constellations of stars

— Чимин-а, хочешь узнать космический факт? Тишину нарушает Юнги. Проходит несколько минут без слов, пока они лежат на заднем дворе давно забытой домашней вечеринки. Громкая музыка заглушается и смешивается с невнятным шумом, исчезающим на заднем плане, оставляя Чимина и Юнги наедине друг с другом. — Впечатли меня, — шепчет в ответ Чимин. Он лежит в зелёной траве, земля начинает холодеть, но никто из них не хочет вставать, их слишком забавляет тишина, поглотившая их полностью. — Юпитер защищает Землю от метеоритов, притягивая их к себе за счёт своей гравитационной силы, — говорит Юнги, не двигая головой из-за того, что смотрит в ночное небо, так внимательно, словно пытается найти что-то, чего не обнаружили даже спутники. — Это… — голос Чимина затихает. Он не знает, что сказать. В конце концов, что вообще можно сказать на что-то настолько потрясающее? — Много ли ты знаешь о космосе? — спрашивает он вместо этого. — Совсем чуть-чуть, — отвечает Юнги, негромко и скромно. — Расскажи мне ещё что-нибудь, — вздыхает Чимин. — Прямо сейчас мы лежим лицом к созвездию Кассиопеи, — начинает Юнги и смотрит на Чимина. — Оно самое красивое, — его голос замирает, когда он устремляет свой взгляд вдаль, а глаза Чимина смотрят на него. — Где? — спрашивает Чимин, но на самом деле он даже не смотрит на небо. Вместо этого он смотрит в глаза Юнги. Мин смеётся, бормоча что-то невнятное о том, что в последний раз, когда он смотрел на небо, никаких созвездий не было. Чимин с этим категорически не согласен. Юнги прикусывает губу, чтобы прогнать улыбку, и протягивает руку Чимину. Юноша смотрит на него, но затем подчиняется и протягивает свою холодную руку. Юнги берёт её и направляет к небу, затем наклоняет вправо. Чимин видит только звёзды и ночное небо, но потом Юнги начинает говорить. — Вот здесь, — говорит он, а Чимин всё ещё не знает, где ему искать. Юнги замечает это и улыбается, что заставляет Чимина слегка смутиться от недостатка знаний. В любой другой день, не зная ничего о космосе и звёздах, он бы не беспокоился, принял бы это как норму, но это не просто любой другой день. Это ночь с Юнги, а вокруг Юнги нет ничего обычного. — Если ты внимательно посмотришь туда, куда я направляю твою руку, то увидишь пять ярких звёзд. Они ярче остальных и вместе образуют форму буквы «W», — говорит он. — Смотри, твой указательный палец — это первая звезда, потом ещё одна дальше от неё, но выше, потом ещё одна ниже, потом всё повторяется, пока ты не получишь фигуру. Чимин следит за его рукой и постепенно замечает, что звёзд действительно пять и они образуют форму буквы «W». Он никогда не интересовался космосом или какими-то неземными фактами, но сегодня он поражён красотой, которую таит в себе Вселенная. — Теперь я вижу, — говорит Чимин. Небо действительно чертовски красиво, но оно всё равно не может отвлечь внимание Чимина от того, что Юнги держит его за руку. Конечно, они уже несколько раз держались за руки на этапе «не друзья, но и не любовники», на котором они так долго находятся, но от этого у Чимина не уменьшается количество бабочек в животе каждый раз, когда их пальцы переплетаются. — У него довольно интересная история, — говорит Юнги. — Я бы с удовольствием послушал, — решает Чимин. — Оно было названо в честь царицы из греческой мифологии, которая считала себя самой красивой из всех существующих женщин. Она хвасталась своей красотой до такой степени, что сказала, что она красивее морских нимф на море Фетиды. Затем сказала, что она ещё красивее морской богини, поэтому морской бог Посейдон наказал её и поместил на небо, — заканчивает он. — А потом в честь неё назвали созвездие? — с любопытством спрашивает Чимин. — Наверное, — отвечает Юнги. — Что это за наказание? Теперь все