацуши молча занял своё место. — Спасибо, — тихо сказал он, глядя в парту.       Чуя смахнул непослушную прядь со лба и улыбнулся: — Не за что. С такими лучше не мямлить, нужно сразу их на место ставить.       Он откинулся на спинку стула, стараясь скрыть лёгкую дрожь в руках. В прошлой школе не было ничего особенного — обычное здание с потертыми партами и скрипучими досками. Но там Чуя чувствовал себя своим. Знакомые лица с первого класса, дружеские подколы на переменах, общие шутки, понятные только их классу. Он знал, что если опоздает, ему сохранят место в столовой. Что если забудет ручку, ему тут же протянут запасную.       Именно поэтому, когда старую школу внезапно закрыли на ремонт из-за аварийного состояния, ему было особенно тяжело. Всех учеников распределили по другим школам, и так Накахара оказался здесь.       В новой школе он был абсолютно один. Незнакомые коридоры, чужие взгляды, непривычная рассадка в классе. Рыжий не знал, кто здесь заводила, кто тихоня, с кем можно спокойно поговорить, а кого лучше обходить стороной. Даже расписание звонков было другим — на пять минут позже, и это сбивало с ритма.       Краска на стенах здесь облупилась, лампы мигали, а из окон было видно только грязный двор. Ребята в классе смотрели на него с подозрением, будто оценивая — свой или чужой. Чуя почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он вдруг осознал, что здесь всё может быть не так просто. Что ему придётся заново доказывать, что он не выскочка и не ябеда.       Он поймал себя на том, что постоянно оглядывается, будто ищет знакомые лица. Но вокруг были только чужие люди со своими устоявшимися компаниями и правилами. Чуя медленно шёл по коридору после урока математики, стараясь не привлекать внимания. В старой школе он мог бы громко смеяться или бежать к друзьям. Здесь же каждый шаг приходилось просчитывать.       Он незаметно вздохнул и поправил рюкзак на плече. В старой школе он никогда не волновался о том, понравится ли он всем. А здесь этот вопрос внезапно стал самым важным.       Чуя вяло ковырял вилкой остывшие макароны, когда в столовой вдруг стало подозрительно тихо. Даже вечно галдящие старшеклассники замолчали. Светленький паренёк за соседним столом резко наклонился к нему, зашипев: — Осторожно, пацан. Это кипарисы... Лучше делай вид, что ешь.       Чуя украдкой поднял глаза. В дверях столовой стояла та самая компания, о которой все шептались с утра. Впереди шёл Осаму — высокий и худощавый, с бледной кожей и темно-коричневыми волосами, падающими на лоб. На нём была добротная кожаная куртка поверх обычной школьной формы, плотные джинсы и крепкие светлые кроссовки. — Кто это вообще такие? — прошептал Чуя, чувствуя, как спина покрывается мурашками. — Местная банда. Все их боятся. Осаму — главный, он вообще отмороженный. Говорят, в прошлом году кого-то так изувечил, что того в больницу увезли. Фёдор, — его правая рука, — сосед кивнул на худого парня с тёмным каре, — он обычно руки ломает тем, кто не нравится.       Чуя скользнул взглядом по остальным. Йосано с угольно-чёрными волосами смотрела на всех с ленивым пренебрежением. Её форма была слегка помятой и небрежной. Ранпо, в практичных очках, уткнулся в потрёпанный томик, но Чуя заметил, как его глаза быстро сканируют зал над страницами. Акутагава, самый мрачный из всех, шёл чуть поодаль, руки в карманах темных брюк, взгляд пустой и отстранённый.       Они прошли через весь зал, не ускоряя шаг. Никто не смотрел им в глаза. Когда старшеклассники уселись за свой стол в углу, вокруг них образовалась пустая зона. — Они что, всегда так себя ведут? — тихо спросил Чуя, отодвигая тарелку.       Сосед мрачно хмыкнул: —Ага. Держись от них подальше. Особенно ты — новенький для них как красная тряпка для быка. Осаму не любит, когда кто-то нарушает его порядки.       