Цвет свободы

Больно. Очень больно и тошно. Теперь практически каждый день последние полгода. Может, уже достаточно? Может, наконец, хватит? Эта пытка чересчур затянулась... «Я так устал...» Некогда разведчик и информатор, сейчас же... проститутка в портовом борделе. Они думали, что так сломают его, смогут получить информацию, коей в его голове хранилось огромное количество, но результатов так и нет, единственное, что им удалось мастерски — превратить его жизнь в настоящий ад. —Тебя сдали, — едкая усмешка на губах вражеского офицера красноречиво свидетельствует о том, что он попал по полной программе. — У тебя только два варианта: либо ты сотрудничаешь с нами, либо... Впрочем, думаю, ты и сам понимаешь, что тебя ждет. Он думал, что знает. Думал, что все пойдет по обычному для такой ситуации сценарию, но, как оказалось, глубоко ошибался... — Ах ты, ублюдок! Удар кулаком в живот, дыхание перехватывает, и пленник падает на пол, красивые тонкие черты лица искажаются от боли. — Совсем придурок?! Если ты, еблан конченый, сейчас ему что-то повредишь, особенно лицо, мы не сможем его продать! А за такой товар, если привезти его в целости, можно получить хорошие деньги. А еще больше, за сведения, что хранятся вот здесь, — мужчина тыкает пальцем в лоб пленнику, — только их сначала надо оттуда достать. Анго выводят с корабля в каком-то незнакомом порту, а дальше под конвоем привозят к странному зданию, при входе в которое не остается ни единого сомнения в его назначении. В публичном доме интерьер говорит сам за себя. Довольный хозяин встречает их с распростертыми объятиями и, оглядев Сакагучи с ног до головы, удовлетворенно хмыкает: — Симпатичный, как мне и обещали! — затем передает «за трофей» оговоренную сумму в конверте, и, вызвав двух своих людей, приторно улыбается Сакагучи. — Добро пожаловать в новый дом. *** Первый раз — самый мучительный, и по ощущениям чересчур долгий. Анго казалось, что прошла целая вечность, пока его клиент, наконец, не утомляется и не засыпает. Сакагучи, с трудом высвобождаясь из объятий мужчины, который уже спит мертвецким сном, встает и плетется в ванную. Чтобы смыть с себя «последствия своей работы». Бежать он даже не пытается: двое здоровенных охранников, что следят за ним 24 часа в сутки, сидят у единственного выхода. Да даже и не в них дело: Анго сейчас физически не способен куда-то убежать... Ноги дрожат и подкашиваются, и он, цепляясь за стены, кое-как добредает до ванной комнаты, но стоило ему только войти туда, дверь резко распахивается и на пороге оказывается один из охранников. — И что, даже тут следить за мной будете? — А вдруг ты вскроешься, а нам приказано смотреть, чтоб ты не сбежал и не сдох. — Тут НЕЧЕМ вскрыться. Более того, я скорее сделаю это, если вы не уйдете! Несколько секунд они молча смотрят друг на друга, но потом внезапно, когда мужчина откровенно начинает пялиться на его обнаженное тело, Анго накрывает такой волной раздражения и злобы, что он отрывисто процедив сквозь зубы: — Пошел. Вон! — выпихивает, с непонятно откуда взявшейся силой, на мгновение растерявшегося охранника, и захлопывает перед его носом дверь, закрываясь изнутри на щеколду. Горячая вода льется из душа, стекая по волосам, плечам, спине. Анго сидит, поджав к груди ноги и уткнувшись носом в колени, на которых уже начали проступать синяки, и тихо плачет. Но не столько от боли, сколько от стыда и отвращения. Всхлипы его тонут в шуме бегущей воды. Наконец, он собирается с силами и встает, опираясь рукой о стену. По внутренней поверхности бедер сбегают тоненькие алые струйки и... Мерзко. Липко. Грязно. Хочется снять с себя кожу, чтобы только избавиться от этого гадкого ощущения. Кажется, будто даже тошнотворный запах парфюма его клиента намертво въелся в тело и волосы... Он был готов стоять вот так под потоком воды бесконечно долго, но