Дурак и Солнце

– Идиот! – Его костлявые, но при том цепкие пальцы в этот момент казались гвоздями, вколоченными один раз и не выколоченными навсегда. Они, подобно питбулю, мертвой хваткой вцепились в плечи высокого, промокшего блондина, пригвождая его к обшарпанной бетонной стене уличной арки. – Ты даже не представляешь, как я волновался, сколько я успокоительного выпил. Ты даже трубку не брал! Эгоист! Я чуть ли не весь город обошел только для того, чтобы тебя одного такого найти, кретина! – Погода как будто специально подстроилась под сею драматичную сцену, сопереживая плачем дождя, плавно, вместе с усиливающимися чувствами юношей, переходя в ливень. Брюнет не любит насилие, по крайней мере физическое, однако сейчас упорно преодолевает опьяняющее желание дать блондину звонкую пощечину, такую, чтоб в ушах зазвенело. Но вместо этого Фёдор вцепляется в белый воротник рубашки, к сожалению, не смирительной. Хочется встряхнуть Николая так, чтоб он об эту чертову стену ударился и осознал, как он глупо поступил. Но каким бы Коля ни был мудаком, недоумком или эгоистом, у Фёдора он единственный такой, неповторимый. Николая поглощает чувство вины и растерянности, что, отнюдь, не частое явление. И потому он молчит, прижатый к стене и не пытающийся дать отпор или возразить. Это тот редкий случай, когда болтливый Гоголь-Яновский не знает, что сказать. Бесстыднику стыдно. Стыдно смотреть в фиалковые очи, стыдно видеть в них свою беспомощность. Он превосходно разбирается в чужих эмоциях, но в своих чувствах он запутался. Ему кажется, что их сейчас слишком много и подтверждают эту теорию его красные глаза, в уголках которых в ту же секунду появляются мелкие слезинки и скатываются в тот же момент, словно наперегонки. И их количество увеличивается. Истерика? Череда сдержанных и тщательно замаскированных эмоций с чувствами приложили к этому руку. Теперь он попросту плачет перед тем, кем он восхищался, тем, кого он любил, и тем, кто его пугал порой. Коля осведомлен о недобром отношении Фёдора к излишней сентиментальности, а тем более к слезам. Гоголя постигает мысль, что, может быть, ему сейчас страшно. Даже не ясно от чего страшно. Может, от реакции Фёдора? Ему трудно ответить на этот вопрос. Однако Гоголь готов быть отвергнутым, готов выслушать тысячу и одно оскорбление, с примесью отборного русского мата, даже готов к тому, что Достоевский вдруг развернется и уйдет по-английски. Руки. Эти вампирски-бледные ладони, паучье-длинные пальцы и некий кладбищенский холодок впутываются в Николаевское сознание, невежливо расталкивают сотни мыслей, становясь на первое место. На костяшках брюнета бордовые покраснения, которые от чего-то хочется расцеловать. Фёдор поднимается руками к раскрасневшимся щекам и обнимает их, чуть сжимая и запрещая отворачиваться. Николай начинает плакать еще сильнее, всхлипывая, старается не смотреть в фиолетовые глаза Достоевского. Булгаков, вроде, писал, что глаза не лгут. Но тогда, кажется, у Фёдора какие-то неправильные глаза. Они, видимо, не только не лгут, они еще и не дышат. Задачу понять, что происходит у брюнета в голове, можно отнести к категории невозможных. Его глаза не отражают ничего. Они какие-то мутные, даже стеклянные, словно мертвые фиалки. – Идём домой. – Фёдор выровнял тон. Теперь он спокоен и невозмутим, нежели минуты две назад, когда он кричал на блондина. Его фразы обычно звучат утверждающе, в некоторых моментах, точно приказ, и этот раз – не исключение.

***

– Объяснишь? – Фёдор восседает за стареньким кухонным столом с винтажной скатертью, где-то подранной на концах. По ту сторону сутулится Гоголь, тревожно сжимающий собственные колени. Смотрит Достоевский в разноцветные глаза напротив, голову чуть склонив. Видимо, поза брюнета сговорилась с освещением, и синяки под глазами темноволосого кажутся еще темнее, чем они есть, да и сам он сейчас выглядит мрачнее обычного. Их кухня едва превышает размеры ванной комнаты, однако это только придает ей уюта и некоторого ощущения скованности. Тюль, светлой пеленой укрывает небольшие пыльные окна, водопадом струится прямиком к полу. Она не скрывает ничего, совершенно ничего. Любой зевака, внезапно захотевший заглянуть в их окно на третьем этаже, мог бы увидеть все без цензуры и небрежно выплюнуть «педики». Свет настенной лампы настолько плох, что кажется, будто помещение не пребывает в кромешной тьме лишь за счет свечи и окна, в которое беспардонно крадется луна и близстоящий фонарь. – Что именно? – Николай хорошо осознает свое положение сейчас – безвыходное и обреченное. Он чувствует себя загнанным в угол и еще что-то инородное. Он тянется к прядям на лбу, зарываясь в них, нервно оглаживает виски. Ему все также неловко иметь зрительный контакт с брюнетом, поэтому глаза его скользят по всему – только не по Фёдору. – Почему и зачем ты убежал? Почему не отвечал на звонки? Почему даже не предупредил? – Поначалу холодно и флегматично начинает Достоевский, в последствие срываясь на интонацию пытливого, обиженного давления. – Я…Я…Я не знаю. – Коля неестественно дергает плечами, сокрытыми под той же белой, промокшей, но уже просто влажной рубашкой, которую не снимал уже два дня. Речь его в шаге от беспорядочной. – Прости, прости