Чуя кивнул, но внутри что-то ёкнуло. Не страх, а скорее вызов. Он посмотрел на их "неприкасаемый" стол, на их напускное превосходство, и сжал вилку так, что костяшки побелели. Нет, он не собирался ползать перед этими выскочками. Пусть другие боятся — он не намерен подчиняться. — Эй, новенький, не смотри на них так открыто, — светловолосый парень через стол наклонился к Чуе. — Меня Андрей зовут. Тебя как? — Чуя.       Чуя медленно перевёл взгляд. Андрей выглядел нормальным пацаном — не мажор, но и не шпана. — А что такого? — Чуя намеренно громко спросил. — Они святые, что ли, нельзя посмотреть?       Андрей зашипел: — Ты чего, сдурел? Потише будь. — А что? — Чуя разглядывал компанию с явным интересом.       Андрей вздохнул и понизил голос: — Смотри вон, в очках — Ранпо. Сладкоежка жуткий, но кликуха у него «Прага». В прошлом году торт с таким названием спёр. Теперь за ним это прозвище прилипло.       Чуя фыркнул: — Торт спёр? Серьёзно? И его из-за этого боятся? — Не только, — Андрей мотнул головой. — с горшком на голове — Каджи, он же Лимон. Язык без костей, но если что — смывается первым. А девушка рядом — Йосано, она же Мадонна. Говорят, в прошлом году Генку из 10 «Б» так отделала, что он до сих пор хромает.       Чуя скептически поднял бровь: — Ну да, конечно. Девчонка парня избила. Может, он сам споткнулся? — Хрен там! — Андрей стал горячиться. — А вон тот тощий — Тачихара, он же Ящерица. На физре по канату лазает как муха по стене. От ментов в прошлом квартале через три забора смылся. — Слушай, — Чуя откинулся на спинку стула, — если они такие крутые, чего в обычной школе учатся?       Андрей замолчал, смотря на Чую с непонятной смесью страха и уважения. Новенький явно не понимал, с кем связывается. Или понимал, но его это не пугало.       Чуя встал, отодвинув стул с тихим скрипом. Его движения были плавными, почти небрежными, но каждый мускул был напряжён. Андрей схватил его за запястье. — Ты спятил? Сядь! — прошипел он, но Чуя лишь улыбнулся, высвобождая руку. — Расслабься. Просто иду познакомиться.       Шаг за шагом он приближался к столу незнакомцев. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в внезапно наступившей тишине. Даже звон ложек о миски прекратился — вся столовая замерла, наблюдая за смельчаком.       Фёдор был первым, кто заметил рыжего юношу. Его глаза, до этого лениво скользившие по залу, внезапно застыли, сузились. Пальцы, перебирающие пачку сигарет, замерли. — О-о, — растянул он с неприятной усмешкой. — Смотрите, господа, кто к нам пришел!       Но все взгляды были прикованы к Осаму.       Тот полулежал на стуле, развалившись с непринуждённостью хищника. Левую руку он забросил за спинку, в правой вертел столовскую вилку. Его каштановые волосы падали на лоб, почти скрывая насмешливый блеск в глазах. — Ну-ну, — протянул он своим бархатным голосом. — Кажется, у нас появился поклонник.       Накахара остановился в двух шагах, чувствуя, как под взглядом Осаму кожа покрывается мурашками. Йосано оценивающе провела глазами по его фигуре, Каджи замер с приоткрытым ртом. Даже Ранпо отложил книгу, с интересом наблюдая за происходящим. — Чуя, — представился он, заставляя голос звучать твёрдо. — Решил узнать, кто здесь задаёт правила.       Дазай обвёл взглядом своих приспешников. Фёдор тихо засмеялся в стороне, но замолчал под взглядом Кипариса. — Милый, — его голос прозвучал сладко, но глаза оставались ледяными. — Правила устанавливаю я. А непослушные девочки и мальчики... — он сделал паузу, наслаждаясь напряжением, — обычно сильно об этом жалеют.       Чуя почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Но он продолжал стоять прямо, с лёгкой полуулыбкой на лице. — А вы не боитесь, что новенький вас затмит? — сказал рыжий, глядя прямо в глаза главарю.       