громкий стук в дверь выдергивает из мрачных размышлений. — Слышь, ты чего там застрял?! Вылезай давай, иначе мы дверь сломаем! Анго со вздохом выключает воду, и, завернувшись в большое полотенце, выходит из ванной, одаривая своих сторожей гневным взглядом. Его сняли на всю ночь, поэтому раньше рассвета увозить не имели права, но лежать подле того, с кем он эту ночь провел, было выше его сил. Собрав разбросанные по всему номеру вещи, он вытирает волосы и одевается, опускаясь затем в кресло. Но тут же острая боль пронизывает все тело, и он тихо шипит, пытаясь принять хотя бы мало-мальски удобное положение. *** Привыкнуть к этому, как оказалось, практически невозможно, смириться — да, но привыкнуть никак. Он завсегдатай лазарета в борделе, и местная врач уже не удивляется его очередному визиту, а лишь вздыхая, достает привычный арсенал медикаментов и сочувственным тоном спрашивает: — Опять? — Опять... Сакагучи уже привык к ее умелым рукам, и спокойно раздевается, отрешенно окидывая взглядом такой знакомый интерьер, предоставляя возможность оказать ему помощь. Он больше не стыдится, не вздрагивает и не вскрикивает от манипуляций врача, лишь едва заметно морщится, когда холодная вата, пропитанная антисептиком, касается поврежденных участков тела. — Да уж, не повезло тебе. Слишком тонкая кожа. Кожа Анго действительно кажется почти прозрачной, поэтому любое, даже не очень сильное воздействие — и на теле появляется синяк. А уж об остальном не стоит и говорить. *** Иногда, лежа в кровати, когда выдается ночь без «работы», без шума взрывов где-то вдалеке и пронзительного свиста военной авиации, Сакагучи вспоминает, кем он был в прошлой жизни. До того, как попал сюда. И на какие-то мгновения забывает о том, почему он здесь. Но забыть до конца никогда не удастся, ибо каждые несколько дней к нему приходят люди в форме, раз за разом повторяя одно и то же: — Ты можешь прекратить это в любой момент. Тебе всего лишь нужно ответить на несколько вопросов, и твои мучения закончатся. Прямо здесь и сейчас. Нам нужна информация, которой ты владеешь, неужели она стоит того, чтобы терпеть все это? Или, — едкий смешок — тебе уже начала нравиться роль портовой шлюхи? Анго молчит и только с презрением смотрит в глаза говорящего, давая понять, что он не пойдет с ними ни на какие сделки. — Что ж, ладно. — Офицер встает из-за стола, и перед уходом бросает хозяину борделя, — Урежьте его паек до минимума, чтобы он только не сдох с голоду. Хозяин лепечет что-то о том, что тогда он будет приносить меньше прибыли, но офицер смотрит на него в упор ледяными глазами, и, прерывая тираду, изрекает: — Ты же понимаешь, что мне ничего не стоит прикрыть твою лавочку, а тебя самого вместе со всей свитой отправить на передовую? И хозяин в страхе замолкает. Теперь Анго вынужден, помимо всего прочего, терпеть противное ноющее ощущение постоянного голода. Оказавшись в очередной раз в кабинете врача, Сакагучи ловит на себе ее взгляд, полный сострадания, ибо она отчетливо видит его еще более выделяющиеся теперь ребра, острые плечи и торчащие тазовые кости. И после того, как заканчивает с лечением, вопреки всем запретам, под страхом наказания, наливает ему сладкого чаю и достает откуда-то из шкафа красивую и так ароматно пахнущую булочку с корицей. — А как же вы? — Не беспокойся, я нормально питаюсь, а вот ты совсем похудел, это не дело. Девушка приветливо улыбается и Анго с благодарностью принимает, кажущуюся сейчас особенно вкусной любимую его с детства выпечку. Он пьет чай, разглядывая заколку в виде бабочки, что всегда украшала ее густые темные волосы. — Нравится? — как-то по-детски хихикает она, но на следующей фразе лицо ее становится печальным, — Это подарок от друга. Он погиб… — Соболезную... Она добрая. Несмотря на свой иногда немного жестковатый для девушки характер, она единственный