меня, прости пожалуйста, я такой глупый. – Сыпет извинениями Николя, этого дурака только сейчас постигло осознание того, что сердце-то у Фёдора слабое и сейчас он мог бы сидеть не за кухонным столом в съемной квартире, а на похоронах. Он пускает пальцы во взлохмаченные волосы, и как ярус в океане, теряется в их волнах. – Коля-Коля…– Тихо цокает брюнет, мягко, но сдержанно улыбается, лбом утыкаясь в поставленную ладонь. – Почему ты не подумал обо мне? Ты ведь знал, что я буду беспокоиться. – Он качает головой, скользя концами темных волос по поверхности стола. – Федь, я… – Иди спать. – Вполголоса перебивает Достоевский. Он знает, что не вправе указывать, а тем более приказывать Николаю. Коля, к тому же, очень свободолюбивый. Однако он знает наперед, что Гоголь не станет возражать. – Пожалуйста. – Хорошо. – Едва заметно кивает Гоголь и бесшумно поднимается с насиженного места, робко, но торопливо, даже не взглянув на Достоевского, выходит из кухни, оставляя его один на один с мошкой, только что залетевшей в приоткрытое окно. Фёдор остается неподвижен и невозмутим. Глаза его прикрыты, а лицо его выражает что-то сродни умиротворению, под которым прячется напряжение. Он вслушивается в каждый скрип, в каждое движение, в каждый шаг Коли, при этом старается анализировать его эмоциональное состояние. Он вслушивается и слышит, как падают и стукаются пуговицы рубашки от соприкосновения с голым полом, слышит, как прогибается матрац под весом Гоголя и…Всхлип? Коля ворочается и плачет? Достоевского вдруг охватило желание направиться вслед за Колей, точнее, к Коле, однако некая формальность или же гордость препятствует этому желанию. Да и нелепо как-то это. Звучание пружин матраца продолжает терзать слух, душу и совесть брюнета. Николай, кажется, сейчас действительно на нервах. И всхлипы, по-видимому, он пытается сдерживать, да только вот они участились, как и их интенсивность, как и нежелание Фёдора оставаться сидеть на кухне. Мысленный отсчет. Три-два-один. И Достоевский уже на пути в соседнюю комнату, однако он замирает прямо перед входом. Из-за угла наблюдает картину того, как блондин лежит на животе вплотную к стене, под собой сжимает белую подушку, на которой обычно спит Фёдор. По пояс он укрыт цветастым пледом, однако не трудно отследить, как спокойно опускается и резко вздымается его грудь, сопровождаясь скрипом пружин. Руки его дрожат. Укол совести и боль, что сейчас испытал Достоевский, можно сравнить с перелом позвоночника и хрустом позвонков, которые Фёдор сейчас с радостью себе бы сломал. Ему больно за Гоголя и больно от себя. Его шаги неуверенные, какие-то притупленные и неловкие. Он становится возле ложе, в метре от небрежно брошенной белой рубашки. Николай не обращает никакого внимания на Достоевского. Может, просто не заметил? Он аккуратно, как бы боясь спугнуть, опускается на поверхность, подбирается ближе и подушечками пальцев дотрагивается до плеча парня. Николай замер, как неживой. Похоже, он и впрямь сначала не заметил Достоевского, а сейчас не понимает, что происходит, что ему нужно делать, как реагировать. Это вообще Фёдор? Брюнет не чувствует сопротивления, потому позволяет себе пододвинуться ближе и вместо едва ощутимого касания – взять Николая в охапку цепких рук. Гоголь чувствует, как его прижимают к себе, обнимают, а он совсем не сопротивляется. В его спутанные космы впутывается прохладная ладонь, подобно расческе пропускает меж пальцем светлые пряди и гладит. – Прости меня, Коленька, это я такой дурак. – На ухо молит брюнет, в знак извинения оглаживает плечевой сустав, на котором красуется огромная бордовая царапина, к которой в ту же секунду прислоняются сухие, но теплые губы. Николай молчит, попросту не знает, что сказать. На типичное поведение Достоевского это мало походило и потому, Коля сбит с толку. В его горле ком, из-за которого парень становится совершенно немым. Кажется, одно слово – и новой истерики не избежать. – Я поступил как последний мудак, когда накричал на тебя. – В его голосе чувствуется раскаяние, вина и нежность. – Я постоянно поступаю как мудак. Ты можешь ударить меня, если хочешь. – Парень делает паузу и вглядывается в блондинистую макушку. – Ты хочешь плакать? Плачь, прошу, Коля, не сдерживай эмоции. – Фёдор не особо хорош в моральной поддержке и помощи, но сейчас он правда хочет помочь Николаю. – Я знаю, ты знаешь, что я не люблю слезы, но твои слезы не вызывают у меня отвращения. Я люблю тебя всего. Так что плачь, не бойся, я с тобой. – Чтобы показать Коле, что все в порядке, что он с ним, и что он не лжет, Фёдор приподнимается на локтях, откидывает мешающие пряди с лица парня и ласково целует красную щеку, которую пересекает влажная дорожка от недавних слез. А за тем целует еще и еще, стирая влагу слез, заменяя ее влагой губ, побуждает Николая поддаться ласкам и повернуть голову в его сторону. – Что ты сейчас чувствуешь? – Между трепетными касаниями губ, шепчет Фёдор, одной рукой оглаживая оголенный живот Николая с ярко-выраженными кубиками пресса. – Я... не знаю. – Не сразу протягивает Гоголь, в задумчивости отводит глаза куда-то к потолку. – Мне стыдно? – Стыдно? – Хмурится Достоевский. – Я могу что-нибудь сделать, чтобы тебе