Шантаж

      Баки на это, блять, не подписывался.       В его контракте указаны функции телохранителя, сопровождающего, водителя, личного медика — спасибо, что не горничной, — но не ёбаного бойфренда. Вот только его подопечный думает совсем иначе, бросая кокетливые взгляды из-под ресниц и хитро улыбаясь.       – Я бы не хотел тебя шантажировать, Джеймс, — пожимает плечами Гельмут почти невинно.       «Ты уже это делаешь, маленький ублюдок», — едва не срывается с губ мужчины, но он сжимает челюсти, чтобы не давать ещё один повод.       – Ты очарователен в гневе, — тихо смеётся, беззаботно касаясь тонкими пальцами колючей щеки, и Баки рефлекторно перехватывает их, сдавливая в кулаке, грозя вот-вот сломать.       Тёмные глаза на мгновение сверкают чем-то демоническим, улыбка изгибается в коварное, скалящееся, голос опускается до вкрадчивого, совсем не детского шёпота:       – Собираешься снова превысить свои полномочия? Будет очень неприятно, если отец узнает об этом, — наигранная жалость, за которой таится очередная манипуляция.       – Зато наверняка обрадуется тому, что ты лезешь в штаны ко взрослому мужику, — бессильно рычит Баки, отпуская чужое запястье.       Гельмут смеётся. Для него это игра, шалость, за которую он не будет наказан, — и кто бы знал, как сильно Барнс хочет проучить мелкого наглеца, но он связан контрактом так, что проще повеситься, чем разбираться с адвокатами.       Джеймс видел своё призвание в служении родине. И он отслужил. Отличный солдат, гордость страны. Вот только эта самая страна не спешила благодарить его за добротную службу чем-то бо́льшим, чем красивыми словами и обещаниями хорошей пенсии, до которой с его работой можно и не дотянуть. Зато богатенькие родители были готовы платить любые деньги, лишь бы их чадо было под присмотром надёжного телохранителя. И Баки согласился. Мальчик с лицом ангела, тихий и воспитанный, предпочитавший книги тусовкам — он не создавал никаких проблем целых полгода. Что могло пойти не так? Очевидно, всё.       Мужчине стоило обратить внимание на заинтересованные взгляды, вопросы о его жизни, ненавязчивые прикосновения и забить тревогу ещё с первыми скромными комплиментами. «У тебя приятный голос», «мне нравятся твои глаза», «с тобой интересно общаться». Какая же чушь, на которую Баки повёлся, и теперь расплачивается, вжатый в кресло восседающим на его коленях Земо.       – Тебе никто не поверит, Джеймс, — почти сочувствующе, и это раздражает сильнее, потому что пацан прав. — К тому же, не в моих интересах тебя подставлять.       – Поэтому ты меня шантажируешь? — вместо ироничного вопрос получается злым.       – Ты меня вынуждаешь, — Хель пожимает плечами. — Игнорируешь мои попытки быть ближе, избегаешь разговоров, не отвечаешь взаимностью.       – С чего ты взял, что мне вообще нравятся мужчины?       – Ты правда думаешь, что я не узнал про тебя всё? — снисходительно улыбается юноша, и Баки трясёт от бессильной ярости. Но мальчишка игнорирует исходящую опасность, наклоняется ближе, ухо обжигает горячим шёпотом: — В армейских отчётах такое не найдёшь, но интернет помнит всё, даже удалённые профили в Тиндере. Главное иметь терпение и парочку навыков.       Зубы стиснуты так, что целы лишь чудом. Но Джеймс дышит глубоко, не желая поддаваться эмоциям, на которые так легко выводит чёртов манипулятор с ангельским лицом. А лицо-то и впрямь очаровательное. Не потерявшее детской округлости, с тонкими губами и кукольными глазками. Гельмут похож на нескладную, но милую девочку: весь тонкий, изящный, хрупкий. Его хочется оберегать, что, в общем-то, Баки и делал по контракту. Вот только за всей этой внешней невинностью прячется хитрость и коварство, а в больших глазах с пушистыми ресницами — тьма греховная. Все семь смертных грехов там не найти, но жадность, гордыня и похоть — они точно там, и каждый из них — для Джеймса. Непонятно только, они то ли убивают его самого, то ли порождают желание убить маленького дьявола.       