восхищаются её красотой, которую она хранит в небе, так что, думаю, она получила то, что хотела, — говорит он. — Если так рассуждать, то да. Но она также хотела быть особенной, поэтому бросила вызов всем остальным красивым существам, и теперь она находится там, посреди сорока семи других созвездий, каждое из которых красивее и ярче другого. Так что наказанием может стать знание того, что она не особенная, и она будет помнить об этом вечно, как только солнце сядет и наступит ночь, и люди будут смотреть на небо, чтобы увидеть другие звёзды, но никогда не её. Не всю её, во всяком случае, — заканчивает Юнги, и наступает тишина. Тишина, когда кто-то впечатляет тебя настолько сильно, что ты не знаешь, что сказать, потому что всё, что есть у тебя в мыслях, будет звучать так глупо перед великолепием его слов. — Это впечатляет, — шепчет Чимин в благоговении. — Некоторые — да, — говорит Юнги, не отрывая взгляда от неба. — Некоторые другие — просто… звезды. Безымянные, простые, одинокие, — его голос затихает. Чимин знает Юнги уже несколько месяцев, возможно, меньше, чем требуется некоторым звёздам, чтобы совершить полный оборот, но он может заметить, когда что-то печалит старшего. Может быть, время не имеет значения, когда Чимин так внимателен, так осторожен рядом с Юнги, что теперь он может читать другого человека просто по его тону. — Я не так много знаю о звёздах, но я знаю о людях, и это напоминает мне о них, — говорит Чимин, и это заставляет Юнги повернуться к нему. — В каком смысле? — спрашивает он, любопытствуя. — Ну, как и звёзды, они просто точки во вселенной, беспорядок и отсутствие конца, но вместе они образуют связи и создают что-то большее, чем они сами, — говорит Чимин, и теперь их взгляды устремлены друг на друга, как будто они пытаются выведать секреты. — Что-то, что имеет значение, так же как звёзды образуют созвездия. — Даже звёзды умирают в какой-то момент, и всё, что остается после них — это история, — говорит Юнги. — Не более чем доказательство того, что они там были. Рука Чимина касается Юнги в траве, и это больше, чем просто прикосновение. Это утверждение, которое говорит: «Я здесь.» — Какова цель жизни, если не оставлять после себя следов? — спрашивает Чимин, его голос низкий и грубый. Риторический вопрос повисает в воздухе. Юнги сначала отводит взгляд, смущаясь от напряжённого зрительного контакта. — Ты знаешь, что, когда мы загадываем желание на падающую звезду, звезда на самом деле падает и умирает, — говорит Чимин, желая вставить свои пять копеек знаний о космосе. — Наверное, скучно всё время быть там, наверху, одному, — говорит Юнги, снова поднимая голову и обводя взглядом звёзды, словно пытаясь найти ту, которая упадет следующей. — Иногда конец просто должен наступить, — заключает Чимин. Ему интересно, есть ли у этой звезды душа, что она чувствует? Чувствует ли она страх или, может быть, эйфорию? — Конец не всегда должен быть печальным, понимаешь? Даже если конец означает смерть, — шепчет Юнги. — А ты бы смог? — вопрос внезапно слетает с губ Чимина. Мягкий ветерок ласкает их кожу и медленно танцует вокруг них, иногда Чимин чувствует, как он целует его губы или играет с его волосами, и, возможно, это его способ сказать: «Я был здесь сегодня ночью.» — А? — спрашивает Юнги, не совсем понимая, что имеет в виду Чимин. — Ты был бы счастлив, если бы умер сегодня ночью? — спрашивает младший, и ветерок внезапно прекращается. Юнги просто смотрит и ничего не говорит, а Чимин почти жалеет, что спросил об этом. Почти. Он хочет отступить, ведь что, если Юнги ответит «да»? Что, если он предпочтёт умереть? Что если Мин Юнги не против смерти, но против поцелуя Пак Чимина? Ведь они здесь, лежат в этой холодной траве два часа, и Юнги не против смерти, но они вместе