Не отводи взгляд

Выставки, картинные галереи, музеи — они всегда успокаивают Намджуна. Когда где-то в груди собирается напряжение, когда пальцы уже не могут держать ручку и блокнот или не попадают по клавишам на клавиатуре, когда глаза слезятся от усталости — он поднимается со скрипнувшего кресла и уходит. Сначала мыться, вдруг вода поможет стряхнуть усталость, потом, когда это естественно не помогает, Намджун идёт гулять. Набережная реки Хан — особенное место, где можно гулять в любое время суток и все равно найти тихое укрытие. Намджун исходил её, наверное, всю от начала до конца больше сотни раз. Он запомнил все трещинки в плитке, все места, где по весне прорывается одинокий одуванчик, все шальные надписи, которые руководство города стирает раз за разом. Когда ходьба не помогает, Намджун берёт велосипед, но в особенно критичные моменты как тот, что он переживает сейчас — не помогает и кручение педалей. И вот тогда приходит время искусства. Широкие полупустые залы, наполненные картинами, статуями, странными полными смысла экспозициями, на которые надо смотреть часами… Намджуну нравится ходить по таким местам. Иногда он подолгу стоит и рассматривает линии, выискивает между ними скрытый смысл и, найдя, довольно вдыхает полной грудью воздух. Это его вдохновляет, наполняет силами, успокаивает. После таких прогулок хочется в припрыжку вернуться и закрыться в студии, чтобы творить-творить-творить. Так что, Намджун находит в поиске первую приглянувшуюся ему выставку, внимательно изучая, чтобы сегодня не было открытия, и одевается максимально неброско. Его ждёт чистое вдохновение.