не было стыдно? – Спрашивает он и выжидающе смотрит, в попытке предугадать ответ. – Я не знаю…– Николай выдыхает и, похоже, намеревается смешаться с тишиной. – Поцелуй меня…В губы? – Он спрашивает, нежели просит, и украдкой глядит на Достоевского, чье лицо изобразило удивление. – Хорошо. – Шепчет Фёдор и заторможенно тянется к приоткрытым розовым губам, от которых веет карамельными леденцами, которые часто бывают во рту Коли. Одна секунда, и Фёдор уже проводит языком по нижней губе Николая. Блондин беззвучно охает, приоткрывая рот еще больше, и рефлексивно тянется обнять Достоевского за шею. Брюнет бездумно соскальзывает язычком в рот, сразу же атакуя небо, делает два шажка на юг, услышав, как промычал Николай, опускается вниз, к чужому языку. Коля вздрагивает и прижимает парня ближе к себе, начинает несмело отвечать на поцелуй, в последствие очерчивая каждый зуб Фёдора и внутреннюю поверхность чуть впалых щечек. К огромному сожалению, они – просто люди, а людям нужен воздух. Достоевский нехотя отстраняет от себя Николая, который, похоже, позабыл о потребности в кислороде. Блондин недоуменно хлопает ресницами, но вместо ответа или объяснения, Фёдор впихивает свое колено промеж раздвинутых ног юноши, что сейчас слегка подрагивали, и нависает сверху, пошловато ухмыляясь. – Тебе лучше? – Склоняется брюнет к алому уху, опаляя его трепетным теплом, от которого тело светловолосого вмиг охватили полчища мурашек. – Лучше, но теперь, я жажду продолжение. – Его жалкая попытка сымитировать настрой и ту пошлую улыбку Фёдора показалась самому же Фёдору забавным, что он не сдержал искренний смешок – Не хочешь занять ведущее положение? – Тонкий палец Достоевского бродит по низу живота Николая, не наступая на границу брюк, сам Фёдор как-то чересчур по-доброму, мягко улыбается, и резко вместо одного пальца оказывается пятерня, которая плавно скользит вверх, к груди. В ответ грудь Николая вздымается, а глаза на секунду цепляются за запястье брюнета. – Нет, сегодня я хочу отдать это место тебе. – Шевелит одними губами он и тянется к чужим, из которых сейчас вылетела усмешка. Достоевский укладывает ладонь на его макушку, большим пальцем доставая до лба, и приятно взъерошивает, при этом отодвигая с разноцветных глаз мешающую челку. Ловит мягкие губы своими, аккуратно сминает и наваливается сверху, прижимая к матрацу. Коля не сразу закидывает на его талию ноги, но зато шея брюнета в его надежном плену, однако он не давит, просто фиксирует, чтобы Достоевский далеко не отстранялся. – Ах… Коля… – Нашептывает прямо над ухом Фёдор, оставляет краткий автограф губ на виске. – Что же ты делаешь…– Николя что-то мурлычет о любви в ответ и тянет свои непослушные дрожащие руки под черную футболку Достоевского. Фёдор ловит инициативу и приостанавливает нападение светловолосого – сам в мгновение ока стягивает с себя ненужный предмет гардероба, предоставляя взору тощий нагой силуэт. – Ты такой красивый… – Вскидывает брови и восхищенно охает Гоголь, быстро пробегая по всему телу парня, отдельное внимание уделяя брюкам, что, к глубокому сожалению, все еще сидели на Достоевском. – Ты как будто в первый раз меня таким видишь. – Тихо ворчит брюнет, на секунду поворачивая голову в сторону и еле заметно покрываясь смущенным румянцем. – К такому – Здесь Николай делает выразительный акцент – так просто не привыкнешь, Феденька! – и рывком обхватывает торс брюнета, валит на себя, вновь оказываясь придавленным. – Это можно легко исправ... – Не успевает договорить Достоевский, а также от неожиданности не успевает поставить руки по сторонам от Гоголя, дабы иметь опору, поэтому лбом не больно шлепается в атлетичное плечо. – Николай, ну нельзя же так… – Недовольно бурчит он, но в голосе проплывает отзвук ласки. – «Исправить», ты хотел сказать? Федь, ты меня смущаешь! – Беззлобно хихикает Коля и легонько прижимает парня одной рукой к себе, а другой оглаживает его спину, не задумываясь о количестве позвонков, надавливает на каждый. Достоевский трется кончиком красноватого носа о теплую кожу, вдыхает тонкий приятный аромат и без особого удовольствия решает занять прежнюю позицию, тем самым вырываясь из объятий блондина. – Э-эй!.. – Бесконфликтно возмущает Гоголь на действия Фёдора. – Мог бы еще немного полежать на мне, а я бы тебя пообнимал! – Он скорчил по-детски обиженное личико, но руки потянул к брюнету, наверное, чтобы возобновить минувшее занятие. Но Достоевский не поддается, позволяет лишь повиснуть на своей бледной шее. – Обещаю, Коль, мы к этому еще вернемся. – Хитро диктует Федя, щуря глаза, очерчивает четкий контур губ Гоголя. – Но сначала, я хочу увидеть, как твое лицо искажает оргазм. – Федя! – Николай удивлен до глубины души. Достоевский сам на себя сегодня не похож, от того блондин и растерялся, слегка разинув рот и приподняв брови. Но сразу постарался взять себя в руки. – От одного твоего вида я хочу биться в приступе оргазма… – О…Ну раз так…– Достоевский, задумавший, по привычке прикладывает к губам среднюю фалангу указательного пальца. – Мне придется завязать твои прелестные глазки. – Незамедлительно выносит вердикт брюнет, аккуратно убирает его руки с шеи, наблюдая за тем, как меняется выражения лица Коли с