целых два проклятых сезона года, и Юнги даже не пытался его поцеловать. Каждый раз, когда Чимину казалось, что это произойдёт, он отстранялся. Так что он крепко обнимал его, прикасался к рукам, гладил волосы, писал смс с добрым утром, устраивал чёртовы ночи кино, но никогда не целовал! Никогда «я люблю тебя». — Я и так уже под кайфом, Чимин-а, — говорит Юнги, его голос невнятный, торопливый. — Я не думаю, что смогу что-то почувствовать. «Я не чувствую твоей любви», — это всё, что слышит Чимин. Сколько он себя помнит, всегда был только один Чимин. Он переживал хорошие и плохие времена в одиночку, выходил из передряг на собственных ногах, без руки, помогающей ему встать. Но сегодня с ним есть кто-то ещё, его другая сторона. Голос в его голове, который шепчет ему безжалостные вещи там, где никто, кроме Чимина, не слышит. Сомнения, которые никто, кроме Юнги, не может убить. Но старший не убивает, и Чимин больше не может защитить своё сердце от жестоких разрушений. Он давно проиграл эту битву. Может быть, если бы он любил сильнее, или земля вращалась быстрее, или он смог бы украсть немного любви из сердца этой прекрасной, но эгоистичной вселенной и отдать её Юнги… может быть, тогда его сердце не плакало бы в агонии летней ночью, когда он лежит в траве на заднем дворе обречённой вечеринки. Но он любит до конца, а земля медленно разрушается, и он не может отправиться в путешествие по всей прекрасной вселенной, поэтому он довольствуется словами и улыбкой. Как он всегда делает. — Знаешь, связь Земли и Юпитера мне кое-что напоминает, — говорит он, прерывая новую, но знакомую науку, которая начала укореняться в отсутствие слов. Тишина может быть одинокой вещью. — Гравитацию? — с усмешкой говорит Юнги. Чимин улыбается. — Любовь, — говорит он. — О, — выдыхает Юнги. Музыка в какой-то момент прекращается, большинство людей уходят, и алкоголь в организме Чимина тоже. Внезапно он чувствует себя трезвым и полностью осознаёт свое окружение. Холодная трава, которую Чимин только сейчас признаёт искусственной, рубашка, надетая наизнанку, телефон, лежащий рядом с ним, но разряженный, и листья в его рыжих волосах. И Юнги. Мин Юнги, который всё ещё лежит, обкурившись дешёвой травкой, которую они умудрились всунуть в свои ещё не окрепшие руки двадцатилетних парней. — Почему ты так думаешь? — спрашивает Юнги, глядя на него сквозь веки. Глаза красные, лицо раскраснелось, мятные волосы взъерошены, в них застряла трава, но его это не волнует. — Ну, разве люди тоже не совершают поступки, которые скорее навредят им самим, чем тому, кого они любят? — говорит Чимин, укладываясь на спину на проклятую искусственную траву. Вот тебе и дружба с богатым популярным спортсменом, который устраивает вечеринки. — Влюбленные люди скорее сами пострадают, скорее будут молча страдать, чем заставят того, кого они любят, пройти через боль. — Может быть, любовь приходит из вселенной? — шепчет он, его голос низкий и грубый, и Чимин чувствует, как на его лице появляется печаль. — Ведь это возможно? Потому что только что-то настолько удивительное может содержать что-то такое великое, как любовь. — Значит, люди тоже удивительны, — заключает Чимин, срывая цветок с травы. Он перебирает пальцами жёлтые листья, ещё более нежные, чем лепестки. — С чего это? — смещается Юнги так, что его вес опирается на локти. — Они хранят любовь, оберегают её и свободно отдают, — говорит он, отрывая по листочку на каждое слово. — Они лелеют её. — Они уничтожают её, — заканчивает Юнги, протягивая руку и беря цветок Чимина, теперь уже без листьев и только тоненькое и маленькое зелёное тельце в своей руке, — уничтожают, — он вертит его между пальцами и смотрит на него некоторое время, затем выбрасывает. — И всё же она живет внутри них, заставляет