Однако мужчина не поддаётся. Помнит, что перед ним, по сути, ребёнок. Наглый и обольстительный, но, чёрт побери, ему семнадцать, а Баки в два раза старше. И пропасть между ними не только в возрасте.       Гельмут пусть и бессовестный, но лёгкий, юный душой, абсолютно искренний в своём бунтарском гедонизме. Для него жизнь только начинается, он полон сил и воодушевления. Смотря на него, такого живого, хочется наплевать на всё, сжать всю эту тонкость в широких ладонях до синяков, которые потом выцеловывать. Мальчишка сводит с ума уже несколько недель, но Барнс противится себе, своим мыслям.       Баки тоже таким был, безбашенным и жаждущим впечатлений, но как же давно это было. Жизнь помотала, разбила надежды, задушила веру в лучшее, потрепав изнутри и снаружи. Да, он следил за собой, чтобы соответствовать должности: брился, стригся, даже носил приличные шмотки, — но с рожей-то ничего не сделаешь. Джеймс смотрел в зеркало каждый день и видел человека, который з а е б а л с я. Круги под глазами, холодный взгляд, резкая линия челюсти на бледном лице — вечные спутники. Что в нём, немолодом и достаточно отпугивающем мужчине, нашёл этот несносный пацан?       Но вот он Гельмут — сидит на его коленях и всё смотрит с каким-то лукавым любопытством, проникает взглядом под кожу, разъедая плоть и отравляя разум, пальцами длинными скользит по плечам, перебирает, как по клавишам рояля, зазывая с собой в бездну безумия и удовольствия. Не боится чужой злости, а будто наоборот, заводится от неё сильнее. Господи, как Баки докатился до такого?       Он берёт себя под контроль с трудом, обрывает странные, дикие мысли, пока они не обглодали до животных инстинктов. Сжимает в кулаках подлокотники едва не до треска, выдыхает грубо:       – Не думал, что именно ты можешь не привлекать меня?       – Думал. Пока не прочитал твою переписку с Сэмом. Как же там было? — Земо делает вид, будто задумался, полностью игнорируя чужой недобрый взгляд. — «Пацан был просто работой, пока не начал флиртовать. Игнорирую, как могу, но не думать теперь о нём не получается. Красивый, зараза», — улыбается самодовольно. — Непредусмотрительно было оставлять телефон в комнате, пока ты был в душе.       – Ах ты ж!.. — срывается с губ, прежде чем их накрывают другие — тонкие, горячие, мягкие.       От возмущения Джеймс открывает рот, и Гельмут прижимается теснее, лезет глубже, языком бесстыдно исследуя дёсна и нёбо. На вкус он сладко-терпкий от своих бесконечных чаёв, совершенно губительный.       Баки хватает его за горло, снова, оставляет новые синяки под пальцами, отталкивает, но глаза Гельмута чёрные, пьяные, абсолютно бессмысленные, улыбка довольная на красных блестящих губах блуждает. Рука на шее сжимается сильнее, и плевать на последствия и шантаж, только вот пацан в ответ лишь смеётся беспечно, вытекает из хватки всей своей тонкостью, сползает на пол, умещаясь меж крепких ног. Пальцы гладят по бедру невесомо, но обжигающе, взгляд из-под дрожащих ресниц похотливый и полный обожания. Джеймс теряется в нём, полностью обезоруженный, замирает и, кажется, даже не дышит, пока не чувствует проворные пальчики на ремне. Перехватывает их раньше, чем понимает, что собирается сделать Гельмут. А когда понимает, с новой силой накатывает ярость, но теперь полная пугающего влечения.       – Отвали, — рычит.       – Пожалуйста, Джеймс, — такое беспомощное, просящее, что Баки почти верит ему.       – Я не знаю, чего ты хочешь добиться.       – Тебя.       