вожделенного на ошарашенное. – Федь, ты серьезно? – Коля приподнимается на локтях и внимательно следит за тем, как Достоевский неуклюже встает и направляется вон из комнаты. – Федь!? – До острого Николаевского слуха доносится мерзкий скрип. Так скрипит дверца их старого лакированного шкафа, что стоит аккурат возле входной двери. Он слышит копошения, звук падающей одежды. – Федя! Что ты там делаешь?! – Гоголь уже порывается вскочить и направиться к брюнету, но Фёдор, словно прочитав мысли юноши, прекращает возню и оказывается в дверном проеме со своим бордовым шарфом, который подарил ему Коля. – Потише, Коль. – Ровно проговаривает темноволосый, направляясь к матрацу. Опускается меж раздвинутых ног Николая, который продолжает упираться локтями в поверхность. – Замри. – и Коля слушается. Тонкие запястья Фёдора быстро, но крайне надежно опоясывают очи Гоголя темно-красным подарком. Парень морщит нос, когда приятная ткань сползает ниже, затрудняя дыхание. – Не просвечивает? Не слишком туго? Только честно. – Спокойно спрашивает Фёдор, закончив затягивать шарф. В ответ Гоголь мотает головой. – В следующий раз, Федь, на моем месте будешь ты. – Фыркает Коля и тянется рукой немного поправить шарф, на что чувствует, как его запястье ловят и грубовато сжимают. – Не трогать. – Строго чеканит Достоевский и отпускает руку Гоголя. – А насчет следующего раза…Коль, ты ведь сам захотел, чтобы я доминировал, или уже хочешь поменяться? – Нет-нет, продолжай! – Решительно восклицает юноша, рефлексивно принимая положение сидя и стукаясь лбом о лоб Фёдора. И оба одновременно айкают, хмурят брови. – Тогда давай договоримся, хорошо? – Не торопясь, начинает Федя, потирая ушибленное место. – Этой ночью, ты, Коля, полностью в моей власти, идёт? – Достоевскому не до шуток, настроен он серьезно, и потому, даже в его тоне сейчас нету отголоска игривости. – Ты жесток! – Жалобно протягивает Коля, чуть запрокидывая голову назад. – Ну так что? – Хмыкает Фёдор и ни с того ни с сего укладывает руки на пах блондина. Ладонью он хорошо может прочувствовать эрекцию своего парня, которая, по-видимому, может являться одним из малочисленных рычагов управления Николаем. Гоголь сдавленно простанывает, а его кадык дергается, губы сжимаются, но сразу же возбуждающе приоткрываются. – Да, да, Феденька! Все, что угодно, – Николай откидывается на кровать, тазом поддаваясь вперед, а пальцами впивается в плед. – только, пожалуйста, давай начнем! – Мычит Гоголь, реагируя на легкие прикосновения к паху. Достоевский усмехается, чуть отползает и склоняется над низом стройного торса. Выжидает пару секунд и, как бы на пробу, оставляет крохотный след языка. От неожиданности и прохлады Николая тотчас стали атаковать мурашки. Он давится воздухом и беззвучно стонет, закатывает глаза. Такая реакция более чем удовлетворила Темноволосого инквизитора, и он намерен продолжать. Фёдор обводит острым кончиком языка отверстие в животе, а дальше в ход идут поцелуи. Он слегка всасывает тонкую кожу на кубике пресса, а после проглаживает языком, в подарок дарит поцелуй. Руки брюнета уверенно поползли к ребрам Николая, на что оный выгибается и охает. Достоевский приостанавливается и, призадумавшись, поднимается на ноги. – Ф-Федя? – Подорвался Коля. Может, Николай сейчас и слеп, но не глух, да и почувствовать отдаление теплого тела может. – Ты куда? – Испуганно бормочет он и вертит головой. – У меня есть одна идея. – Невозмутимо объявляет Фёдор, а голос его отдаляется. – Минутку. – Доносится где-то из коридора. Сейчас, наверное, еще и варежки принесет, думает Коля. Однако, вместо ожидаемо скрипа дверцы, Николя слышит, как гремит дверь…Холодильника? Может, он там смазку прячет? Или решил с едой поиграть. Последнюю теорию сопровождает короткая лисья улыбка. Его думы прекращает грохот захлопнувшейся двери холодильника. Шаги босых стоп Достоевского ударяются о пол. Фёдор подходит, вновь садится между раздвинутых ног и, кажется, он что-то принес. Это что-то он кладет справа от ложе и, дабы не заставлять Гоголя жаждать возвращения трепетных касаний, с нажимом надавливает на его грудь, вынуждая прижаться к матрацу. – Тц, Федь, у тебя руки похолодели. – Неприятно жмурится под шарфом Коля, брезгливо морщиться. – Но ведь от этого мои касания не перестали тебя возбуждать? – Слегка понизив голос, парирует Достоевский, осознавая своего превосходство в данный момент над блондином. – Федя! – Прикрикивает Гоголь. – Ты опять меня смущаешь! – И прячет в ладонях краснющие щеки. – Хочешь, я заткну твои уши, чтобы ты не смущался от моих фраз? – Всерьез предлагает Фёдор, хотя все равно знает, что Коленьку не устроит такая перспектива, и наклоняется к багровому уху парня, несильно прикусывает мочку, на которой красуется крохотная дырочка, где прежде висела серьга. – Нет, ни в коем случае! – Активно замотал блондинистыми патлами Коля, отслоняя руки от щек и вздрагивая от неожиданного укуса– Не лишай меня радости слышать твой голос. – Чуть застенчиво, но тем не менее пылко проговаривает Николя. – А, Федь, зачем ты уходил? – Вспомнив, наивно вопрошает юноша, полагая, что получит точный ответ. – Сейчас все узнаешь, милый. – За время их короткого диалога Фёдор едва успел запамятовать