их чувствовать тепло. Живое, — говорит он, изо всех сил стараясь удержать эту нить доброты в разговоре, в котором утверждается только негатив. Он знает, что Юнги — хороший человек, просто ему трудно. Жизнь для него была трудной. — Она поглощает их, делает их эгоистами, — говорит Юнги. — Иногда быть эгоистом — это нормально, — говорит Чимин своим низким голосом, и Юнги хочет ему верить. Он так хочет, чтобы Чимин оказался самым красивым из всех, кого он видел, самой доброй душой, которую он встречал, пытаясь избежать своей собственной. Но поскольку Чимин прекрасен, он не может. Он не может утянуть его за собой, а он знает, что утянет, потому что он всегда так делает. Только любовь может быть такой прекрасной и отвратительной одновременно. — Хён, — шепчет Чимин, придвигаясь ближе. Он тянет своё тело по траве, пока почти не прижимается к Юнги — всегда следит за тем, чтобы между ними оставалось пространство на случай, если Юнги этого не захочет. Вдруг Юнги не захочет его. Он хочет, чтобы Юнги знал, что побег всегда возможен, но он очень, очень надеется, что Мин этого не сделает. Не в этот раз. — Всё в порядке, — шепчет он, и его сердце так сильно бьётся в груди. — Это нормально — быть эгоистом. Любовь может создавать прекрасные вещи, — говорит Чимин. Он смотрит на Юнги, проваливаясь в глубину его карих глаз, которые так глубоки — глубже, чем океаны, но дальше, дальше, чем звёзды, о которых они говорят. — Так же, как звёзды образуют созвездия, — шепчет Чимин, и Юнги перебивает его, заканчивая предложение вместо него. — Любовь заставляет людей создавать связи. Что-то прекрасное, — шепчет старший. Слова застывают, блуждая в воздухе и смешиваясь с ветерком вокруг них на некоторое время. Столько, сколько нужно, чтобы Чимин набрался смелости и спросил Юнги о том, что так долго вертелось у него на языке. — Так почему ты не позволяешь людям устанавливать с тобой такие связи? — спрашивает Чимин слабым голосом. Ветерок снова поднимается, танцуя вокруг них, устраивая представление вокруг трагедии. Молчание. Юнги ничего не говорит, потому что как он может объяснить? — Почему бы тебе не позволить мне создать с тобой прекрасное созвездие? — Чимин спрашивает снова, и в его голосе звучит боль. Это мольба его желания обрести любящее сердце, которое могло бы прижать его к себе. Мольба о любви Юнги. Мин замечает это, и в его груди поселяется страх. Страх, что Чимин считает, что Юнги не хочет его, но это неверно, потому что он хочет его. Он хочет его так сильно, что это чертовски больно. Больно. Больно. Всё болит. Юнги не может дышать. Чимин уйдёт. Он должен что-то сказать. Сделать что-то. Потому что сейчас больно, а если Чимин уйдёт, боль не прекратится. — Потому что я влюблён! — в отчаянии произносит Юнги, даже не успев подумать о собственных словах, вырвавшихся у него из груди. Наступает тишина. Чимин смотрит на него. Юнги продолжает, потому что если он потеряет Чимина сегодня вечером, он может сказать ему, что был любим. Он был так любим им. Мин Юнги, который даже себя не может полюбить. — Потому что я люблю тебя! — говорит Юнги. — И я лучше буду страдать в одиночестве, страдать молча, чем втяну тебя в свою боль. Ты самая красивая звезда, которую я когда-либо видел. Ты сияешь так ярко, а я — чёрная дыра, которая высасывает свет из каждого, кого может схватить! И гравитация не может остановить меня, — кричит он. Любовь не может остановить меня. Он задыхается, и ему кажется, что он умирает. Его голова затуманена, и он больше не может понять смысл своих попыток отговорить Чимина, ему просто нужно выплеснуть всё это, пока он не утонул. — Потому что ты — сияющая звезда, а я — планета-изгой, — говорит он. — Ты заслуживаешь того, чтобы тобой восхищался каждый, кто знает, как восхищаться