Врёт и не краснеет, зараза. Врёт ведь? Пока Джеймс думает, можно ли верить этим бесстыжим глазам и губам, мальчишка уже вовсю расправляется с ремнём и ширинкой брюк, а взгляд всё так же упорно не отводит от лица Баки. Вроде и бессовестный совсем, но за похотливой пеленой прячется что-то ещё. Любопытство, восхищение. Маленький дьявол его боготворит, и это было бы иронично, не будь так лестно. Тело предаёт его, отзываясь на происходящее, но разумная часть Барнса вопит, что всё это неправильно, и он хватает пацана за волосы, оттягивая его голову от своей промежности. Гельмут улыбается сыто, но мутный взгляд от глаз не отрывает — грубость сводит его с ума, и эта податливость сводит с ума Джеймса. Холодные пальцы скользят под ткань, касаются плоти сначала робко, игриво, а затем уверенно обхватывают, скользя ниже, обнажая от ткани, и рваный выдох непонятно чей.       – Ты горячий, — облизывает губы, сглатывает, и в этом слове слишком много подтекстов.       Пальцы сильнее сжимают каштановые волосы, стягивают до боли, но Гельмут стонет точно не от неё.       – Такой красивый, самый лучший, — бормочет бессвязно, блестит глазами соблазнительно, улыбается вдохновлённо, пока обеими руками, словно одной мало, гладит, трогает, ласкает неумело, но увлечённо. — Мой, мой Джеймс.       – Заткнись, — хрипло сквозь зубы, потому что от каждого слова вкидывает в жар.       – Заткни меня, — пацан ухмыляется, и язык снова скользит между раскрасневшихся губ.       Баки хочет вздёрнуть его за шкирку, врезать по этой высокомерной ухмылке, отшвырнуть на пол и вылететь из комнаты, но чёрные омуты затягивают, бросают вызов, а холодные ладони всё скользят, изучают, насытиться не могут, доводя мужчину до грани. Поддаться ему — непростительная глупость, не поддаться — невозможно, заткнуть — хочется бесконечно. Джеймс оттягивает нахального манипулятора за волосы, заставляя закинуть голову, чтобы убедиться, что тот не оторвёт взгляд, чтобы сорвать очередной неуместный стон, чтобы в следующий миг грубо уткнуть носом в пах.       Гельмут вылизывает жадно, сосёт сочно, с упоением, взгляд от глаз Баки не отрывает ни на секунду. Мужчина не хочет поддаваться, но сопротивляться совершенно невозможно. Он бы с удовольствием толкался бёдрами, заставляя юного барона давиться, но тот, кажется, только больше кайфа ловить будет, а хочется проучить, поэтому Барнс сильнее сжимает тёмные волосы в кулаке и оттягивает чужую голову. На округлом подбородке блестит собственная слюна, на глазах — слёзы, а в их глубине — дикое, безумное желание. Рот приоткрыт, хватает короткими глотками воздух, но пацан взглядом вросся в Баки, хнычет тихонько, пальцами тянется к его плоти и всё смотритсмотритсмотрит. И Баки пропадает в этих омутах, с головой тонет, опьянённый чужим обожанием. Он костерит тот день, когда родители отправили Гельмута в США на учёбу, когда он сам согласился стать телохранителем юного барона, когда тот впервые кокетливо улыбнулся мужчине, когда он поддался на провокацию и сжал тонкую шею до синяков в кулаке, заламывая хрупкое на вид запястье. Он костерит каждое идиотское решение, которое привело его к этой ситуации, но особенно Баки будет материть себя за то, что теперь тянет Земо наверх, ближе, вынуждая рухнуть к себе на колени. Он прожигает взглядом несносного парня, надеясь увидеть хоть каплю страха, но тот смотрит чуть насмешливо и бесконечно преданно. И целовать его самому — глупость непростительная, но голову сносит от жалобных всхлипов и стонов.       Баки целует его почти остервенело, будто отговорить хочет, будто не знает, что пацан дуреет от его злости и силы. Ярость распаляется лишь сильнее, когда Гельмут посмеивается ему в губы, но смешивается с диким, почти звериным возбуждением, выплёскивается в жадные, болезненные объятия. Прижимает его крепче, словно вплавляет в себя, и Земо действительно плавится — в его руках, в его поцелуях.       