***

В этот раз вдохновение подкашивает его возле мраморной статуи. Намджун оглядывает её со всех сторон в поисках подписи, хотя бы название, но нет даже имени автора. Она стоит немного в отдалении, в темном углу зала и освещается лишь с определенных точек, чтобы подчеркнуть мягкие изящные линии тела. Намджун нервно облизывается и проводит сухими ладонями по бёдрам, унимая колыхнувшую его дрожь. Статуя прекрасна. Идеальная. Она высечена из мрамора и от неё веет холодом камня, но Намджуну кажется, что прикоснись — можно почувствовать поистине человеческое тепло. Он проводит пальцем под носом, смахивая выступившую испарину и оглядывается в поисках других посетителей или, быть может, охраны, гида, хоть кого-то. Но зал пуст и тих. Только где-то за поворотом слышны тихие редкие шаги. Намджун решается — статуя такая красивая, мягкая, идеальная. И сначала это просто мысль. Взгляд скользит по изгибам мраморного тела, задерживается на некоторых моментах: впадинка пупка, мягкий даже на вид пресс, подтянутые ноги с завораживающей линией мышцы, натянутой от паха до коленки. Намджун смотрит и видит, как бы изгибалось это тело в его руках, как белая кожа налилась бы румянцем, а бёдра задрожали бы от нетерпения. «Как», — думает Джун, — «как и кто создал такое совершенство». Мысль не останавливается и это подстегивает возбуждение. Запретное, тайное, неприглядное для других. Намджуну приходится переступить с ноги на ногу и нервным жестом поправить натянувший штаны член. Он хочет уйти, сбежать и скрыться от этого стыдливого порочного желания, но ноги отказываются слушаться. Они словно приклеились к этому месту напротив идеальной статуи неизвестного мужчины и собираются остаться тут навсегда. Намджун даже не против. Ему не хочется моргать, чтобы не было и секунды, когда он не смотрит на плавные изгибы статуи. Позировал ли кто-то для скульптора? Или же это была фантазия? Намджуну хочется думать, что получилось столь идеальное тело потому что идеальная была душа. Он скользит взглядом по рукам с тонким изящными запястьями, по длинным скульптурным пальцам — такие предназначены для пианистов. Намджун осматривает статую в целом, стараясь не зацикливаться на деталях, но они то и дело приковывают взгляд. Ткань, едва прикрывающая фигуру, словно создана из самого лёгкого материала — она ничего не прячет под собой, лишь подчеркивает. Подчеркивает изгиб бедра, мягкость талии, налившуюся юную грудь и торчащие соски. Скульптор был щедрым до деталей — он выделил извилистые венки на внешней стороне ладоней и подчернил изящность стоп и маленькую аккуратную косточку. Намджуну хочется прикоснуться к ней поцелуем. С тяжелым вырвавшими вздохом Намджун опускает ладонь на потяжелевший, налившийся кровью член и сжимает его через брюки. Он не может. Хочет, ужасно хочет запустить руку в штаны и… — Как думаешь, сколько стоит эта картина? — звонкий голос девушки и последующее за словами хихиканье пугает Намджуна так, что он даже подпрыгивает на месте и резко оборачивается. «Чёрт подери, Ким Намджун, ты в публичном месте!» — он ругает себя, заставляет переместить ладонь с паха в карман, но это делает только хуже. Потому что теперь от члена его отделяет только тонкая прослойка подкладки. Намджун облизывает пересохшие полные губы и сдвигается чуть вбок, чтобы скрыться за статуей, попасть в её тень. Это грязно и развратно, не достойно его, уважаемого продюсера, но Намджун не может остановиться. Он касается члена продолжая держать ладонь в кармане и скользит взглядом по изгибу поясницы. С этого места ему прекрасно видна спина. Широкий размах плеч, искусные лопатки, которые напрашиваются на горячие жаркие поцелуи и сладкие укусы, тонкая, лишь подчеркнутая тканью, талия. Намджун сжимает член, отчаянно желая сбежать, скрыться, закрыться в туалете и разрядиться. Но он не может уйти и лишиться этого вида. «Как ты улыбаешься», — думает Джун, представляя статую человеком, — «как ты дышишь, как вздымается твоя грудь, как наливаются теплом твои мышцы, как ты мог бы жить». Намджун сдвигается ещё немного вбок, практически прячась за статуей. Она тоньше и меньше, но всё равно помогает скрыться от случайного взгляда, промелькнувшего мимо посетителя. Стыдясь, он расстегивает ремень, пуговичку, но не пытается расстегнуть молнию. Приходится придерживать штаны второй ладонью, пока свободную он запускает внутрь и, наконец, касается плоти. Низкий глубокий стон коротко вырывается наружу и, с трудом, но Намджуну удаётся его проглотить. Он смотрит на статую: тоненькая извивающаяся линия позвоночника, заманивающая под накрывающую бёдра ткань, сочные ягодицы, которые напрашиваются на шлепок или укус, изящный изгиб икр. Намджун тут ради статуи, она причина его состояния и она же заставляет руку двигаться в быстром темпе. Где-то вдалеке стучат по полу каблучки, шепчутся люди, камеры фиксируют любое нарушение. Для Намджуна всё это уходит на второй план. Он делает то, что нельзя — прижимается лбом к мраморной спине, опаляет дыханием поясницу, оставляет осторожный поцелуй. Холодная. Статуя в реальности не такая как в его мыслях — она не живая, не дышит, не дрожит, не выгибается от прикосновений. Намджуну хочется зарычать от досады, но вместо этого он сильнее сжимает член и с силой водит кулаком по стволу. Сейчас не важно. Не важно, что это лишь идеальное произведение искусства. Намджун оглаживает головку, надавливает под ней, ведет кулаком по всей длине, и так до тех пор, пока дыхание не начинает срываться, пока не накатывает желание, чтобы статуя ожила. Штаны сползают и это уже так не важно — Намджун скользит ладонью по бёдрам статуи. Они холодные и не живые, но все равно словно… плюшевые, бархатные. Как бы они сминались под его, намджуновыми пальцами, как бы прогибалась нежная кожа, как бы оставались яркие отметины. Намджун двигает кулаком всё быстрее и быстрее, пока волна оргазма не накрывает его. Он кончает с тихим, едва различимым стоном и даже не пытается кончить в ладонь — белёсые капельки попадают на мраморную кожу. В себя Намджун приходит на полу, потому что на его коленях сидит взъерошенный и совершенно голый… парень. — Ах, — голос высокий и нежный, словно пение ангелов, — тебе не стоило кончать на меня. Это плохо. Действительно плохо. — Чт-т-т… Намджун осоловело моргая не до конца понимая это выверт сознания или же статуя реально ожила и сейчас располагается на его коленках, придавливая к полу. Он бросает быстрый панический взгляд на подставку для статуи и следом — на этого парня и не может придумать что сказать. В голове пусто. — И это неловко, знаешь, — говорит ожившая статуя, — твой член голый. Я голый. И мы соприкасаемся в тех местах, в которых не должны! Парень возмущается так очаровательно. И румянец, окрасивший его щеки тоже очаровательный. Как и налившиеся кровью губы, покатые плечики, мягкая ярёмная впадинка между ключицами. Намджун и так уже совершил страшное преступление против морали, так что, быстро застегнув ширинку и натянув штаны как было, он подхватывает взвизгнувшего парня-статую на руки и уносит.