принесенный Коленьке «подарок», потому сейчас он тянется к нему. Коля вслушивается в шуршание целлофанового мешочка, а в его светлой голове то появляются, то исчезают варианты содержимого. Достоевский, похоже, что-то вынул и… – А-а-а! – Коля взвизгивает настолько громко, что, думается, сейчас соседи захотят постучать по трубам. Лёд. Фёдор провел кубиком льда вдоль линии пресса. А Коля, не ожидая ничего подобного, скрючился и, в положении лежа, умудрился отпрыгнуть назад, чуть ли не на полметра. – Т-ты что, совсем!? – Заикаясь, сбивчиво выдыхает светловолосый. – Тише, душа моя. – Преспокойно успокаивает брюнет, чуток пододвигаясь к Коле. – Ляг обратно, пожалуйста, иначе мне придется связать твои руки и ноги. – Николай, видимо, не особо хочет выполнять просьбу Фёдора, поэтому брюнет хватает его выше лодыжек и тянет к себе, не получая сопротивления, прижимает его за плечи к пледу. – Ты сумасшедший… – Изумляется Николай и не двигается, ожидает действий со стороны. – Делай со мной все, что хочешь. – Промолчав, заявил он. В подтверждение слов, Коля вскидывает руки по обе стороны, ментально переступая через себя, как символ доверия партнеру. Дышит он глубоко. – Ты такой милый, когда покорный, Солнце. – Тихо посмеивается Фёдор, а затем наклоняется и бережно целует в кончик носа, частично закрытый тканью шарфа. Достоевский осторожно присаживается на пах парня, где под брюками скрывается колом стоящий и жаждущий внимания член. Брюнет этого как будто не замечает. Он тянется за новым кубиком, нет, кубиками льда. Двумя. – Расслабься, Коль. – Словно предупреждение, бормочет темноволосый, пытаясь устроиться поудобнее на промежности юноши. – От твоих слов еще страшнее! – Беспомощно жалуется Гоголь, а его тело неосознанно напрягается, но позу он не меняет. Страх неизвестности последующих действий Достоевского сейчас способен довести Николая до исступления. Ему захотелось истерично загоготать, начать бессвязно тараторить, визжать, когда он почувствовал, как к его твердым соскам прислонили обжигающий лёд. Вопреки всему, блондин лишь звонко вскрикнул и прогнулся в пояснице, что под хоть и небольшим весом Фёдора, получилось сделать не в полной мере. В этот момент брюнет отслонил орудие пытки, силясь понять, когда можно будет продолжить. Спина Николя стала потихоньку опускаться, сам парень глотал воздух так, будто его хотят отобрать. Рвано, быстро и глубоко. Натянутая кожа задранной кверху шеи, казалось, вот-вот разорвется, особенно при резких движениях кадыка, которые трудно было контролировать. Фёдор изучает юношу, пытается заметить и отметить буквально каждое движение, каждый вздох и каждую искривляющуюся черту на лице парня. Он видит, в какое состояние уже, даже не перейдя к основной части секса, сумел привести Коленьку. Похоже, дыхание блондина стало нормализовываться. Он дает ему еще пару секунд, прежде чем подтаявший лёд снова возвращается к розовым соскам. Блондин, вздрагивает, но не так, как в прошлый раз. Он втягивает воздух и слегка прогибается, мычит. Быстро же мальчик привык. Достоевский доволен его реакцией. Точнее тем, что ему уже не стоит так сильно тревожиться о самочувствии блондина. Гоголь понимает, что Фёдор не намерен попросту держать кубики у сосков и ждать, пока они растают. Он чувствует увеличение давления и чувствует, что они съехали немного вниз, к нетронутому участку кожу. А затем снова поднялись и Достоевский, чёрт возьми, стал очерчивать льдом соски. Коле оставалось только лишь закусывать нижнюю губу и жмурить глаза, еле слышно постанывая. Жар тела Николая и тепло холодных Коле пальцев Фёдора все скорее и скорее расплавляли лёд, оставляя после себя огромные растекающиеся капли. – Ещё немного, милый. – Невзначай осведомляет брюнет, опоясывая взглядом аметистовых глаз покрасневшую грудь юноши, на которой былые кубики льда стали обыкновенной холодной водой. – Скорее, прошу. – Его губы даже не двигаются, только брови, скрытые красным занавесом, изгибаются в молящей гримасе. – Чуть-чуть, совсем чуть-чуть, – Гоголь слышит этот треклятый шелест – еще один кубик. – подожди. – Утешает Фёдор, с паха сползая на бедра, ближе к коленям. Он кладет лёд между ребер Николая, прямо под измученными сосками. Грудь Гоголя резко наполняется воздухом, в ожидании действий. Фёдор обхватывает льдинку и скользит ей по одному и тому же месту, растапливая. Вопреки всем ожиданиям, Коля вдруг почувствовал, как на него навалилось тело Достоевского, а лёд неторопливо поплыл вниз, вдоль пресса. Сухи губы, хранящие на себя бесконечную историю мыслей и стресса, припадают к соскам, ласкают то один, то другой. Кончик языка купается в праздности и водит хороводы вокруг чувствительных ареолов. Коленька вымученно стонет, когда рука Фёдора оттягивает брюки и резинку трусов, запуская кубик к эрегированному члену, а уста с грешным языком последовали по дороге, вымощенной льдом, тщательно вылизывая и собирая всю влагу, оставленную оным. Блондин запускает дрожащие пальцы в копну вороных волос, прижимая ближе к телу, побуждая не останавливаться. Достоевский, осознавая желания своего парня, интенсивно водит языком из стороны в сторону, вырисовывая одному ему понятные узоры, доходит по края брюк и отстраняется. Грубоватыми