Парень отрывается от его губ, смотрит блестящими, безумными глазами, пальцами касается щёк, подбородка, шеи.       – Джеймс, — выдыхает будто на пробу, трепетно, обжигающе. — Красивый. Потрясающий. Неприступный. Я по тебе с ума сходил с первого дня.       Эта странная исповедь маленького дьявола, такая интимная, откровенная, вызывает слишком много чувств. Баки не справляется, затыкает рот очередным поцелуем, глубоким, неспешным, властным, и Гельмут тает, льнёт, покоряется. А уже через минуту вытекает из его рук, соскальзывает грациозно на пол, берёт широкую ладонь в свою, приглашая следовать за ним. Баки без труда может выдернуть руку, или сжать чужие пальцы до хруста, или дёрнуть пацана обратно на себя, но вопреки здравому смыслу он послушно встаёт с кресла, чтобы сделать несколько шагов до кровати, так же послушно поддаётся едва ощутимому толчку в грудь и садится, позволяя Земо вновь забраться на свои колени.       И снова поцелуи, объятия и калейдоскоп чувств от ярости до жгучего желания. Гельмут расстёгивает его рубашку дрожащими пальцами нетерпеливо, но аккуратно, пока Баки срывает его одним движением, выплёскивая на несчастную ткань бурю бушующих эмоций. А Земо только посмеивается и целует его — много, везде. Упирается ладонями в его грудь, заставляя лечь, и ласкает руками, губами, дыханием шею, плечи, грудь. Барнс теряется в ощущениях, путается в мыслях. Всё это кажется дьявольским кошмаром, или сладостной грёзой, или больной фантазией.       – Ты слишком напряжён, — касается уха горячий соблазнительный шёпот.       – Ты слишком наглый, — сквозь зубы огрызается Джеймс.       Голос предаёт хрипотцой, дерзкий мальчишка самодовольно смеётся, целует в губы. Ощущать на себе Гельмута приятно. Подминать под себя — приятнее вдвойне.       Он сминает широкими ладонями бока, ведёт языком вдоль шеи, выдыхает тяжело в ухо, и хмыкает насмешливо на каждую дрожь. Тело юное и разгорячённое особенно чувствительно, с ума сходит от каждого его прикосновения, поцелуя, укуса, и Баки тоже с ума сходит, когда пацан стонет, тянется-изгибается за его руками.       Земо выкручивается из его объятий, тянется к рюкзаку на полу и в следующий момент кидает на кровать маленькую баночку. Джеймсу требуется несколько секунд, чтобы понять, что перед ним, и, кажется, на его лице отражается что-то такое, что пацан фыркает нетерпеливо, почти обиженно:       – Только посмей сейчас уйти.       И столько горделивой капризности в этих словах, что Баки не сдерживается от колкости:       – Отцу расскажешь?       – А может, и расскажу.       Кокетливо щурит лисьи глаза, и хочется стереть эту наглую ухмылку. Снова. Только теперь не кулаком. Внезапно играть по чужим правилам не кажется плохой идей.       Баки кладёт ладонь на его затылок, зарывается в растрёпанные волосы, притягивает ближе. Тихо бормочет в самое ухо, задевая кожу губами:       – И что ты расскажешь? Как стонал от поцелуев? Или как раздевал меня? — Земо задыхается стонами, извивается, но Барнс крепче прижимает его голову. — Расскажешь, как дрожал в моих руках?       – Боже, Джеймс, пожалуйста… — хнычет, цепляясь пальцами за его спину, бока.       Баки скользит поцелуями по шее и груди, руками по бёдрам, обнажая чувствительную кожу. Обхватывает пальцами влажную плоть и крадёт стон поцелуем.       Гельмут возбуждён настолько, что ему хватает всего пары минут жарких поцелуев и движений кулаком, чтобы излиться на живот. Но он не даёт Баки отдалиться, шепчет в губы рвано, что хочет большего, хочет его целиком, до конца.       