Особый язык любви

      Даня понятия не имеет, в какой момент они изменились, ему кажется, что все произошло по щелчку. Вот он падает на Сережу и, смеясь, чувствует холодные ладони на талии, утыкается носом в острое плечо и вдыхает запах табака. А сейчас он падает на пол, набивая очередной синяк, одной рукой закрывает лицо, а второй бьет почти наугад, и чувствует только металлический запах крови, все еще вперемешку с этим чертовым табаком.       В один момент он шепчет Сереже на ухо какие-то глупости полусонным голосом и дремлет у него на груди, чувствуя, как холодные пальцы мягко путаются у него в волосах. А сейчас он, срывая голос, кричит о собственной ненависти к человеку, которого любил больше себя, бросается оскорблениями, а все те же холодные пальцы сильно сжимают волосы, таскают голову в разные стороны.       В один момент он мягко касается губами белой шеи, ведет языком по быстро бьющейся венке и откровенно наслаждается рваным дыханием над ухом. А сейчас его руки сами тянутся обхватить эту шею и сжать как можно сильнее, задушить все равно не получится, но как же хочется сделать побольнее. Чем больше синяков оставит, тем лучше. Не одному ему должно быть больно.       Возможно, они начали так проявлять любовь, привязанность там какую-то, у всех ведь разный язык любви. А у них, видимо, он выражается в каплях крови на паркете, в россыпи синяков на теле, в осколках посуды и слезах. В истериках и ненависти друг к другу у них любовь проявляется, иначе не понятно, почему они, оба имеющие чувство собственного достоинства, все еще вместе, все еще встречают друг друга поцелуем и заваривают чай по утрам. А потом все сначала.       Крики, синяки, кровь, нехватка воздуха и десятикратные слои тонального крема, чтобы хоть как-то перекрыть желто-фиолетовые пятна на лице. Денис не знает, никто не знает, для всех они все еще счастливы, смеются и целуют друг друга вполне искренне, дают волю отголосками их старых отношений. Любовь, трепетная и нежная, скребет душу после каждой драки, раздирает в кровь грудную клетку, только вот эти раны перекисью не зальешь, пластырь на них на наклеишь. Чтобы ты не делал, они так и будут кровоточить, пока кровь и эмоции не иссякнут.       Даня стоит в ванной, склонившись над раковиной, куда стекает кровь из разбитого носа, когда слышит хлопок входной двери. Сережа вернется через несколько часов, когда Даня уже ляжет спать или просто сделает вид, и уснет на диване. Они это не впервые уже проходят. Даня, когда Сережа возвращается, никогда не спит. Лежит и вслушивается в то, как Татищев закрывает дверь, даже, кажется, старается быть потише. Как пьяно шаркает ногами по паркету, часто уже чистому и еще влажному; как шумит вода в ванной и хлопает дверца морозилки на кухне. У него все просто – приложил к синяку пачку пельменей, и вроде как и не болит так сильно. Жаль только, что сердце так не заморозишь. Даня каждый раз едва дыхание не задерживает, когда Сережа заходит в спальню за другой футболкой. И каждый раз исправно чувствует на себе его взгляд, тяжелый. Порой кажется, что Сережа шепчет что-то, но наверняка это лишь проделки фантазии, не дотлевших еще надежд. Порой кажется даже, что тихо всхлипывает, будто случайно вырывается, только это уже совсем сюр какой-то.       Сейчас Даня лишь поднимает голову, глядя на собственное отражение в зеркало. На волосах даже кровь, чья – сказать сложно, да и какая уже разница. Кровь размазана по всему лицу, синяки только-только расцветают. Даня поджимает губы и включает душ, нагибается над ванной и просто льет себе на голову едва теплой водой в попытке прийти в себя, немного успокоить собственные эмоции. Только вот это не помогает, горячие слезы контрастно смешиваются с розоватой водой, пусть Московский ни единого звука и не издает. Быть тише воды ниже травы – его лучший навык       А на утро на столе стоит кружка с чаем, потому что давление у Дани после таких потрясений обычно повышается, а Сережа исправно курит на балконе. Футболка на нем чистая, пусть и мятая, чуть соскальзывает с похудевших плеч, и на серой коже синяки и кровоподтеки выделяются ну просто непозволительно ярко. На шее следы от Даниных пальцев, на запястьях и предплечьях несколько царапин и вес он переносит на одну ногу. Выходит с балкона, светя разбитым лицом, а тускло-черные глаза воспалены. Дай Бог хоть пару часов поспал. — Я сегодня уеду, — единственное, что говорит, и смотрит на Даню пару секунд       Будто ждет, что Даня попросит больше не возвращаться. Даня не просит, лишь хватается пальцами за кружку, будто она может его спасти, и кивает. От чего его может спасти уцелевший после скандала кусок керамики? От вечных скандалов и драк, которые он может прекратить сам несколькими словами? Бред. Эта кружка наверняка полетит в стену после того, как за Татищевым закроется дверь. Даню слезы уже сейчас душат, но он их держит до последнего. Ждет, видимо, момента, когда получится, наконец, ими захлебнуться, но своей слабости он больше не покажет. Не перед этим человеком. Кому угодно в плечо расплачется, даже отцу, но Сереже теперь даже улыбаться не хочется.       Через месяц-два Сережа вернется, либо Даня приедет сам. Друг без друга все равно дольше трех месяцев не выдержат, уже проверяли. Их счастливой жизни хватит с натяжкой на пару недель.