***

Намджун нервно вышагивает из угла в угол, пока его статуя — Джин — чинно сидит, сложив ладони на коленках. Переодеваться он отказался наотрез и теперь единственное, что прикрывает его идеальное тело — это полупрозрачная ткань, закинутая на одно плечо и подвязанная на талии. Намджун старательно избегает взглядом его полуголые коленки. И бёдра. И… то что выше. — Может хотя бы плед? — Намджун предлагает это из отчаянья, когда Джин чуть меняет позу и теперь с большим удобством усаживается на мягкий диван. — Он тебя согреет. — Мне не холодно, — Джин отмахивается и с интересом рассматривает подушки. Он берёт одну из них и сжимает в ладонях с удивлённым лицом. — Тем более ты пометил меня, так чего же теперь стесняешься даже смотреть? В моё время не метили тех, кто не нравился, значит я тебе нравлюсь? — Конечно! — Намджун восклицает это слишком громко и нервно проводит ладонью по волосам. Ему надо успокоиться. Сейчас придёт Юнги и подскажет как поступить. А до тех пор надо просто не смотреть на налитые жизнью бёдра, на маленькие поджимающиеся пальчики на стопах, на… Раздавшийся в дверь стук сбивает с мысли. — Наконец-то, Юнги, — Намджун открывает дверь ровно настолько, чтобы друг смог просочиться сквозь щели, — у меня… проблема. — Симпатичная проблема, — Юнги смотрит на развалившегося в окружении подушек Джина и присвистывает. — Но зачем тут я? — Он, э-э, статуя, точнее, проклятый когда-то человек, которого превратили в статую, но теперь из-за некоторого стечения обстоятельств он ожил, и я совершенно не знаю, что делать, — Намджун вываливает всё это как на духу под кивки Джина. Он с замиранием сердца ждёт, что Юнги обзовёт его психически нестабильный и уйдёт, хлопнув дверью. И будет прав! — Ладно, — Юнги кивает и деловито осматривается, выискивая куда присесть, — а я-то тебе зачем? Намджун замирает. Он смотрит на вальяжного, все с большим комфортом устраивающегося Джина, на севшего на табурет Юнги и думает — а действительно, зачем. Но потом он вспоминает, что мир сейчас устроен куда сложнее, чем, видимо, в средние века, когда Джин и появился на свет. — А документы? Он же не может появиться из неоткуда, — Намджун начинает расхаживать по комнате под внимательным взглядом двух пар глаз, — и работа, и образование. А жить-то ему где? — У тебя же есть деньги, — Юнги зажимает первый палец, — жилплощадь и связи. А он вполне себе сексуальный, так что… договорись, не знаю, о модельной фотосъемке, там как раз подыскивают таких вот феминных парней. Если что, подсоблю через Чимина. — Да, — Намджун кивает и Юнги тут же поднимается с табурета, — стой нет! — Что ещё, — Юнги раздраженно вздыхает и Намджун ловит его взгляд, скользнувший по идеальным ногам Джина. Такой… оценивающий взгляд. — Джуна, серьезно, если ты думал, что сможешь напугать меня как-то мистической хтонью, которую нашел в… где ты там его нашёл, то прости, но я дружу с Тэхёном, а он уверено заявляет, что является практикующим магом. Меня не удивило бы, будь у него, — Юнги кивает на заскучавшего Джина, — крылья. Подумаешь, статуя. — Но- — Слушай, у меня горят сроки, — Юнги прижимает пальцы к переносице, — и у тебя, кстати тоже, но раз ты находишь время цеплять симпатичные статуи, то найдёшь время и приютить его у себя в квартире. Удачи. В этот раз Юнги уходит, громко хлопнув дверью, не прощаясь. Намджун и Джин переглядываются с каким-то одинаково понимающим взглядом. И, ладно, это немного вселяет надежды.