Джеймс почти рычит, сдаваясь, и целует снова яростно, жадно, будто надеясь образумить, отомстить, но бессовестный мальчишка, конечно, только ухмыляется ему в губы. Хочется проучить его, наказать, но Баки зашёл слишком далеко, а Гельмут явно не намерен его отпускать. Барнс думает, что у него впереди ещё долгие ночи, чтобы предаться раскаянию, а в эту можно с головой нырнуть в творящееся сладостное безумие, и тянется за валяющейся на кровати бутылочкой. Как бы ему ни хотелось прибить Земо за его шантаж, в глубине души он бы ни за что не позволил себе ему навредить.       Лубрикант холодный, а тело под ним разгорячённое, и Баки заботливо согревает его в ладони, пока Гельмут нетерпеливо целует его в шею. Но мужчина не торопится, хочет сделать всё правильно — хотя бы сейчас, когда дороги назад нет, — и ласкает нежную кожу поцелуями, гладит бёдра, призывно раздвинутые, игнорирует игривую ухмылку.       – Я не хрустальный, — фыркает насмешливо и добавляет не по-детски томно, развратно: — И я готовился для тебя, Джеймс, — и заткнуть его от смущения хочется снова, поэтому Баки с тихим рыком прикусывает тонкую шею, надавливая пальцами на сжатые мышцы.       Строптивость мальчишки тут же улетучивается. Блуждавшее в каждом жесте минуту назад надменное кокетство спадает, обнажая робкую чувственность, ласковость. Глаза под дрожащими ресницами не бесстыжие больше, а доверчивые, оленьи. С губ вместо насмешливого лукавства только стоны застенчивые, нежные. Гельмут весь такой податливый, гибкий — пластилин, который любую форму принимает в бакиных руках, и сводит с ума тем сильнее.       Причинять боль ему такому — беззащитному, открытому — не хочется, и Баки скользит губами по разгорячённой груди и скользит пальцами глубже. Пацан рвано дышит, будто задыхается от ощущений, от Барнса, от их близости. Он закусывает губы, но короткие тихие стоны всё равно рвутся наружу, оседают на подкорке сознания, разъедают его, и Джеймсу срочно нужно заткнуть Гельмута. Он накрывает его губы своими и одновременно сгибает пальцы, проталкивая их глубже, проглатывает чужой стон, слизывает его с дёсен, внутренней стороны щёк. Гельмут выгибается навстречу, насаживается на пальцы, вцепляется своими в чужие плечи, царапая короткими ногтями, — и целует в ответ. Целует со всей отдачей, жадно, жарко, отчаянно, словно вся его жизнь сейчас в этом поцелуе.       Земо тянет его к себе, нетерпеливо, капризно лягает пяткой по бедру, и Баки отрывается от тонких, истерзанных губ, чтобы заглянуть в глаза. Пьяные, томные, но абсолютно влюблённые. Проводит огрубевшей ладонью по раскрасневшемуся лицу, убирая мокрые волосы, и чувствует прилив нежности, когда Гельмут ластится к ней, трётся щекой доверчиво. Барнс стонет обречённо, понимая, что пропал, окончательно и бесповоротно.       Он достаёт пальцы и шепчет в губы бессвязный поток успокаивающих слов, чтобы отвлечь от неприятных ощущений первого проникновения. Двигается медленно, невесомо касается зажмуренных век губами, большим пальцем гладит щёку, ловит ртом резкие короткие выдохи.       Пацан пальцами впивается в его плечи, ногтями оставляет красные борозды, но Баки их почти не чувствует. Гельмут словно котёнок: цепляется за него, жмётся тёплым комком, тихонько пищит, когда Джеймс входит до конца. Не двигается, ждёт, когда парень откроет глаза, посмотрит на него. Заводит тонкую руку вверх, пальцы сплетает, а второй прижимает за пояс ближе. Поцелуями отмечает щёки, линию челюсти, хрупкую шею.       Земо фыркает, толкает едва ощутимо в плечо, давая зелёный свет, и Баки двигается не спеша, не желая навредить. Но это же Гельмут, несносный, нетерпеливый, абсолютно по уши влюблённый в Джеймса Гельмут. Он вьётся, стонет, фырчит, прося большего, хочет плавиться в сильных руках на грани боли и удовольствия. А Баки тоже ведь не железный: ему крышу срывает от того, какой Земо податливый, жаждущий, узкий, горячий. Он держится из последних здравых рассуждений, но они сдаются под напором желания — своего, чужого.       