истинной красотой, а я заслуживаю того, чтобы меня прятали до тех пор, пока не забудут. И я буду забыт, — говорит он с болезненной улыбкой. Его глаза слезятся, а в руках чувствуется покалывание. — Ты забудешь меня, — заканчивает он, и это печально. То, что он так много чувствует, но так мало показывает, печально, даже жалко. Он и есть жалкий. — Я не хочу тебя забывать, — шепчет Чимин низким голосом, испуская дрожащий вздох. Он не знает, что делать и что говорить, куда идти и как вести себя теперь, когда Юнги сказал ему, что любит его. Теперь, когда Юнги любит его. — Можно тебя поцеловать? — спрашивает он. — Не стоит, — шепчет Юнги. Где-то во время этой тирады по его щеке, должно быть, скатилась слеза, потому что он чувствует вкус солёной воды на губах. — Но я очень хочу, — говорит Чимин, поднося руку к его щеке. Ладонь задерживается там, нежно поглаживая кожу любимого человека. Того, кто его любит. Юнги смотрит на него, заглядывая глубоко в глаза, словно ища там что-то: страх, сожаление… ненависть. Но в них нет и намека. У Чимина нет других чувств, кроме тех, которых он больше всего лишен и которых боится. Он привык к ненависти, пренебрежению, раздражению, — даже милосердию, — но не к этому. Не к любви и обожанию. Когда Мин Юнги просыпается по утрам, а это то время суток, когда взгляд на себя в зеркало неизбежен, он видит тело слабого человека и тень монстра. Но сейчас, глядя в карие глаза Чимина, он видит яркое видение самого себя. Ему интересно, потому ли это, что именно так видит его Чимин — или, может быть, именно так он осмеливается видеть себя, когда находится рядом с Чимином. Сегодня тёмная ночь поглощает всё своим плащом, но она всё ещё не может погасить свет, который он видит в глазах Чимина. И это заставляет его думать о том, что, возможно, это нормально. Быть эгоистом — это нормально. Это нормально — дать жизни второй шанс. Это нормально — поцеловать Чимина. Поэтому он заводит руку за шею Чимина, трогает его мягкие волосы, развевающиеся на лёгком ветерке, и притягивает его к себе для поцелуя. Их губы соприкасаются, ощущая тепло друг друга, знакомясь с влажной кожей партнера. Их сердца, сильно бьющиеся в груди, затихают, и оба становятся словно глухими, когда мир затихает. Впервые они остаются вдвоём. Впервые Юнги не один. Чимин не двигается, боится, что нарушит момент, боится, что оттолкнет Юнги, а он этого не хочет. Он не хочет, чтобы Юнги уходил. Он отчаянно нуждается в том, чтобы он остался. Возможно, именно поэтому, когда они размыкают губы, чтобы отдышаться, он паникует и снова притягивает Юнги к себе и прижимается губами к нему во второй раз за эту ночь и за все время их знакомства. Глаза Юнги расширяются от неожиданности, но он понимает, что происходит. Он понимает, что Чимин боится потерять его, раз уж наконец обрёл. Поэтому он не отстраняется, дышит через нос, чувствуя, как рука Чимина перемещается к его шее, фиксируя, и догадывается, что виноват в этом он сам. Их языки сталкиваются друг с другом, вступая в медленный танец, в котором они так давно хотели оказаться. В древнегреческом языке поцелуй описывали как «вдыхание души друг друга», и Юнги верит в это. Он хочет целовать Чимина вечно, поглощая его душу, потому что только тогда, по его мнению, он сможет спасти свою собственную. Они целуются под небом, звёздами и темнотой, держась только друг за друга. Они медленно отстраняются, чтобы перевести дыхание, не отрывая глаз от губ другого, жаждущего ещё одного наслаждения. Несколько секунд Чимин не поднимает глаз, и не потому, что ему неловко — ему двадцать, чёрт возьми! Но он боится, что Юнги будет смотреть не на него, а куда-то в другую сторону, как он делает, когда не хочет о чём-то говорить или когда хочет кого-то избежать. Ему хочется плакать, потому