Игра на выживание

Женский истошный вопль, оборвавшийся столь же внезапно, как и раздался, содрогнул деревья, из их листвы вылетели вороны, разрывая небесную синь своими гортанными криками. Он едва не споткнулся об выпирающий корень облысевшей ели и чуть не полетел вниз по склону, но сумел сохранить равновесие и резко обернулся на источник звука. Девчонка не успела опомниться и дать деру, а ее лицо уже сжимала чужая шершавая ладонь, плотно прилегающая к ее рту. — Bist du Deutsche? verdammter Saboteur, wo ist dein Trupp? - выпалил Градимир и с силой вжал девушку в ствол дерева. Из ее груди вырвался приглушённый болезненный писк. Он не понаслышке знал, кто такие эти чертовы диверсанты. Но если в прошлую встречу с подлецами у него было больше двух патронов в магазине, поддержка в виде вооруженных товарищей, и он не страдал от затянувшегося голода и слабости, то сейчас он не был готов бороться даже с младенцем, не то что с вооруженными до зубов гитлеровцами. Биение сердца ощущалось в горле и висках, от чего немного плыло перед глазами и хватка ослабевала. Он таращился на неё, тяжело дыша и не моргая, выпучив и без того немаленькие глаза, ища мельчайшие изменения в лице девушки, выдавшие бы в ней врага. Но немецкая речь напугала девчонку настолько, что у неё подкосились колени и побледнела и так лишенная красок кожа. Темноволосую девицу пробрала мощная дрожь, а в ее взгляде, загнанной охотником в тупик лани, читалось одно: «это конец». Но он не поверил ее участившемуся биению сердца и текущим по щекам слезам. — Du hast das Signal durch Rufen gegeben, nicht wahr? Wie lange werden sie brauchen, um hierher zu kommen? fünf Minuten? acht Minuten? — продолжал допрос Градимир, тратя время в пустую — ответить она была не в силах, он зажал её рот. — Ich frage noch einmal: Wo ist Ihr Trupp? — сказал он, делая акцент на каждом составляющем вопроса. Она активно замотала головой и что-то промычала, когда он в очередной раз ударил ее спиной об дерево. Приглушённое мычание звучало почти молитвенно. По обветренным щекам все так же текли слёзы, оставляя за собой влажные разводы грязи и пыли. Она громко шмыгала и кашляла в его ладонь, умоляюще смотря в бледные, почти прозрачные глаза напротив, в которых улавливались нотки испуга, усталости и яростной решимости. — Jetzt werde ich meine Hand entfernen. denke nicht einmal daran, wieder zu schreien, — угрожающие процедил мужчина, глазами указывая на выглядывающий из кобуры пистолет. Девушка замотала головой ещё сильнее, взъерошивая спутанные волосы, лицо исказилось в неподдельном ужасе. Когда он убрал руку, все так же пристально смотря ей в глаза, на него обрушилась истеричный поток слов: — Пожалуйста отпустите меня! Прошу, я никому ничего не скажу и не пойду за вами! Только не убивайте меня, у меня маленький брат, он… он не перенесёт этого, — тараторила она, вцепившись в него мертвой хваткой. — я не хотела вас напугать, пожалуйста, дайте мне уйти! У меня даже оружия нет, я вам не угроза. Умоляю вас, не делайте этого! Градимир опешил. Русская? — Что?.. — Ты русская, — на этот раз это прозвучало утвердительно. — А вы не немец, — глухо отозвалась девушка, оглядев плечи мужчины, на которых с гордостью красовались погоны с малиновым кантом. В приступе панического страха она их даже не заметила. На её щеках вспыхнул румянец, придавая лицу чуть более живой и здоровый вид. — Товарищ старший лейтенант, красноармеец Байсалова, — опомнившись, доложила девушка, приложив руку к непокрытой голове. Он кивнул. — Ты тут одна? За тобой следили? Не замечала ничего подозрительного до нашей встречи? Да и как ты вообще здесь оказалась, дезертировала небось? — инстинктивно спросил он, сощурив глаза, несмотря на то, что сейчас это волновало его в последнюю очередь. — Никак нет, товарищ старший лейтенант! Я не дезертир! Последнее, что я помню — это оглушительный разрыв вражеского снаряда метрах в шести от моей позиции и сильный удар головой об что-то твёрдое и тяжёлое. Очнувшись, я оказалась совсем одна среди тел и разбитых домов, и решила двигаться вперёд в поисках своей части, но уже который день не получается их найти. Рассказ девушки не тронул его, он равнодушно отмахнулся от ее болтовни и ещё раз спросил видела ли она немцев в этом лесу. Она совсем растерялась и не смогла сказать ничего внятного, говорила обрывками бессмысленных предложений, а ее взгляд метался из стороны в сторону, лишь бы не столкнуться с грозным, недоверчивым взором напротив. Он прикрикнул на неё, как ему тогда показалось, приводя девушку в чувства, но на деле, напугал её ещё больше. Градимир наконец-то сделал пару шагов назад, покидая её личное пространство. С искусанных губ рядовой слетел мягкий, полный облегчения выдох. — Как твоё имя? — Айлин, товарищ старший лейтенант. Казашка, подумал он. — Айлин. Хорошо, — протянул мужчина, прикидывая, что делать дальше. — А теперь, Айлин, взгляни на меня, — солдатка вздрогнула, когда чужие ладони опустились на ее плечи. Градимир из последних сих сдерживал себя, чтобы не закатить глаза. Он говорил вкрадчиво и спокойно, почти располагающе, подобно змею искусителю, подталкивающему Еву на грешный путь. Все это — не более чем игра, театральная постановка без зрителей и в ужасных, до смеха нелепых декорациях. — вот так. Мне нужно, чтобы ты успокоилась и вспомнила, не слышала ли ты ничего настораживающего? Немецкую речь или, может, хруст веток? Что угодно, чего в лесу быть не должно. Лицо ее приняло сосредоточенное выражение, будто ей поручили в одиночку разработать план наступления на Берлин, а не вспомнить произошедшее несколькими часами ранее. Погрузись мир в полную тишину, можно было бы услышать, как ходят шестеренки в её голове. Терпение истекало. И только он хотел вновь воспользоваться голосом теряющего самообладание прокурора и прикрикнуть на неё, как в стоящее чуть дальше дерево вонзилась пуля, и во все стороны разлетелись щепки, точно осколки гранаты. Он пригнулся и накрыл голову руками. — Фашисты! — завопила Айлин, схватив мужчину за рукав, и ломанулась в противоположное от того дерева направление. Перед глазами вновь помутнело, грудь сдавливало от нехватки кислорода. Пульсирующая боль волнами распространялась по всему телу от правой ноги. С каждым ударом сердца, в глазах темнело. Он не знал, куда они бежали, Айлин, наверное, тоже, но когда тебя со спины подгоняет немецкий лай, это совершенно неважно. Главное — удрать от них как можно скорее. Над их головами свистели вражеские смертоносные пули, одного поцелуя которых было бы достаточно для того, чтобы отправить кого угодно в вечный сон. Градимир с трудом поспевал за молодой девушкой, перепрыгивающей корни деревьев и ямы в земле словно зайчонок, и если бы она не вцепилась в него, он давно остался бы позади на растерзание немцам. Боль была почти невыносимой, мужчина ощущал, как правой его ноге становится теплее и ткань униформы прилипает к травмированной коже. Рана кровоточит вновь. Он споткнулся, зацепив извилистый корень носом ботинка, и упал, чуть не потянув Айлин за собой. — Вставайте! Скорее, — она уперто дергала его за руку, топчась на месте, и глядела вглубь леса, выискивая немцев. — ну же, мы почти оторвались от них! Градимир вырвался из ее рук, жестом приказал продолжать бежать. — Я вас не брошу! Упрямая, подумал мужчина, извлекая почти что бесполезный в его положении пистолет из кобуры. — Это приказ! Девушка последний раз робко и виновато взглянула на старшего лейтенанта и скрылась между деревьями. Градимир расположился за широким деревом и притих. Нацисты не заставили себя долго ждать. Не прошло и пары минут, как воздух содрогнулся от немецкой речи, звучавшей в родных краях столь же неуместно, как смешки в библиотеке. Один, скорее всего - командир, недовольно шипел на другого солдата, упустившего их из виду. Старший лейтенант Черпаков ухмыльнулся, глаза его остались стеклянно пустыми, неживыми. Позвонки веток ломались под тяжелыми сапогами, скрипели тонкие осыпавшиеся листья и гремели фляжки. Они, кажется, даже не пытались остаться незамеченными, то и дело громко перешептываясь и ругая друг друга то за медлительность, то за тупость. Может, в их сердцах зародилось обманчивое ощущение минувшей опасности, потому они и позволяли себе столь безответственное и неаккуратное, невнимательное