В столовой кто-то сдавленно ахнул. Фёдор медленно поднялся со своего места, но Осаму едва заметным жестом остановил его. — Затмит? — Дазай тихо рассмеялся, и этот смех был страшнее любой угрозы. — Чуя, здесь не затмевают. Здесь... выживают.       Внезапно рыжик улыбнулся — открыто, почти по-дружески. Он сделал шаг вперед и уверенным движением взял яблоко из вазы с фруктами, стоявшей на их столе. — Просто яблоко хотел, — сказал Накахара, откусывая со хрустом. — В столовой сегодня не очень кормят.       Фёдор резко встал, стукнув кулаком по столу: — Ты, блядь, совсем охренел?       Йосано встала, отодвигая стул с грохотом: — Пацан, тебе жить надоело?       Тачихара замер в готовности к прыжку, а Ранпо медленно закрыл книгу — все понимали, что ситуация выходит из-под контроля.       Осаму уже не смеялся. Его лицо побледнело, в глазах вспыхнули опасные огоньки. — Интересно, — прошипел он, — ты специально лезешь на конфликт, или просто дурак?       Чуя пожал плечами, доедая яблоко: — Голод — не порок. К тому же, — кивнул на Ранпо, — слышал, у вас тут со сладким проблем нет.       Дазай резко поднялся и откинул вилку. Его движения были смертельно опасными. — Знаешь, — сказал он, приближаясь вплотную, — я тебя сейчас сам в урну выброшу, мразь. — Попробуй, — бросил Чуя спокойно. — Посмотрим, кто кого.       Повисла гробовая тишина. Даже Дьявол замер в нерешительности. Кипарис смотрел на Чую с холодной яростью, понимая — перед ним не просто наглый новенький, а кто-то, кто действительно не боится бросить вызов.       Рыжеволосый юноша выдержал его взгляд ещё несколько секунд, затем медленно развернулся и пошёл к выходу. Его шаги гулко отдавались в звенящей тишине столовой. Он не оборачивался, но чувствовал на спине тяжёлый взгляд Осаму и его банды. — Кончай глазеть! — резко крикнул Фёдор, но в его голосе слышалась неуверенность.       Дазай молча наблюдал, как удаляется рыжая фигура. Его пальцы сжали край стола до побеления костяшек. — Этот пацан... — тихо прошипела Акико. — Этот пацан сам напросился, — оборвал её Осаму. Его голос был тихим, но в нём дрожала сдержанная ярость. — Всё, шоу кончилось. Садитесь.       Чуя вышел из столовой и прислонился к прохладной стене коридора, закрыв глаза. Адреналин ещё пульсировал в жилах, заставляя сердце биться чаще. Он провёл рукой по взъерошенным рыжим волосам и глубже вздохнул, пытаясь унять дрожь в коленях.       «Чёрт... Это было опасно», — пронеслось в голове. Но несмотря на страх, где-то глубоко внутри шевелилось странное удовлетворение. Он посмотрел в лицо самому Кипарису и не отступил.       Из столовой донёсся приглушённый гул голосов, затем — оглушительный грохот. Словно кто-то швырнул стул. Чуя представил, как Осаму в ярости разносит всё вокруг, и усмехнулся. Значит, он всё же задел его за живое. — Ну что, доволен? — раздался голос из-за угла.       Андрей стоял там, бледный как полотно. Его глаза были полны ужаса. — Ты вообще понимаешь, что наделал? Они тебя сожрут!       Накахара оттолкнулся от стены и выпрямился. — Пусть попробуют.       Он посмотрел на запотевшее окно в конце коридора, за которым медленно падали листья. Здесь, в этой серой, недружелюбной школе, он наконец-то почувствовал себя на своём месте. — Они хотели показать, кто здесь хозяин, — тихо сказал Чуя, глядя на свои слегка дрожащие руки. — Но я не собираюсь быть очередной овечкой в их стаде.       Светловолосый парень покачал головой, но в его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение. — Ладно... Только потом не говори, что я тебя не предупреждал.       Они дошли до раздевалки. — Завтра увидимся, — сказал Андрей, уже отходя. — Если, конечно, тебя к вечеру не прибьют. — Договорились, — улыбнулся Чуя.