человек, что относился к нему с пониманием и сочувствием в этом рассаднике жестокости и разврата. И он думает о том, что когда-нибудь заберет ее отсюда, и отблагодарит за все хорошее, что она для него сделала... Когда-нибудь... Надежда. Она все еще теплится где-то глубоко в его усталой измотанной душе. Надежда на свободу, на жизнь без ежедневных страданий, без отвращения к миру и в первую очередь к самому себе, без горечи и боли... И стоя на коленях перед очередным клиентом, он прикрывает глаза, и снова и снова, пытаясь отвлечься от отвратительных до дрожи ощущений, представляет ее заколку и улыбающееся лицо. Бабочка. Эта бабочка становится для него символом свободы, такой желанной, но, к сожалению, такой недостижимой. Бабочки ведь свободны. Они очень мало живут, но они живут вольно, порхая где-то на просторных полях, среди красивых благоухающих цветов, под яркими теплыми лучами солнца… И Сакагучи думает о том, что отдал бы все, чтобы хоть на один день оказаться в таком месте, а после этого — хоть на расстрел. И прекрасно понимает, что озвучь он своим мучителям подобное условие в обмен на всю информацию, которой он владеет, они с большой долей вероятности выполнят его. Но ответственность, чувство долга давит на плечи тяжелым грузом, и Анго осознает, что не имеет права проговориться, ибо тогда опасности будет подвергнуто множество других людей. И ради этого он готов молча терпеть все, что с ним вытворяют, пусть даже никто и никогда не вспомнит о нем и не узнает о его жертве. *** Не все его клиенты были сплошь маньяками и извращенцами, попадались и вполне приличные люди, которые обращались с ним бережно и осторожно, и даже с нежностью; пытались накормить и уложить спать, замечая, что у него от смертельной усталости кружится голова и подкашиваются ноги. Но, к сожалению, таких было меньшинство. Зато иногда попадались совершенно отбитые на голову. Существовали определенные правила для клиентов, которые нужно было соблюдать, ибо хозяин, узнав о нарушении, обязательно сообщил бы об этом своим покровителям, а те в свою очередь не преминули бы преподать нарушителю урок. Хоть «девочки» и считались расходным материалом, но хозяин следил, чтобы их функциональность и товарный вид не сильно страдали. Не из доброты душевной, конечно, а чисто из коммерческих соображений. Но застраховаться от неожиданного поворота событий получается далеко не всегда. Новый клиент снимает Анго на сутки, и никто не видит в этом проблемы: бывали случаи, когда он отправлялся к кому-то и на пару дней. Но подвох открывается уже на месте: вместо одного мужчины в номере его ожидают четверо. Сакагучи в ужасе смотрит на охранников, показывая всем видом, что это не было оговорено, но заказчик достает толстенный бумажник и дает каждому по пачке купюр, намекая на то, чтоб они не забыли поделиться с хозяином, затем жестом приказывая удалиться и не мешать «процессу». И Анго понимает, что выбора у него нет… *** — Чертовы придурки! Вы что, совсем ополоумели?! Куда вы вообще смотрели?! — в негодовании топая ногами, кричал хозяин, когда охрана через сутки принесла Сакагучи на руках. Принесла, потому что самостоятельно идти он уже не мог. Охранники молчат, понуро опустив головы, и тут мужчина выпаливает, сузив глаза: — А-а, я, кажется, понял! Сколько они вам дали?! А ну отвечайте! Иначе я вас на месте расстреляю! Пристыженные парни бормочут, что поделятся с ним деньгами, но он лишь еще больше свирепеет: — Идиоты, при чем тут это?! А если бы он там помер? Да наши покровители камня на камне здесь не оставили бы, узнай они об этом! А они непременно узнали бы! А еще, наша врач в больнице, вашу мать! Где мне прикажете сейчас искать для него доктора?! Анго лежит здесь же, на кушетке в холле, в той же позе, в которой положили принесшие его охранники, и выглядит, словно поломанная кукла, которую ребенок