и нервными движениями тянется к молнии, что в ту же секунду неприятно скрипнула. Одним большим действием брюнет сумел стянуть брюки до колен, на которых сейчас сидит. Под трусами отчетливо виден почти растаявший лёд, который в это же мгновение оказывается в руках темноволосого и небрежно откидывается. Член Николая в плену рук юноши. Он двигает вверх и вниз, под невероятно возбуждающие полустоны блондина, надрачивая. Гоголя словно затягивает матрац. Он лежит, вжимаясь в него, а руки приклеились к пледу до побелевших костяшек. Фёдор окидывает взглядом эту картину, ухмыляется и подносит лицо к основанию члену, облизывает на пробу. Коленька шумно ахает. Он безумно хочет стянуть с себя этот ебанный шарф, чтобы видеть своего парня, видеть его со своим членом во рту. Федя кладет руку на головку, поглаживает, а язык уже во всю гуляет по основанию и норовит подняться вверх. И поднимается, очерчивая и запоминая каждую венку. Впускает в свой небольшой рот ярко-красную гладкую головку члена, сочившуюся предэякулятом. Его язык спиралью изучают плоть, вылизывает все, что только можно вылизать, и опускается ниже так, что член начинает упираться в нёбо, что вызывает гадкий рвотный рефлекс. Федя буквально давится членом и выпускает его изо рта. – Фед-дя, Фе-феденька! – Скулит Коля, огорченный кратковременным прекращением оральных ласок. – Продолжи, п-прошу! И, и позволь мне снять шарф, молю, я хочу видеть тебя-я! – Взвывает он, а в его голову уже вкрадывается идея забить на все, стянуть дурацкий шарф и оседлать Достоевского, но Коля не теряет самообладания. – Коленька, шарф я сниму сам, но не сейчас. – Не сказать, что Гоголь остался доволен фразой Фёдора, однако его утешает перспектива, что рано или поздно импровизированная маска перестанет лишать его удовольствия. По прекращение рвотного рефлекса, Фёдор возвращается к прежнему занятию, но вместо рук теперь орудуют одни лишь уста, вновь окружая головку особым вниманием, от которого Коленька готов лишиться сознания. Он настроен решительно. Он возьмет в рот всю длину. Достоевский отстраняется, оказываясь в миллиметре от члена и опаляя его горячим дыханием. Кратко целует в уздечку и тянет руку к яичкам, обделенным вниманием, нежно оглаживает и слегка сжимает их. Под одобрительные стоны и вздохи Николая, брюнет решает сделать то, что хотел. Достоевский пошире открывает рот и насаживается на член, стараясь заглотить как можно больше. Однако, он не доходит до основания, хотя ему остается совсем немного, но он чисто физически не может – Ф-Федя! – Взвизгивает Николай, когда Фёдор начинает двигать головой, а языком пытаться опоясать плоть. – Я, я скоро к-кончу! – Ответ Фёдора последовал незамедлительно. Он вытаскивает член Гоголя изо рта и сжимает основание органа. – Солнце, потерпи немного. – Мольбой просит Достоевский, исподлобья глядя на Колю. – Мы еще не перешли к главному. – И разжимает руку, сжимающую плоть. – Я, я по-постараюсь. – Гоголь действительно постарается не кончить раньше положенного, хотя это кажется ему недостижимой утопией. – Хо-хотя бы сними с меня эту грёбанную ткань. – В его голосе отчетливо проскальзывают нотки отчаяния, от которых Достоевскому становится не по себе. – Уговорил. – Нехотя сдается Фёдор и тянется к Коле, срывает шарф, кидая его куда подальше, и налегает на губы, расцеловывает красные щеки, взъерошивает слипшуюся челку. Коля неприятно жмурится от тусклого света в их комнате, ему требуется секунд пять, чтобы сфокусировать зрение и в полной мере оценить Достоевского. Хотя, даже если рассматривать брюнета расфокусированным взглядом, Коле он кажется идеалом. Безусловно, его тело имеет изъяны, он не соответствует эталону мужской красоты, но и красота – штука субъективная, как и почти все в мире. И для блондина он даже больше, чем просто идеал. Николай желает не только тело Фёдора, он желает его всего. Гоголь плавно отстраняет от себя настойчивого партнера, но напоследок запечатывает на его теплых губах легкий поцелуй. Он поворачивается спиной к Фёдору, кладет подушку под таз и ложится сверху, совсем не смущаясь позы. – Зачем просил снять, если отворачиваешься? – Интересуется Достоевский, уже по-хозяйски располагая ладони на мягких ягодицах парня. – Я хотел увидеть тебя. – Уверенно заявляет Гоголь, подаваясь задницей к Фёдору, что тот воспринял это как за призыв к действиям, стал понемногу раздвигать ягодицы, пальцами задевая сфинктер. – И как, увидел? – Саркастично осведомляется темноволосый, решивший приняться за полненькие бедра Гоголя. –Увидел. – Отрезает Коля и вздрагивает от внезапного укуса в бедро, но в качестве извинения затем получает вежливое зализывание. – Ну не томи, Федя. – Жалобно побуждает Гоголь. – Как прикажешь, душа моя. – Достоевский без особого желания отрывается от бедер и теперь полноправно приступает к заднице. Мельком облизывает одну из ягодиц и поднимается с ложе, быстрым шагом идет в коридор за рюкзаком, в котором у него обычно обязательно находятся один-два презерватива, на всякий случай. И иногда смазка. – Ко-о-оль, у тебя презервативы есть? – Доносится из коридора. Видимо, это тот редкий случай, когда в их доме закончились гондоны. Знай Фёдор, что в каком-то углу завалялась хотя бы одна