***

      Чуя закрыл за собой дверь квартиры, устало снимая ботинки. В прихожей на вешалке аккуратно висело отцовское пальто, а на полке стояли красные розы. — Наконец-то! — из кухни донёсся голос матери. Коё Озаки выглянула в коридор, вытирая руки о фартук. — Иди ужинать, отец уже дома.       В гостиной, обставленной импортной мебелью, Мори Огай читал свежий выпуск своей любимой газеты. Он отложил её, когда Чуя вошёл в комнату. — Ну как, сынок? — спросил он, снимая очки. — Освоился в новой школе?       Чуя разглядывал узоры на скатерти, откладывая момент ответа. На столе дымился суп, рядом стояла тарелка с котлетами — обычная семейная идиллия, которую он сейчас нарушит ложью. — Всё нормально, — сказал он, набирая ложку супа. — Ребята спокойные, учителя строгие. Ничего особенного.       Коё радостно улыбнулась: — Видишь, а ты переживал! Говорила же — в любой школе можно найти общий язык с коллективом. — Классный руководитель — историчка, — продолжил Накахара, развивая вымысел. — Говорит, у них сильная программа. И спортзал новый.       Отец одобрительно кивнул: — Важно получить хорошее образование, дорогой мой.       Чуя ел борщ, чувствуя, как гложет совесть. Родители были так искренне счастливы, что он «вписался» в новый коллектив. Они не видели ни унизительных взглядов, ни насмешек, ни того, как их сын только что бросил вызов местной школьной шайке. — Кстати, — мать налила ему компот, — завтра к нам зайдет Ода. — Классно, — пробормотал Чуя.       Когда ужин закончился, Накахара ушёл в свою комнату и закрыл дверь. За окном темнел спальный район Иркутска, где в панельных домах жили такие же подростки, как он. Одни — как Андрей, старающиеся быть незаметными. Другие — как Осаму, устанавливающие свои правила. А он — слишком уж правильный из хорошей семьи, который уже успел сделать первый неверный шаг.       Чуя устало открыл учебник по математике и принялся писать домашнее задание. За окном гас закат, окрашивая стены комнаты в багровые тона. На столе аккуратно лежали новые ручки — подарок отца из последней командировки, но даже они не могли сделать скучные уравнения интереснее.       Накахара слышал, как в гостиной родители смотрели программу «Время» — ровный голос Диктора доносился из-за двери. Мать смеялась чему-то, сказанному отцом. Обычный семейный вечер, такой спокойный и предсказуемый...       Чуя отложил ручку и потянулся к старой записной книжке, которую взял с собой из прошлой школы. На первой странице были нарисованы смешные рожицы одноклассников, которые теперь остались там, в другой жизни. Он провёл пальцем по знакомым чертам, и на мгновение ему стало тепло на душе.       «Ничего, — подумал он, глядя на сложное уравнение. — Математику я хоть понимаю».       Чуя снова взялся за ручку, стараясь сосредоточиться на задачах. В голове мелькали лица новых одноклассников: надменный Осаму, вспыльчивый Фёдор, тихий Акутагава... Но постепенно мысли упорядочились, подчиняясь чёткой логике математических формул.       Когда родители постучали, чтобы пожелать спокойной ночи, он уже заканчивал последнее задание. — Всё хорошо? — спросила мать, заглядывая в комнату. — Да, — ответил Чуя, и на этот раз это была почти правда. — Всё нормально.       Он погасил свет и лёг в постель, слушая, как за стеной соседи включают магнитофон с песней «Ласкового мая». Завтра будет новый день. Возможно, с новыми проблемами. Но сейчас, в тишине своей комнаты, Чуя чувствовал, что справится. В конце концов, он уже пережил первый, самый трудный день. А значит, сможет пережить и все последующие.