𝖙𝖎𝖒𝖎𝖉í𝖙𝖆𝖘 𝖎𝖓 𝖌𝖗𝖆𝖛𝖎𝖉𝖎𝖙á𝖙𝖊

      Начиналось всё как-то так.       Цери забавно морщил нос и в недоумении на него смотрел. Пока исподтишка и тогда, когда думал, что Санфир этого не видит. Омега бы и не обратил на это внимание, но его вдруг многое начало сильно нервировать. И это при том, что Цери давным-давно избавился от любых раздражителей, которые Санни хоть как-то, ну, раздражали.       С аппетитом дела обстояли странно. Санни перестали нравится некоторые любимые блюда. Зато рыбка с тарелки мужа вдруг показалась весьма аппетитной. Цери округлил глаза, раскрыл рот и завис на целых несколько минут. Потом, как Санни сейчас вспоминает, тот ходил вокруг него весь день крадучись и с подозрением разглядывал. Пока только разглядывал, но бесил этим уже неимоверно.       Отметив привычные для Санфира действия — как сидение в его любимом кресле, продолжение чтения многотомника мифов, и сворачивание калачиком на нужной стороне постели — Цери вроде успокоился.       Омегу несколько напрягало то, что еда порой в нём долго не задерживалась, что в сон всё время клонило, хотя потом вроде как всё это начало проходить. Ну, приболел может? Ещё что-то такое? Бывает же.       Но муж принюхиваться стал гораздо чаще. А как-то раз многозначительно сказал, что у омеги другой запах. Двойной какой-то.       Когда до Санфира наконец-то дошло, хотелось просто провалиться под землю. Или лечь калачиком под одеяла и не шевелиться где-то… Целую вечность.       Цериер передвигался вокруг него крадучись. То есть, ещё более настороженно и осторожно. И взгляды бросал странные. Санфир как-то некстати вспомнил, что муж-то у него, хоть и может выглядеть как человек, нелюдь какой-то. И повадок у него много животных.       Что ж… Теперь и Санфир осторожно передвигается по замку. И на мужа смотрит настороженно. А то мало ли.       Санфир знает, что многие животные могут убивать своё потомство. Почему на них не действует этот главный инстинкт всего живого — оставь после себя что-то — чёрт знает. Жили в конюшне коты — в другом ещё замке. У кошки котята родились. Кот загрыз.       Санфира передёрнуло. Немножечко так. Прямо во время завтрака чашку перевернул, всё пролил, тарелку уронил на пол. Разбилась та уже сама, виноват он в этом лишь косвенно.       Цери резко вскочил. Глаза круглые, напуганные. Омега уставился на него тем же взглядом. Со стороны и не скажешь, кто сильнее разволновался-то…       Будущий ребёнок, вернее, тема об этом, была прямо слоном в комнате. Напрягало это жуть как сильно. Ну и Санфир, решившись, выпалил, что у них дитя планируется, и зажмурился.       Цери дышал шумно, но удивлённым совершенно не был. Знал уже, зараза такая. В общем, муж тоже зажмурился и выпалил — детей у него никогда не было.       Ну, тут его странное поведение можно списать на волнение. Первый раз и всё такое. Правда, как подсказывал перепуганному омеге не менее перепуганный мозг — тут ещё и уточнить стоит, первый раз к чему относится.       Может, к поеданию.       Ходили же слухи, что Монстр младенцев ел.       Правда, слухи были и про кровь девственников, и про адскую охоту, и ещё бог весть про что. Неправдивы ведь были все, Санфир это знает. Цери хороший и заботливый, любящий и опекающий. Причин для беспокойства нет.       Перепуганный мозг всё ещё думал, что есть. И не просто беспокойства, а прямо страха страшного, жути жуткой!       Что там сам Цери думал — чёрт знает. Санфир не спрашивал, боялся. Вдруг он тут убеждает себя, что всё хорошо, а зверь внутри мужа уже облизывается в ожидании лакомства!       Всякие книженции странного происхождения, коих в библиотеке Цериера было очень и очень много, писали, что волноваться при беременности нельзя. Это вредно. Уж неизвестно, кто такую литературу писал — в настоящее время все альфы разглядывают омег только как предмет для удовлетворения и продолжения рода…       В общем, волноваться при беременности нельзя. Но как тут не волноваться, если речь о жизни будущего ребёнка! Санфир его уже заочно любит и обожает. Ну, прямо как мужа. Но если муж к ребёнку не будет таких чувств испытывать — это же выбирать придётся… Эх…       Цериер, как Санфир наконец-то заметил, заботиться начал о нём ещё сильнее. Вился вокруг него, как кот какой-нибудь (а не непонятная клыкастая тварь под пять кубитов ростом (или семь с половиной футов), в которую он может превращаться). В общем, за плохие мысли стало немного стыдно. Совсем капельку.       Омега абсолютно точно знал, что ему самому муж никогда не причинит вреда — он это уже доказал. Но вот ребёнок… Этот страх был полностью иррационален и беспочвенен, но он был. И с этим что-то надо было делать.       Просто дело в том, что Санфир привык к спокойному и уверенному Цери. Но сейчас тот, хоть и пытался вести себя как обычно (ну, с бо́льшим уклоном в поведение курицы-наседки, правда), видно было, что он и сам понятия не имеет, чего ему ожидать. Он то задумчивый, то напуганный, то хмурится напряжённо — и всё время какой-то неуверенный. Неправильно это.       