упаковочка, он бы не стал спрашивать. – Не-а. – Коля помнит, что последний контрацептив он спустил на водяную бомбочку, чтобы разыграть их общего друга и одногруппника – Сашу Пушкина, то есть – облить его, скинув презерватив с водой прямо ему на голову. – Давай без него! – Смело кричит блондин. – Ты уверен? Может я сейчас по-быстрому схожу, куплю? – Выглядывает он из дверного проема. Фёдор не очень уверен в разумности предложения парня, и потому сейчас всерьез сбегал бы в самый ближайший магазин, дабы в последствии не получить какой-нибудь неприятный сюрприз. – Не надо никуда ходить, Федь. – Крайне убедительным тоном начал блондин. – Во-первых, мы не болеем, – Николай делает короткую паузу. – а во-вторых, ты ведь будешь аккуратен? – Коля-я-я, – Качает головой брюнет. – здесь даже не об аккуратности и болезнях речь идет…– Жалобно выдыхает он, подходя и садясь на матрац возле Николая, в руках держа тюбик смазки. – Пожалуйста, Феденька, ничего не случится, я обещаю. – Приподнимаясь на локтях, Гоголь поворачивается к Достоевскому и ласково щебечет. –Ну-у-у, ладно. – Неуверенно отвечает Достоевский и неторопливо садится на обожаемые ляжки, захватив с собой смазку. – Милый, приподними зад, пожалуйста. – Гоголь слушается и мигом исполняет просьбу. Фёдор откручивает крышечку и выливает достаточно большое количество содержимого на пальцы. Он подносит их к сфинктеру, обильно смазывает сжимающееся от резкой температуры колечко мышц. Коля выгибается и поддается еще ближе. – ты готов? – Его палец слегка надавливает на отверстие, но внутрь не проникает. – Всегда готов. – Твердо произносит блондин и ощущает, как в него входит фаланга тонкого пальца. Он чуть морщит курносый нос и сдвигает брови к переносице, когда палец проталкивается дальше. – Как ты? – Искренне любопытствует брюнет, понемногу начиная двигаться внутри, чуток сгибая палец. – П-продолжай, – Кивает парень. – Вставь в меня еще сразу два, пожалуйста. – Сразу два? – Удивляется Достоевский, наблюдая за тем, как его партнер начинает насаживаться на палец. – А тебе не будет больно? – Не будет, Феденька, просто вставь скорее, пожалуйста! – Мнимо хнычет юноша, повиливая бедрами. – Хорошо, Солнце, только потом не обвиняй меня в грубости. – Предостерегает темноволосый и ему взбредает идея шлепнуть Колю по заднице, что он и сделал, в ответ получая заливистый возглас. Достоевский тянется за новой порцией смазки, обильно обмазывает средний и безымянный пальцы. Достоевский не предупреждает блондина и осторожно вводит все три пальца, от чего Николай рефлексивно пытается отстранится, однако свободная рука брюнета подхватывает его под тазовую кость, предотвращая побег. – Спокойно, Коленька. – Фёдор ласковым взглядом пробегается по, изрисованному несколькими царапинками и небольшими синяками – последствиями дурных затей, телу, и неспеша наклоняется к ямкам поясницы, невесомо целует, а пальцы не убирает. – Б-больно…– Сжав зубы, пыхтит паренёк и сжимает одеяло, а на глазах выступает неконтролируемая влага. – А кто меня убеждал, что больно не будет? – Риторический вопрос, который произносит брюнет, натягивая несколько злорадную лыбу. Но сразу убирает её, как и пальцы, на что слышится облегченный вздох. – Не нагнетай. – Скалится Гоголь, обнажая ряд до ослепления белых зубов. – Я и не нагнетаю, Солнце. – Кивает Фёдор и мягко улыбается. – Тогда пока я вставлю только два, ладно? – Гоголь немного поворачивает голову в сторону темноволосого, на что брюнет показывает два пальца, как бы спрашивая, готов ли он. Коля угукает и отворачивается, утыкается лицом в скомканный плед, ждет. Федя оттягивает пару секунд, давая Николаю время морально подготовиться, а себя – оценить ситуацию и придумать план дальнейших действий. Достоевский приятно оглаживает колечко мышц и проникает внутрь сначала одним, а за тем присоединяет еще и второй палец, проталкиваясь глубже. Коля протяжно простанывает, когда брюнет разводит пальцы, раздвигая чувствительные стенки. – Вот теперь, я думаю, ты готов и к третьему. – Бубнит себе под нос темноволосый, но так, чтобы Николя тоже слышал. – М, Коль? – А пальцы его набирают обороты, от чего гетерохромный скулит и вертит бедрами. – Д-да, да. – Давится словами Гоголь. – Го-готов, ко всему-всему г-готов! – И Фёдор подключает третий, который буквально сразу доводит юношу до тянущей истомы. – Коленька, нам все-таки придется испачкать белье раньше времени. – Он ускоряет темп, разводит пальцы, двигается под разным углом. – Боюсь, ты не выдержишь. – И рука автопилотом устремляется к члену, пленит его, и сразу же срывается на последнюю скорость. Коленька задыхается в своих стонах и молитве, что состоит из одного имени его темноволосого возлюбленного. – Милый, ты кончишь для ме…пхах? – Не успел Фёдор и договорить, как уже почувствовал, что мысль за него додумали, и что по запястью его стекает вязкое вещество. – Какой ты у меня молодец. – Мягко улыбаясь и прикрывая глаза, хвалит Федя. – Ч-чёрт, Извини. – Гоголь не дает себе отдышаться и обхватает руку, в которую только что кончил, немного меняет позу и подносит ладонь ко рту, чуть обнюхивая, облизывает. Фёдор замер в немом шоке, однако прерывать парня он не собирается. Колин язык беззаботно блуждает и