забросил в дальний угол из-за непригодности более к игре. Хозяин продолжает орать, но Сакагучи не реагирует ни на что. Он почти не слышит звуков, а изображение перед глазами похоже на большую размытую картину художника-абстракциониста. Единственное, что он чувствует — как кровь шумит в ушах, и как гулко бьется, словно ударяясь каждый раз о грудную клетку, его сердце. Все остальные ощущения заполняет одна ноющая боль. Закончив свою тираду, раскрасневшийся от гнева хозяин, прогоняет с глаз долой провинившихся охранников, а сам садится за стойку и начинает обзванивать все возможные контакты в поисках врача. На удивление приемлемый вариант находится довольно быстро, и уже через каких-то 30 минут на пороге борделя оказывается мужчина в белом халате с выразительными малиновыми глазами и легкой чуть лукавой улыбкой. — Простите, Мори-сан, что дернули так поздно, но его подружка-врач сейчас в больнице, а замены ей в штате у нас нет. Бегло осмотрев предполагаемого пациента, Мори задумчиво изрекает: — Его надо ко мне в клинику, не уверен, что у вас здесь найдется соответствующее оборудование. На смущенный вопрос насчет оплаты, врач произносит с улыбкой: — Об этом не беспокойтесь, мне нравится этот мальчик, поэтому по окончанию лечения он расплатится со мной сам. Хозяин неловко переминается с ноги на ногу: — Он у нас тут, так скажем, особенный, поэтому с ним рядом всегда должны быть двое моих людей. Надеюсь, это не будет проблемой? — О, нисколько. Вызывайте их и, с вашего позволения, мы поедем. Тут нужна серьезная помощь, причем довольно срочно. Сакагучи, успевший уже отключиться, вздрагивает, когда его вновь берут на руки и куда-то несут, но сил нет, чтобы спросить: куда и зачем. — Вы на машине? — Да, правда парковаться у вас тут негде, поэтому она стоит во дворе следующего дома. Охрана спокойно сопровождает врача, решившего самостоятельно нести пациента до автомобиля. Мужчина действительно останавливается рядом с черным минивэном, но в это мгновение из него показываются люди с оружием, и стреляют практически в упор в не успевших осознать происходящее охранников. От выстрелов Анго открывает глаза, но разобрать в полутьме ничего не может, поэтому оставляет все на волю случая. «Хуже уже точно не будет» — последняя оформленная мысль, что мелькнула в его голове, прежде чем он вновь потерял сознание. — Избавьтесь от тел! — приказывает Мори двум своим людям, а сам так же, с Сакагучи на руках, садится в машину. *** Подозрительно знакомый запах сильно бьет в нос, а потом Анго чувствует прикосновение к своему телу, на котором практически не было живого места. «Неужели опять? Я больше не вынесу...» Из последних сил, совершенно не осознавая, что происходит, он пытается отстранить от себя чужую руку и, находясь уже в мутном полубреду, еле слышно шепчет: — Пожалуйста, не надо! Но голос над ухом ласково произносит: — Все хорошо, мне только нужно оказать тебе помощь, я врач. — Врач... — эхом отзывается Сакагучи, и перед глазами вновь знакомое улыбающееся лицо, а над ее головой, словно нимб, кругом порхают разноцветные бабочки... — Знаешь, каждое чувство и эмоция имеет свой цвет. Грусть — она серая и безликая, будто небо, глухо затянутое непроглядными тучами, гнев — алый, словно бушующее пламя, скорбь она черная, как вязкая липкая смола. — А у надежды какой цвет? — У надежды? Надежда мне видится цвета радуги. Ведь радуга проявляется сразу после грозы, как символ того, что после мрачной и опасной черноты обязательно ждет что-то светлое и хорошее. Да, я немного романтик, — смеется она, кажется, чуть смущаясь, — даже самой забавно, как во мне сочетаются такие, на первый взгляд, противоречивые качества. — Все люди полны противоречий, такова наша природа. Никто не однозначен, как бы человек не хотел себя показывать другим лишь с одной стороны, внутри, возможно где-то