***

Легализировать Джина оказалось удивительно не сложно. По крайней мере Намджуну казалось, что будет куда больше проблем, но деньги творят чудеса. Вот что действительно было сложно, так это заставить его носить бельё, да и вообще — одежду. Привыкший к полупрозрачной едва ощутимой ткани Джин наотрез отказывался надевать душные, как он их называл, тряпки. Намджун бился, спорил, уговаривал, соблазнял, но всё, к чему они пришли — это то, что Джин должен будет одеваться нормально при выходе из квартиры. А вот в квартире, принадлежащей Намджуну, он может ходить, как угодно. И это пытка. Каждое чертово утро Джин выходил голым из ванной, принимать водные процедуры в современности ему понравилось, к слову, и дефилировал мимо завтракающего Намджуна. Уже после он великодушно накидывал на себя хитон, которые сшил лично из купленных по заказу тканей. Материал был, как на подбор, полупрозрачный, переливающийся на солнце, нежных тонов, которые только подчеркивали наготу и сексуальность Джина. Пытка. — Я тут присмотрел кулинарные курсы, — Джин в своём привычном облачении подходит максимально близко к Намджуну и легко касается ноги. Его изящная ладошка оглаживает джуновы бёдра, касается внутренней стороны и возвращается на коленку, где и замирает. — Ты питаешься просто отвратительно, а мои навыки несколько устарели, так что я подумал, что просто обязан отвечать за то, что ты ешь. — Хорошо, — Намджун соглашается, как соглашался со всем до этого. Джину надо пойти на курсы кройки и шитья, чтобы научиться пользоваться новой техникой? Ладно. Джину надо изучить место его обитания и проверить кого поставили на его подставку? Без проблем. Джину хочется посмотреть, что это за модельный бизнес такой, о котором упоминал Юнги? Намджун устроит. — Ты какой-то грустный, — Джин поворачивается передом и красиво выгибается, показывая насколько невероятный у него изгиб талии и бёдер. Он задумчиво прикладывает палец к губам и Намджун давит рвущийся наружу вздох — каковы же они на вкус. — Это потому что с того раза ты меня больше не метил? — Что?! — Намджун давится. — Нет, нет-нет-нет, и нет, не надо так говорить, я прошу тебя, Джин. Это, я по совсем другой причине. — Но ты смотришь на меня с желанием, — Джин польщенно улыбается и приосанивается, — вот, коснись же, — он берёт ладонь Намджуна и прикладывает к своей тёплой груди, — я живой и теперь тебе не надо делать это в одиночку. — Я не могу, — Намджун не может и убрать руку. Он невольно сжимает пальцы на мягкой груди, чувствует, как бусинка соска касается внутренней стороны ладони и жалобно стонет про себя. Джин просто нереальный: легко осваивается в мире, который несколько столетий был для него всего лишь картинкой перед глазами, находит общий язык с его друзьями, учится писать и говорить на современном языке, старается. Джин старается найти своё место и найти контакт с Намджуном. Но это так сложно — признать, что статуя, на которую он позорно кончил в общественном месте живой и приятный человек. Признать, что они могут быть вместе и что это может быть навсегда. Признать, что это не розыгрыш, что всё реально, что Джин просто… существует. Намджуну сложно засыпать с мыслью о том, что невероятно сексуальный человек спит в соседней комнате. И также сложно просыпаться с мыслью, что утром его встретит полуголый мужчина с телом греческого бога. И совсем сложно поддаваться тревожащей его сердце похоти. Намджуну не хочется быть тем, кто просто воспользуется неуверенным, еще не до конца окрепшим в современном мире человеке, привяжет его к себе, а потом, когда пройдёт время — бросит, наигравшись. Он не хочет этого! Но в его душе есть то самое тревожное чувство, что так и будет, что он всё испортит, что сломает, как ломает вещи. Просто не рассчитав силы давления. — Я не могу, Джин, прости, — Намджун неохотно отнимает ладонь и смотрит как Джин грустнеет. Он решает попробовать объяснить: — Не потому что ты мне не нравишься, господь мне свидетель, ты не можешь не нравится. Мне просто страшно, что… что ничего не получится. — А что ты хочешь, чтобы получилось? — Джин, повеселев, задумчиво склоняет голову набок. — Как мне известно, в это время ещё не изобрели способа, благодаря которому мужчины могут вынашивать детей. Так что быть тебе женой я не смогу. — А кем мы были бы в твоё время? — Связанными, — Джин говорит это и щёлкает пальцами, — сейчас это называют, как там было, ах, точно! Любовники. Те, кто делят постель, делят быт, но не могут разделить жизнь, потому что каждому мужчине предназначена женщина. Намджун зависает над этой концепцией. Он совершенно уверен в том, что — да, хочет детей, но также уверен и в том, что растить детей с женщиной не сможет. Ему просто не попадались те, на ком он хотел бы жениться, даже если выбирать по списку идеальной жены, который в их семье передаётся из поколения в поколение. Потому что под этот список попадает Джин. — Мне не предназначена женщина, — Джун говорит это с сомнением. — Но это другой вопрос. Кем я хочу, чтобы мы были? — Он смотрит на застывшего в ожидании Джина, скользит взглядом по его шее, ключицам, по виднеющейся под тканью груди. — Думаю, я просто хочу, чтобы мы были и не заканчивались. Узнать тебя, чтобы ты узнал меня, и чтобы в итоге — мы понравились друг другу настолько, что не хотели бы узнавать других людей. — Ты хочешь, чтобы мы были семьёй, — поняв его слова по-своему, не то утверждает, не то спрашивает Джин. И, в общем-то, он прав. Намджун кивает. — Хорошо, тогда давай пытаться быть семьёй. Каким должен быть наш первый шаг? Намджун улыбается и впервые задумывается надо ли просить Джина одеваться дома нормально или все же его полуголый вид достаточно сладкое зрелище, которое можно пережить. Когда получится найти ответ на этот вопрос — остальные будут уже не важны.