Баки крепче сжимает тонкую ладонь, такую маленькую в его широкой, и это кажется особенно интимным. Не отрывает взгляд от раскрасневшегося лица, ловит каждый излом бровей на глубоких толчках, ощущает на губах каждый рваный выдох. Всё это так неправильно, но Джеймс тонет в греховном наслаждении, в которое его затягивает Гельмут своими головокружительными стонами.       Баки теряет счёт времени, теряется в пространстве. Ничего не имеет значения, кроме удовольствия, которым окутаны они оба. И оргазм совсем не про физиологию — это безумный коктейль страсти и стыда, отчаянности и нежности. Стоит Баки лишь дёрнуться в сторону, чтобы не навалиться на пацана, тот вцепляется в него, будто боится, что тот уйдёт. Барнсу стоит уйти. Возможно, уволиться. И обязательно исповедаться. Но Гельмут обезоруживает жалобными, бесконечно влюблёнными глазами, и всё, что может Джеймс, — это успокоить обещаниями, что он никуда не уйдёт.       Они лежат рядом, в густой тишине, прерываемой тяжёлым дыханием. Гельмут жмётся к его боку, бездумно, почти застенчиво водя пальцем по широкой груди. Молчит, будто не он всей своей бессовестностью, наглостью, обожанием совратил телохранителя. Баки смотрит в потолок, погружённый в размышления. Ему лучше свалить прямо сейчас, а ещё лучше было бы не поддаваться соблазну и хитрому шантажу Земо. Но он вопреки всему святому продолжает лежать и перебирать пальцами чужие спутанные волосы.       Отрицать свою симпатию к парню и раньше было глупо, а уж после сегодняшнего — бесчестно и перед собой, и перед ним. Но, блять, пацану даже восемнадцать только через пару месяцев, а Баки развернул тридцать пятый год. Какое у них будущее, когда ни возрастом, ни статусом они и близко не на одном уровне? Баки должен был защищать подростка, ломать пальцы каждому, кто как-то не так тронет его, а получается, должен теперь сломать их себе. И вот что прикажете с этим делать?       – Ты меня ненавидишь, да? — надломленный шёпот врезается в его плечо.       Хочется закатить глаза. Где была вся эта святость и скромность час назад? Но злиться на Гельмута, такого беззащитного и юного, глупого, но почти родного, невозможно. И видеть грусть в тёмных глазах, ещё несколько минут назад подёрнутых сладкой негой, тоже невозможно.       – Нет. Но ты же понимаешь, что мы не можем быть вместе?       Гельмут фыркает капризно. Наверное, эта его черта никогда не исчезнет, даже несмотря на строгое воспитание — может быть, даже вопреки ему. Однако Джеймс находит это детское, безобидное недовольство милым, и улыбку сдержать не удаётся.       – Не пока ты — ребёнок, а я должен заботиться о твоём благополучии, — примирительно добавляет Баки, не желая разбивать нежное наивное сердце.       – Я не ребёнок, — ворчит Земо, но тут же мечтательно добавляет: — И то, что ты — мой телохранитель, — это даже заводит, знаешь. Как в романтическом боевике.       Ну конечно, для юного светлого ума их отношения — это что-то про сказку о рыцаре и принцессе. Кто бы знал, как сам Баки хотел бы, чтобы для него было так же.       – Я хочу быть с тобой, — Земо говорит уверенно и смотрит прямо, с вызовом. — И буду.       Джеймс всё-таки сдаётся и усмехается. В конце концов, может, дать шанс парню, себе, им, всё-таки стоит?       – Хорошо. Но до восемнадцати ты больше не пытаешься затащить меня в постель.       Гельмут улыбается хитро, кивает, и Баки мысленно стонет, представляя, сколько сил ему понадобится, чтобы держать себя в руках, потому что пацан совершенно точно совершит десятки попыток соблазнения до своего совершеннолетия. Это, на удивление, не пугает и не отталкивает. Джеймс думает, что это наименьшее испытание, через которое им придётся пройти, чтобы сохранить отношения. И всё равно он в это ввязывается, боже. Однако он не хочет задаваться вопросом «зачем оно мне?», когда Гельмут целует его в щёку, обнимает крепче, закидывая ногу, когда его собственное огрубевшее за долгую суровую жизнь сердце сжимается от нежности.       