прогуливает по каждой черте ладони, хиромант хренов, и вбирает в рот всю пятерню, а затем по отдельности обводит каждый палец так, чтобы не осталось и малейшего следа спермы. Оторваться от зрелища сложно, потому Достоевский, завороженный шоу, не отрываясь, расстегивает ширинку брюк и неосознанно гладит свой член через трусы, приоткрыв рот. Гоголь, заметив это, отстраняется от Фёдоровой ладони. – Хочешь, я тебе отсосу? – Его взгляд прикован к паху Достоевского, и юноша уже собирается потянуться к нему рукой, как Фёдор грубо перехватывает его, возвращает в ту позицию, в которой он разрабатывал парня. – Не-е-ет, милый. – Игриво тянет Достоевский, упираясь тазом в зад Коли, самого Колю за спину прижимая к кровати. – Ты не поверишь, как я сильно желаю поскорее хорошенько трахнуть тебя. – А это звучит уже почти у самых Колиных ушей, и член стал упираться намного сильнее, так, что Николай невольно ахает и краснеет. Фёдор впопыхах слегка приспускает с себя трусы, освобождая член, по коему проводит рукой и сразу же приставляется к Колиному отверстию. Он намеревается войти, как вдруг внезапно хлопает себя по лбу, раздраженно бормоча, что забыл смазать. Нужное, даже с переизбытком количество, вновь оказывает на проходе Гоголя, а также на члене Фёдора и теперь он уже точно может приступить к действиям. – Готов? – На всякий случай осведомляется брюнет. Блондин выбрасывает тихое «действуй» и силится расслабиться. После чего Достоевский, боясь причинить ненужную боль, толкается внутрь, сначала проникая лишь головкой, от которой Коля заглатывает побольше воздуха в легкие. Достоевский чувствует, как мышцы сдавливают его орган, от чего юноша выпрямляет спину, откидывая черные взмокшие пряди назад, и гортанно стонет, проникая глубже. Останавливается, дает привыкнуть и ждет, пока стенки на его члене расслабятся. Взять и не войти сразу на всю длину кажется сложноватым заданием, однако Фёдор держится и медленно-медленно, едва по миллиметру углубляется, пока Коля сам не начинает насаживаться, срываясь на приглушенное вздохи. Достоевский быстро перехватывает инициативу. Он перестает сдерживать похоть, но несмотря на это, его движения не теряют былой аккуратности. Брюнет сам насаживает парня на член. Крепко сжимает тазобедренные кости, от чего потом появятся красноватые следы. Каждый толчок сопровождается Гоголевым гласом, особенно когда темноволосый резко меняет угол вхождения и случайно задевает простату. Этой ночью Коля отличился. Средь всех их совместно проведенных ночей, Фёдор только сегодня узнал, что его Николай может простонать настолько громко, что у соседей сверху может завыть собака. Но это только подначивает брюнета, и он совершает пару тройку толчков, на каждом из которых меняет то силу, то скорость. Гоголь сам не заметил, как кончил, пачкая одеяло и свой живот, и как прокричал имя любимого, что у того аж уши заложило. Член, что все еще оставался внутри, стал единственной мыслью юноши. Коля чувствовал, что скоро разрядка. – Ф-Ф-Фед-дя-я! – В его животе внезапно стало расплываться приятное тепло, а по ягодицам неторопливо стекала сперма. Блондин хотел было подняться, как его в который раз прижимают к матрацу. – Теперь моя очередь извиняться. – Пошло ухмыляется Фёдор, выставляя на пустое обозрение свою фирменную улыбку, и языком торопливо славливает скатывающуюся капельку спермы, что уже проделала долгий путь, по следу которого уже во разгуливал язык Достоевского. – А-а-ах, Фе-е-еденька! – Срывается на скулеж Коля, будучи на грани срыва и нового оргазма, когда почувствовал, что этот долбанный юркий язычок обрисовывает сфинктер, на пару миллиметров проникая внутрь. – Вот теперь все чисто. – Фёдор отрывается от тела, уставши выдохнув, расслабленно улыбается, между тем налаживает дыхание. – Теперь, как я и обещал, мы можем вернуться к тому, с чего начали. – Он легонька хлопает Колю по красной ягодице, пока тот еще не сменил позу. – В душ пойдем? – Феденька…– Вздыхает Коля, потребляя большую порцию кислорода. – Я…Я слишком устал, чтобы…чтобы идти в какой…-то душ… – Для объятий ты тоже слишком устал? –Подлавливает Федя с горчинкой игривости в очах и осторожно приподнимает Колю, который тотчас валится в охапку рук Феди. – Не задавай таких…таких глупых вопросов, Федя –Коля запрокидывает потяжелевшую голову на ключицы парня, и на этот раз, его интонация не звучит наигранно. Ему сейчас не до шуток и кривляний. – Я схожу за полотенцами. – Сообщает Достоевский, бережно перекладывая Колю на незапачканную сторону ложе, и поднимается, идет в ванную. Коля провожает Фёдора несколько разочарованным, уставшим вдохом и томным взглядом. Хлопается дверь, льется вода и Достоевский тут как тут. С двумя смоченными тряпками – полотенцами в руках. Одной он небрежно вытирает следы их бурной ночи, а второй дурачливо брызгает в Гоголево лицо, от чего тот нелепо морщится, хмурится, однако Федя быстро подавляет эту дурачливость и хорошенько освежает лицо Коли, а затем поверхностно проводится по животу и бедрам. Закончив, швыряет тряпки куда-то к одежде и валится рядом с Колей, закидывает на него голую ногу и сгребает в объятия, ощущая умиротворенное дыхание на своей шее, которое через минуту превращается в тихое посапывание.