Малыш (которого Санфир любил и обожал) рос. Живот, соответственно, тоже. Омеге было плевать на пол будущего ребёнка, и ему было важно, чтобы и муж что-то подобное сказал: что он ребёночка их любит, будет холить и лелеять. Муж этого не говорил. Он вообще ничего не говорил. Смотрел, правда, иногда на Санфира со святым ужасом.       Ладно, пора пересмотреть своё мнение насчёт данной ситуации. Интересно, Цериер вообще знает, как выглядят маленькие люди? Может, он просто заранее уже опасается проблем, которые могут возникнуть? Теперь Санфир поглядывал на мужа с любопытством и некоторой задумчивостью.       Потом спросил. Прямым текстом. Цери тогда усмехнулся и ответил, что детей он видел, опыт в ухаживании за младенцами у него есть (интересно, а откуда?). Просто вот собственных младенцев — кровь от крови, плоть от плоти — у него ещё никогда не было.       Раз муж ухаживал за детьми, значит, он их не ел. Можно уже успокоиться. Хотя, это смотря что он имел ввиду под этим словом… Санфир переключился на обдумывание другой возможной проблемы: что, если ребёнок — это не ребёнок.       Ну, в том смысле, что это будет не маленький человечек с ручками-ножками и пальчиками на этих самых ручках-ножках, с человеческими глазками и беззубым пока ещё ротиком. Мало ли, какие дети рождаются от нелюдей. А может — Санфир откинул эту мысль — вообще мёртвые.       Очень долго думав — ну правда долго, — омега поделился-таки своими опасениями с мужем. Ну, теми, где ребёнок рождается не человеком. Всё-таки Санфир чувствовал, как жизнь маленькая в нём шевелится. Осталось только выяснить, как эта самая жизнь будет выглядеть. Хотя… Омега будет любить ребёнка любым. Ребёнок же.       Цериер посмеялся, сказал, что всё будет в порядке. Правда, ходил почти неделю ещё более задумчивым. А по некоторым его взглядам Санфир с облегчением понимал — о том же думает. В общем, позволив, наконец, мужу беспокоиться вместо себя, Санни решил просто наслаждаться заботой и вниманием.       Хотя, ближе к рождению малыша нервничать стал ещё больше, чем раньше. Ну а мало ли что? А если не так что пойдёт?! Цери, надо отдать ему должное, переживал не меньше. Вскидывался при любом лишнем движении омеги, вился вокруг ещё сильнее, а ещё притащил какого-то заграничного лекаря. Судя по возмущениям человека, совсем-совсем заграничного. Цери тараторил что-то о том, что это самый лучший был, которого только можно было достать (а достать кого-нибудь он мог хоть из-под земли, Санни в это верил), но смотрел нелюдь на несчастного ТАК, что Санфир даже жалостью к лекарю этому проникся. Немножечко.       Зато тот сделает всё возможное для спасения их малыша, под страхом жуткой смерти, которую обещал взгляд мужа, уж точно.       Почему спасения? Санфир истерически решил, что они оба умрут. Болезненно и кроваво. Не менее истерично он потребовал от Цериера, чтобы в случае чего спасали малыша, а не его. Выражение лица мужа надо было видеть. Если бы омега не был в предобморочном состоянии, то, возможно, и рассмеялся бы — так уж исказилось лицо Цери от негодования (и ужаса, как он запоздало понял).       Ребёночек родился. Живым. Здоровым. И человеком. Правда, по заверениям Цериера, которые он произнесёт многим позже, человеком тот только выглядел, явно унаследовав от отца свою, кхм, нечеловекость.       Санфир плакал от радости и облегчения, обнимал сына и всё такое. Ах, омежья сущность. Даже люльку потом под нос мужу сунул — на, смотри, ребёнок твой. Правда, почти тут же омега перепугался. Вспомнились все мысли, надуманные во время беременности.       Цериер с опасением над люлькой склонился. С ещё большим опасением принюхался. Потом со священным ужасом тыкнул пальцем. Санфир наблюдал за ним с не меньшим ужасом. Мало ли. Правда, когда муж поднял на него глаза — те светились от восторга и безграничной нежности — наконец успокоился. Заулыбался.       Про лекаря чуть не забыли. Тот, получив освобождение и бурные благодарности, принял не глядя авоську с благодарностями материальными, перекрестился раз шесть минимум и поспешно ретировался.       Ребёночка назвали Локи.

* * *

      — Ладно, глупо думать, что я не пробирался в замок, — весело сказал шатен, сидя в кресле и по-кошачьи отпивая вино из слишком полного бокала.       — Я не чувствовал твоего запаха, — нахмурился сидящий напротив мужчина, неодобрительно поглядывая не то на сам бокал с вином, не то на количество этого самого вина, не то на способ его «лакания».       — Глупо думать, что я не замаскировал свой запах, — подмигнул парень. — Да ладно, бать, я же сказал, что видел это.       — Локи… — тяжело вздохнул мужчина, прикрывая глаза рукой. — Ладно. Ну, я в то время даже не задумывался хотя бы о возможности того, что у меня когда-нибудь будут дети. Что у нас когда-нибудь будут дети, — поправился он.       — И? — поторопил Локи, с любопытством глядя на отца.       — Что «и»? Я был напуган! — пробурчал тот, сдавшись. — В моей жизни был лишь один человек, который был дорог мне больше моей жизни и за которым я скакал по всем этим чёртовым мирам! А потом их внезапно стало два. И я знал, что я весьма плох в том, чтобы… Защищать… Просто не знал, как с этим справлюсь.       — Формально, я не человек, — вставил парень.       — Формально, я знаю, — фыркнул Чету.