Молчание между ними уютное, прерывается, когда Земо широко зевает ему в плечо. Баки вздыхает, встаёт с кровати и тянет хмурого подростка в душ, чтобы привести их обоих в порядок. И даже позволяет себя лениво поцеловать, стоя под тёплым душем.       Джеймс относит разморённого, засыпающего Гельмута в спальню, укладывает на кровать. Пацан вцепляется в его руку, шепчет полусонно:       – Не уходи.       Мужчина усмехается, поправляет одеяло, гладит по влажным волосам успокаивающе.       – Не уйду.       Может быть, через год Баки предложат место в секретной военной организации с завидными условиями сотрудничества, и он будет мысленно смеяться с недовольного лица своего подопечного и того, как он повышает зарплату, расширяет соцпакет и полномочия, чтобы Барнс не уходил; будет подчёркнуто раздумывать о продлении контракта в качестве телохранителя, с удовольствием наблюдая за нервничающим, нетерпеливым, раздражительным и от того особенно очаровательным Земо, и подпишет договор в последний момент (разумеется, он подпишет, не сможет не подписать, особенно когда парень едва ли не каждый день весьма убедительно будет демонстрировать преимущества работы на него и весь спектр особых условий сотрудничества).       Может быть, после окончания университета барон Земо будет настаивать на возвращении сына в Заковию, чтобы он занял место отца, но своевольный парень воспротивится покидать Штаты, переругается со всеми, вцепившись в желание остаться здесь, обосновывая его самыми разными доводами от правдоподобных до абсурдных, но скрывая истинную причину (и он не узнает, что эта самая причина хоть и посмеивается с нелепых аргументов, которые Гельмут приводит барону, чтобы не уезжать, но на самом деле готова последовать за ним хоть на край света).       Может быть, у них не всегда всё будет гладко; Баки будет раздражаться в ответ на чужое упрямство, своевольничество и манипуляции, будет переживать о том, что ему уже за сорок, а Гельмуту едва ли стукнуло двадцать пять, будет настаивать на прекращении отношений, в ответ на что Земо разозлится до такой степени, что на несколько дней уедет из квартиры; а вернувшись, с абсолютно детским, почти умилительным гневом завалит Джеймса на кровать, схватит его левую руку и наденет кольцо на безымянный палец, и даже ничего спрашивать не будет, только мелькнёт таким же кольцом на своей руке (и Баки будет часто сплетать пальцы, рассматривать выгравированное на кольцах «Вместе до конца. Несмотря ни на что» и каждый раз прятать улыбку за поцелуями в шею и плечи).       Может быть, они будут безуспешно прятать свои отношения следующие десять лет; придумывать для окружающих глупые оправдания постоянному совместному времяпрепровождению, вести нарочито деловые беседы в окружении других людей и игнорировать подстёгивающие комментарии, когда их будут ловить на долгих томных переглядываниях, стойко молчать, когда у них увидят одинаковые кольца на левой руке, отрицать запечатлённый Сэмом на телефон поцелуй около бара, где отмечают повышение Гельмута до заковианского посла (но в конце концов они, конечно, сдадутся и пригласят на скромную, но уютную свадьбу самых близких).       Может быть, они проведут всю жизнь вместе, до глубокой старости, заведут кошку и будут проводить вечера у камина, укутанные одним пледом, держащиеся за руки, понимающие друг друга без слов (и не будут ни минуты сожалеть о том, что прошли весь их длинный путь вместе).       Всё это может быть когда-нибудь, но сегодня Баки оставляет короткий поцелуй на лбу заснувшего Гельмута и садится в кресло, готовый охранять его покой до утра.