глубоко, всегда есть и другая, и третья. Человек многогранен и уникален, как снежинки, которые никогда не повторяются. Другой вопрос, что каждый из нас сталкивается на своем пути с множеством обстоятельств, которые загоняют в определенные рамки, задавливая индивидуальность, и человек, прессуемый этими рамками, заглушает, а иногда и полностью теряет определенные качества... — О, а ты у нас, похоже, философ? — опять смешок, но добродушный, без издевки и без сарказма. Щеки Анго едва заметно алеют, а губы трогает впервые за долгое время легкая искренняя улыбка: — Есть немного. — Тогда скажи мне, философ, какой цвет у свободы? — лиловые глаза лукаво глядят на собеседника из-под пушистых ресниц. — У свободы? Даже не знаю... А вы как считаете? — Нет уж, так нечестно, я у тебя спросила. — Ладно, обещаю подумать над этим. — С нетерпением жду твоего ответа. «Какой же цвет у свободы?» Анго открывает глаза. И первое что видит — яркую слепящую белизну. Там, где он провел последний год своей жизни, стены темные, а точнее темно-бордовые, как запекшаяся кровь. Будто бы символ того, какие дела творятся в этих стенах. Ярко. Слишком ярко. Сакагучи щурится, пытаясь прислушаться к ощущениям своего тела. Все еще больно, но шевелиться можно. Завозившись на кушетке, он видимо привлек внимание чутко спящего в кресле мужчины. «Кто он? Что вообще произошло?» Незнакомец встает со своего места, подходя к Анго, и на лице его появляется удовлетворенная улыбка: — А, очнулся, значит! Заставил же ты меня поволноваться. Ну, раз пришел в себя — все будет в порядке. Сакагучи пытается сфокусировать взгляд, чтобы разглядеть лицо стоящего перед ним, и инстинктивно пытается поправить очки на носу, понимая в следующую секунду, что их нет. Врач догадывается, что означает это движение и подает Анго лежащие рядом на тумбочке очки. Тот коротко кивает в знак благодарности. Напротив мужчина лет 35, с черными волосами, забранными в хвост, из которого выбиваются две довольно большие пряди, обрамляющие его лицо. Аметистовые глаза со странной, такой знакомой искоркой внимательно смотрят на Сакагучи. «Все равно не понимаю, кто это». Видя замешательство своего пациента, мужчина все так же с улыбкой произносит: — Огай Мори. Понимаю, что мое имя тебе вряд ли о чем-то говорит, но всему свое время. Главное, что нужно знать сейчас — ты в безопасности. А теперь, мне нужно оценить твое состояние. Мори буднично производит все необходимые манипуляции, попутно сверяясь с какими-то бумагами, вероятно с результатами предыдущего исследования, после же задумчиво прикладывает указательный палец к виску, через мгновение изрекая: — Состояние вполне стабильное, никаких критических показателей. В общем, угрозы для жизни нет, хотя заживать, вероятно, все будет небыстро — слишком твой организм ослаблен. Но в моих силах немного ускорить этот процесс, и в первую очередь тебе нужно поесть. Полноценно сидеть Анго не может, поэтому когда подчиненные Мори приносят еду, тот говорит, чуть усмехаясь: — Сам, или тебе помочь? — Сам, конечно! Огай некоторое время наблюдает за тщетными попытками своего пациента орудовать ложкой, а затем забирает у него тарелку, и широко улыбается: — Ничего, скоро все придет в норму, а пока позволь мне. Замечая пунцовые щеки Сакагучи, тихонько смеется: — Так, покраснел, значит, анемии уже можно не опасаться. Постепенно мысли Анго начинают проясняться, и он вспоминает почти все события ближайших дней, на месте которых до этого был большой провал. Но, несмотря на это, вопросов становится еще больше. — Зачем вы спасли меня? — На этот вопрос я тебе отвечу, когда твое состояние на 100% стабилизируется. А сейчас отдыхай. Тебя нельзя волноваться. «Волноваться? Да я помню все произошедшее, что еще может заставить меня волноваться?» *** Дни шли за днями, Мори возился с Анго насколько позволяли его возможности: большинство своих пациентов он передал другим врачам, но были и те, кто требовал личного его присутствия. Сакагучи до сих пор оставался в неведении о мотивах Огая, но терпеливо ждал, не задавая вопросов, пока однажды в его голове не всплыли обрывки диалога Мори с хозяином борделя, который он слышал в почти бессознательном состоянии, и осознание действительности ударило его словно обухом по голове. В ушах четко звенит одна фраза, что вмиг стирает все его надежды на будущее: «Он расплатится со мной сам». Анго в отчаянии закрывает лицо руками. «То есть после того, как он меня вылечит, все вернется обратно? Он возьмет с меня «плату» и вновь отравит в бордель? Какой же я идиот, все же изначально было очевидно, на что я только надеялся?» Страх вновь туманит разум, и для него картина кажется абсолютно ясной, когда как в ней не хватает одной важной детали, которую он пока напрочь не замечает. Огай в положенное время заходит, чтобы проверить состояние своего подопечного, но с удивлением обнаруживает, что его кровать пуста. В следующую же секунду видит Анго, стоящим у шкафчика с инструментами. Сакагучи в свою очередь тоже замечает вошедшего, и резко прижимает к своему горлу скальпель, выставляя вперед свободную руку. — Не подходите! Я знаю, где нужно перерезать, чтобы даже вы не смогли меня спасти! Мори недоумевающе смотрит в лихорадочно блестящие глаза больного, про себя отмечая, что надо было давать ему еще и успокоительное. — Тише, тише, успокойся! Что ты хочешь? — Немедленно отвечайте на мои вопросы, но если я только замечу, а поверьте, я замечу, что вы лжете — я убью себя! — Хорошо, хорошо! — Когда я вылечусь, что вы планировали со мной сделать? — Ну, вообще, оставить у себя, пока ты окончательно не встанешь на ноги, во всех смыслах, а потом уже на твое усмотрение. — Что?! — глаза Анго округляются от удивления, но еще больше он удивляется, видя, что его собеседник действительно не врет. «Возможно, конечно, он хорошо обучен, но нас тоже обучали распознавать ложь и я практически ни разу не ошибался». — То есть вы не собирались отправлять меня обратно? — Ах, вот оно что! — Мори немного расслабляется, теперь понимая причину такого внезапного страха у своего пациента. — Даже и не думал. Я вытащил тебя оттуда не для того, чтобы запихать потом обратно. А если тебе еще нужны какие-то доказательства, то вот выход на улицу, и, как ты можешь заметить, здесь нет твоей охраны. И снаружи тоже, — Огай кивком головы показывает на окно, рядом с Анго, из которого прекрасно видно входную дверь. «Охрана... — и тут, наконец, Сакагучи вспоминает тот день и 2 выстрела, осознавая, кому они были предназначены. — Он приказал убить мою охрану, но зачем?» — Кто вы? — Неправильный вопрос, друг мой, нужно было спросить знаю ли я, кто ТЫ на самом деле. А если знаю, то по какой причине? Ведь рядовой врач не имеет права владеть подобного рода информацией. Для меня ты должен быть просто очередной проституткой, которой нужно неофициально оказать медицинскую помощь, когда как ты, Сакагучи Анго, на самом деле правительственный агент. Ну, теперь уже бывший. Рука со скальпелем дрогнула. «Откуда…?! Все равно ни черта не понимаю!» Огай же, видя, что его подопечный в полном замешательстве, немного виновато изрекает: — Прости, вероятно, я запутал тебя еще больше… Но прошу, поверь мне: я не собираюсь причинять тебе вред! Никоим образом. А теперь, пожалуйста, опусти скальпель и давай просто спокойно поговорим. Обещаю, я все расскажу тебе. И Анго сдается. «Будь что будет, для начала пусть попробует объясниться». Прилив адреналина заканчивается, и скальпель выпадает из его ослабевших пальцев, а затем и он сам начинает оседать на пол, но Огай вовремя подскакивает к нему и успевает подхватить, затем осторожно доводит до кровати, помогая лечь. — Нельзя тебе еще так напрягаться, слишком большой стресс