что ему двадцать лет и он боится потерять себя, если не встретит ещё одну пару карих глаз, когда посмотрит вверх. Юнги замечает это и колеблется, но решается и берет руку Чимина в свою, а другой рукой берёт младшего за подбородок, поднимая его голову вверх. Чимин закрывает глаза и поднимает лицо, но Юнги не двигается. Вместо этого он гладит его по щеке и проводит рукой вверх, к глазам Чимина, вытирая маленькую слезинку, которая скатывается прежде, чем он успевает заметить. — Это из-за ветра, — шепчет Чимин, медленно открывая глаза и встречаясь взглядом с Юнги. — Никто раньше не давал мне такого прозвища, — говорит Юнги, придвигая голову к Чимину и прижимаясь лбами друг к другу. — Я люблю тебя, — плачет Чимин, в его голосе звучит отчаяние. — Я люблю тебя и не хочу, чтобы ты тратил свою жизнь впустую, медленно убивая себя каждый день. Это… это заставляет меня… я… — заикается он сквозь рваные вдохи. — Ш-ш-ш, всё в порядке, — шепчет Юнги, крепко обнимая его, но безрезультатно. Чимин плачет в его объятиях, больно. Ему больно. — Нет, не в порядке! Видеть тебя таким… это заставляет меня… это убивает меня… — тихо произносит он, сопя, и слёзы покидают его глаза. — Мне жаль, — говорит Юнги, потому что не знает, что ещё сказать. Он поцеловал его, потому что не знал, как ещё это сказать. — Я не хочу, чтобы ты извинялся передо мной, я хочу, чтобы ты извинился перед собой, — восклицает он, слабо ударяя кулаками по груди Юнги, продолжая тихо плакать. — Всё будет хорошо, — говорит Юнги низким голосом, целуя его волосы. — У нас всё будет хорошо. — Оставайся со мной, — плачет Чимин, притягивая его крепче, и он клянется, что у него перехватывает дыхание. Но он не возражает, ему никогда раньше не дышалось так легко. Может быть, его одинокое сердце почувствовало, как рядом бьётся сердце Чимина, и очнулось от глубокого сна, в который оно погрузилось с тех пор, как научилось стучать. — Хорошо, — шепчет Юнги, лежа в траве на спине, с Чимином в обнимку. Его глаза слезятся, и он смотрит вверх, пытаясь сдержать слёзы, грозящие вот-вот пролиться, не желая позволить себе сломаться. Не сейчас, когда у него в руках Чимин. — Я обещаю, я постараюсь, — говорит он, и это всё, что Чимин хотел услышать. Обещание, попытка, но Юнги уже пытался. Он пытался двадцать лет, но, по крайней мере, теперь у него есть цель. У него есть Чимин, и этого достаточно. — Это всё, что мне нужно, — шепчет Чимин, поднимая на него глаза и чмокая в губы, прежде чем спрятать голову в шее Юнги. Между сказанными словами, поцелуями, прижатыми друг к другу телами, наблюдая за звёздами на заднем дворе давно забытой вечеринки, будучи наполовину под кайфом, наполовину трезвым, Юнги не может не думать, что именно так ощущается любовь. Как тёплый дом, в котором бьётся сердце и который заставляет его чувствовать то, чего он никогда не чувствовал раньше, — чувство принадлежности. История Земли и Юпитера тоже могла бы сойти за любовь, для поэта или безнадежного романтика, как человек в его объятиях, но Юнги не хотел, чтобы Чимин был его Юпитером. Он не хотел, чтобы Чимин пострадал из-за него. Он не хотел, чтобы Чимин забирал его боль и хранил её в своем драгоценном теле, потому что влюбленные люди не хотят причинять боль тем, кого они любят. А Мин Юнги был влюблен, так что, возможно, именно поэтому он всё это время изображал Юпитер, даже не подозревая об этом. Вселенная огромна, в ней миллионы звёзд, но для её освещения нужна всего одна звезда. И может быть, просто может быть, Чимин мог бы оказаться этой звездой. И может быть, где-то там, в окружении всех людей, которые всегда останутся для них лишь точками, они смогут создать свое собственное созвездие, которое станет домом для хранения их любви, — красоты большей, чем даже Кассиопея.