поведение. Градимир не дал приятным мыслям о том, что они — единственные немцы в лесу, обмануть себя. Скорее всего, они просто оторвались от своей группу, поэтому было необходимо как можно быстрее покончить с ними и бежать самому. Бедро ныло от боли, он медленно закатил глаза и шумно вобрал носом воздух. Он не боялся быть замеченным, вояки в сером едва бы услышали вой «Катюши» за своей болтовнёй. Черпаков никогда не относил себя к верующим, они вызывали у него резкое отвращение и неприязнь, но сейчас, прикрыв глаза и держа палец на курке, он безмолвно двигал губами, молил Бога о том, чтобы пули в стволе отняли жизнь покорных Его слуг. Шаги становились все ближе и ближе, слова звучали все отчётливей и разборчивей. Они совсем молоденькие и неопытные. Градимир не мог вообразить себе причину, по которой бы именно этим двоим недотепам поручили ликвидировать партизанские ячейки или исследовать местность. Он бы не позволил им приглядывать даже за курами. Мысленно перекрестившись и выдохнув «с Богом», он обошёл дерево и выстрелил. Пуля попала аккурат в шею нациста, разорвав его сонную артерию. Он промучился недолго, содрогнулся в предсмертных конвульсиях и сгинул, забрызгав пожелтевшие листья кровью. Но Градимир этого не знал, так как сцепился со вторым немцем, после того, как успешно промазал, потратив последний патрон в пустую. Он чудом увернулся от выпущенной по нему очереди, но все таки не смог избежать удара прикладом в лоб. Мгновение он лицезрел вращение Земли перед глазами, и его самого закружило, как перышко на ветру. Кожа на лбу лопнула, из раны рвалась наружу горячая кровь, спускаясь раздвоенным ручейком вдоль его носа. Градимир накинулся на немца, выбил из его рук автомат, и повалил того на землю. Они барахтались в куче листьев по осенней земле, нанося друг другу удары всем, что было в их скромном арсенале - кулаками да попадавшимися под руку камнями. Ладони нациста сомкнулись на шее старшего лейтенанта, перекрывая доступ к кислороду. Злорадная, дьявольская ухмылка прорезалось на его лице, когда Градимир, покрасневший и с залитыми кровью глазами, тщетно пытался отодрать от себя его руки, жадно глотая воздух. Но не мог же он сдаться без боя — потянулся дрожащими руками к голове немца, тот отводил её в сторону и задирал подбородок, вытягивая длинную шею, но все бестолку — Черпаков ухватился за его волосы, потянул вниз и вонзил пальцы в его глазницы. Из его груди, украшенной серебристым орлом и железным крестом, вырвался протяжной нечеловеческий крик, от которого Градимиру стало дурно. Ранее его ещё ни разу не пробирала морозная дрожь от мучений врага, но что-то в этом крике скрутило его желудок и перехватило дыхание. Нацист извивался в агонии, подобно угрю или раненной змее, пытаясь высвободиться, при этом не прекращая орать, надрывая горло. Пальцы Градимира окрасила в алый вражеская кровь, и не борись он сейчас за свою жизнь, усмехнулся бы мысли о том, сочли бы гитлеровцы его чуть более достойным права на существование, благодаря попавшей в его раны капельки арийской крови? Вопль, как и яростное сопротивление, оказанное гитлеровцем, внезапно прекратились, и давящая тишина опустилась плотным покрывалом на макушки деревьев. В его ушах зародился нарастающий, тревожный звон, по запястьям все так же скатывались капли крови, марая рубаху. Немец грузно упал лицом в землю между плечом и головой Градимира и замер. Убаюкивающая слабость окутала Черпакова, чьи руки обессилено обрушились на спину врага. Не знающий ни за что бы и не предположил, что они — солдаты враждующих сторон. Взгляд Градимира устремился в небо, по которому уже начали расползаться сумерки, окрашивая бесконечное полотно в нежно голубой и желтый цвета и украшая его белыми мерцающими крапинками. Но он будто ничего не видел, и ни единая мысль не смела потревожить его беспокойное тело. Потому-то он сразу и не заметил размытую фигуру, склонившуюся над ним с окровавленным автоматом на перевес и издающую непонятные звуки, отдалённо напоминающие слова. Соответсвенно, он и не заметил, как та размытая фигура запаниковала, округлив глаза, когда его веки медленно стали опускаться.