для больного организма. — Мори протягивает ему стакан с водой и таблетку успокоительного. — На вот. Укол колоть не буду, это может быть опасно. Причина, по которой я не говорил, почему тебя спас—не хотел, чтобы сильное потрясение усугубило твое состояние. Но сейчас я обещал, поэтому скажу, как есть. Я помог тебе потому, что такова была последняя просьба Акико Есано. Не знаю уж, так ли она представилась тебе, но я знал ее под этим именем. А еще она просила передать тебе вот это, — Огай пошарил в карманах халата, и достал оттуда золотую заколку в виде бабочки. Дрожащей рукой Анго берет знакомый до боли предмет, и его глаза в момент наполняются слезами. — Что с ней? — глухо спрашивает он, и не узнает своего собственного голоса. — В тот день, когда тебя не было в борделе, в соседнее здание попал случайный снаряд, а у ее кабинета и того строения одна общая стена... Из завала ее вытащили, но, к сожалению, она получила повреждения несовместимые с жизнью, и как мы ни боролись, спасти ее не удалось. Из этого борделя обратились к главному врачу еще одной моей клиники, а он в свою очередь вызвал меня, ибо считал, что его опыта недостаточно при такой сложной операции. Но, увы, я тоже не справился... В какой-то момент она пришла в себя и узнала меня, ведь когда-то давно я был ее наставником, затем наши пути разошлись, и я очень долго не знал, где она и что с ней... И увидел ее впервые за долгое время на больничной койке... — Мори-сан... — голос девушки слишком слаб, и Огаю, чтобы расслышать ее слова, приходится низко склониться над ней. — Исполните последнюю просьбу. Я знаю... вы сможете... ваши связи... позволяют. Помогите моему другу, его держат...насильно там...под охраной. Темные волосы... Viola... Не помню как... по—японски... — дальше она еще что-то говорит, но уже почти едва шевеля губами, а потом кладет в ладонь Мори заколку, — Ему... на память. — В тот момент я вообще не понял, как должен тебя найти, не зная ни внешности, ни имени, но когда мне из того же борделя позвонили с просьбой помочь с одним раненым, паззл в моей голове почти сложился. — Доброго вечера, Мори-сан, — слышится в трубке елейный голос хозяина, — не поможете, тут нашей Фиалочке плохо. Идиотский обычай — давать проституткам вместо имен названия цветов. Там были всякого рода Нарциссы, Гиацинты и Эдельвейсы, Анго же, с издевкой окрестили Фиалкой. Действительно, он был не похож на остальных: всех этих жеманных мальчиков с накрашенными ресницами, он был скромный, спокойный и ничем не выделялся, словно маленькая фиалка, посреди огромного буйства шикарных, ярких, но таких бездушных цветов. — Тогда до меня вдруг дошло. «Viola» на латыни значит «фиалка» — вот что, уже находясь на грани, имела в виду Акико. С одной стороны, для меня все это походило на какой-то фантасмагоричный бред, с другой — я решил, что обязан проверить. Темные волосы. Охрана. Подружка-врач. Все сложилось, и я понял, что таких совпадений не бывает... Акико была взбалмошной и упрямой девчонкой, но у нее доброе сердце и я по-своему любил ее... И я полностью сдержал свое обещание — все, кто знал про тебя — либо мертвы, либо будут молчать до гроба, поэтому ты свою жизнь можешь начать с чистого листа. Анго невидящим взглядом смотрит в одну точку, а по щекам нескончаемым потоком льются слезы. Он не плакал почти год, не потому, что не хотелось или не было повода — не было слез. Глаза оставались сухими. Всегда. В горле стоял противный ком, и не приходило ни расслабление, ни успокоение. Но сейчас, несмотря на то, что жуткая душевная боль выворачивала наизнанку, слезы сами собой прорвались, наконец, наружу. «Я так хотел помочь ей, вытащить из этого ада... А теперь... Прости меня, Акико, я подвел тебя...» Мори осторожно гладит Сакагучи по плечу. — Ничего, это пройдет, но не нужно сдерживаться, позволь своей боли выплеснуться из тебя. *** — Огай... — тихо шепчет Анго, когда ласковые и ставшие теперь такими родными руки касаются его обнаженного тела. Мори нежно целует шею, плечи и выступающие ключицы своего любимого, Сакагучи чуть прерывисто дышит, и впервые закрывает глаза не от отвращения, а от удовольствия. «Неужели это может быть так приятно?» Анго не верит своему счастью, не верит, что после всего того, что с ним было, он может чувствовать себя в чьих-то объятиях спокойно и комфортно. Мори никогда не давил на него, не требовал, и не принуждал переходить к чему-то большему: ему вполне хватало их душевного общения, теплых вечеров, проведенных вместе, просто сидя рядом, хватало иногда позволять себе брать его руки в свои, или изредка, почти невесомо проводить пальцами по щеке. Эти моменты сами по себе прекрасны, в них было не меньше интимности и единения друг с другом, чем в тесном физическом контакте. Между ними изначально не вспыхнуло той бешеной страсти, что толкает людей с обрыва в глубокий омут плотской любви, но было тихое, светлое, трепетное чувство, когда ты готов охранять, оберегать, дарить заботу своему близкому человеку, вместе с этим вверяя ему свое сердце и душу. Но однажды Сакагучи, к большому удивлению Огая сам предлагает перейти на другой этап. — Давай попробуем? Я хочу... хочу, наконец, узнать, как это... — он немного смущенно запинается, отводя взгляд, — когда с любимым человеком... —Хорошо, только если вдруг, в любой момент, тебе станет неприятно — пожалуйста, не молчи. И Анго не молчит — он сладко стонет, отдавая всего себя в руки возлюбленного, еле слышным шепотом бормочет какие-то милые слова, выгибаясь навстречу чужому телу, и выдыхает его имя, запрокинув голову, слегка вздрагивая от наслаждения... *** Сакагучи открывает глаза и улыбается, видя перед собой встрепанный затылок своего любимого. Комнату заполняет свет утреннего солнца, и заметно, как в воздухе танцуют редкие пылинки. Огай сонно потягивается, Анго же обнимает его со спины, утыкаясь носом в темные, пахнущие лекарствами, бергамотом, и чуть-чуть табаком, волосы. Впереди у них еще два свободных дня — непозволительная роскошь для главы портовой мафии и его первого помощника, но им все равно. Они это заслужили. Заслужили долгой и тщательной кропотливой работой бессонными ночами, несколькими сотнями удачных сделок, и множеством успешно спланированных и проведенных миссий. А также идеально подобранным штатом своих сотрудников. Мафия оставлена в надежные руки, и сейчас они могут выдохнуть, стряхивая с себя груз бесконечных забот, и посвятить друг другу все свое свободное время. Небольшой домик, с видом на реку и поле, а вокруг лишь тишина и покой. Анго неспешно готовит завтрак, варит на двоих ароматный кофе, и, накрыв им стол на улице, зовет Огая. Влажные после мытья волосы блестят и переливаются в солнечных лучах, Мори встряхивает головой, откидывая их назад, чтобы не мешали, а после чихает, напугав тем самым стайку маленьких пташек, сидевших в пышном цветущем кусте азалии, что моментально, словно цветные брызги разлетаются в разные стороны. Сакагучи накидывает на плечи любимому плед. Тот фыркает, изображая недовольство, и бурчит что-то вроде: — Я не такой старый, чтоб летом сидеть в пледе. На что получает в ответ чуть слышный смешок, и ласковое: — Еще прохладно, не хочу, чтобы ты простудился. Анго пьет кофе, нежно гладит, как всегда слегка холодные пальцы Огая, и наслаждается раскрывшимся перед ним видом: поле, усыпанное множеством цветущих растений, над которыми кружатся яркие пестрые бабочки. «Теперь я знаю, Акико, у свободы нет цвета — она прозрачная, слово весенний чистый ветерок, с ароматом первых распустившихся цветов и пробуждающейся природы; словно свежий морской бриз, что ласково колышет волосы; словно почти неощутимое движение воздуха, что создают крылья порхающей бабочки...»