Верное сердце Короля

— Ну что, Роси, выпьем!.. А за что, кстати? — Дофламинго смерил пристальным взглядом бутылку в своей руке, ища на этикетке ответ. Этикетка от такого внимания шла волнами, и буквы колыхались, точно водоросли у скал или русалочьи хвосты. Вонючие рыбы и шлюхи, он будет торговать ими в Сабаоди… так, о чём он… точно! — Тост. За тебя, Роси. За твоё возвращение в Семью! Дофламинго вскинул руку с бутылкой к потолку, толстое стекло заискрилось в свете лампы, тоже изогнулось, словно хотело вытечь из пальцев, и Дофламинго сжал их: не уйдешь. Никто от него не уйдет! Не выйдет, ха-ха! Он опрокинул в себя половину, облился, закашлялся и — засмеялся, пихая бутылку в руку брата. — Смотри, мы теперь ну точно близняшки! У Роси всё лицо и домашняя кофта были в тёмных винных разводах, от него вообще удушливо несло спиртягой и табаком, как от затрапезного морячка. Дофламинго прыснул. Роси покачал головой, глянул осуждающе. Один глаз у него косил с перепоя, и помада размазалась по щекам, вот уёбище, умилился Дофламинго и вынул из спутанной чёлки брата мусор. Что это, боги? — Роси, ты бы помылся, что ли. Братец булькнул что-то и уронил голову ему на плечо, лбом в шею, и глаза за вихрами не видать. Спрятался. В детстве вёл себя точь-в-точь, зараза. Что, молчишь? А, ну да. Дофламинго придержал его и огляделся. Вокруг как попало валялись листы из блокнотов, мелькали слова «сам дурак», «и я тебя», «помнишь?», «ты чудо…», «где он?», «ложь» и какие-то цифры, и один весь в сердечках. Лампа мигала, не то двоилась, не то плавилась, но Дофламинго, бывало, и сильней напивался, главное, Роси под диван не уронить. Он покрепче сжал пальцы на его плече, худом, почти безвольном. Братишка такой слабак и трусишка, но ничего, Дофламинго научит, и защитит, и больше не отпустит. Роси потёрся, щекоча холодным носом, точно щенок, согласно вздохнул, и Дофламинго пьяно и ласково похлопал его по дурацкой шапке. Умница. Да бля, что ж ты такой неуклюжий! Залил мне всю рубашку вином! И новые бриджи! Сука! Пока Дофламинго перешагивал через баррикады подушек, книги, россыпь монет, карты и пепельницу на полу, Роси сидел с угрюмым видом и, зараза, не столько пил, сколько лил остатки вина на ковер. Ладно, Детка 5 очистит. Так, где он тут видел… — Вот, нашёл я твои сигареты, только не вставай, умоляю, опять всё своротишь! А ещё давай вытрись, смотреть тошно. Прикурив и себе, Дофламинго кинул пачку на журнальный столик, а на колени брата — косметичку Джоры. Пока Роси заторможено курил, иногда промахиваясь мимо рта — затягиваясь то ухом, то носом, то подбородком, пьяное чудовище, Дофламинго, посмеиваясь, пытался оттереть его влажными салфетками. Они воняли какой-то отдушкой, быстро чернели, Дофламинго извёл всю пачку и замучился. Роси покорно поворачивал голову, подставляя лицо, морщился и кривил губы, смотрел из-под ресниц мутно и оттирать зубы от краски отказался, едва не укусив его за пальцы. Мудак. Пепел от сигареты тоже был везде, и винные пятна, и их переписка, маловразумительная и идиотская. Дым и хлопья, похожие на снег, окутывали их обоих так густо, что Дофламинго чихнул, замахал ладонью и задел Роси. Смахнул шапку с завязками. Умытый Росинант со свалявшимися волосами и сигаретой, прилипшей к уголку рта, с бледным чужим лицом, смотрел на него — тонкие солнечные черты матери и клоунские, мягкие, с тупым подбородком — отца, но в знакомый с детства слепок закралась незнакомая тень, тяжёлый холодный взгляд под пшеничными прядями, мрачная линия рта — твёрдая, как дерево мачты, без дрожащей, девчачьей плаксивости. И над бровью у Роси наливался лиловый синяк. — Давай положим обратно твой идиотский грим. Я как-то уже привык к нему, Корасон. Прям родное лицо, сразу видно, мой человек, мой офицер, мой туз червей, сердце моё, Роси… — Дофламинго замолк, не понимая, почему нет голоса и воздуха в груди не хватает от простых слов. В горле скреблись нити, и в пальцах скреблись, и в животе, словно рвались наружу белыми червяками, холодными и чужими, как и Роси сейчас. Дрянной табак, на хер его. Даже от дури его так не вело и не тошнило. На хер. Дофламинго сглотнул вязкую слюну, приторную от вина. Всё вокруг пропиталось его тяжелым запахом, кажется, Детке 5 придется не только отмывать ковер и проветривать шторы. И пусть. Может он раз в жизни от души напиться с родным братом? А, Роси? Ты ведь любишь вино. Тебе отец как-то давал хлебнуть из своего бокала, ты тогда тоже весь облился и заблевал маме подол платья. Какая же вонь была. Какая же… ха-ха. Белые черви внутри смеялись вместе с ним. Ха-ха, ха-ха, Роси заблевал всех вокруг, фу, Роси! Он плюхнулся рядом, отдавив братцу ногу. Или руку. Или во что он там врезался, что аж хрустнуло. Немой крик Роси полыхнул ненавистью в глазах — или отсвет лампы? Под его кожей будто копошились те же черви. Наверное, это невысказанные слова, то, что не вытянешь наружу никакими нитями, никаким криком, пытками и болью. У Дофламинго болело в груди так, словно сердца не было. Наоборот же, есть, вот оно, потому и болит, что не было, а теперь вернулось. И к Роси вернулось. Как же больно, дьявол. Ну и напились они. Он потёр грудь ладонью, вздохнул и безотчётно потянулся к сигаретам. Роси курил одну за другой, лучше уж он, чем братец опять себя подожжёт. Роси что-то карябал на огрызке листа. Поднял голову, когда он протянул ему сигарету фильтром вперёд. — Ну, не смотри так, подумаешь, синяк, не пуля же! — возмутился Дофламинго и пихнул в лоб. Братец молча завалился на бок и оттопырил средний палец. Вот же, опять делает подлости молча и исподтишка! В косметичке нашлась подводка для глаз и помада. Сойдет. Он держал Роси за ухо, вертел его голову, старательно проводя линию, рисуя заново всё то, что так любил, чем дорожил, к чему привык. Братец из вредности болтался в его руках тряпичной куклой, обронил сигарету, прожёг в диване новую дыру. Похрен, этот диван стоило выкинуть ещё год назад. Из этой комнаты почти всё можно утилизировать, заменить на новое, лучшее, вот он сейчас и де… — Доффи, — сказал от двери Требол. — Прекрати, Доффи, — добавил противным голосом. Не привычным дребезжащим стариковским, заискивающим, смешливым, а строгим и сухим, злым. — Ты ведешь себя недостойно. Ты король, а не кукольник в детском театре, Доффи. Опомнись! Ты пугаешь… детей. Не разочаровывай нас! Не роняй своего достоинства из-за этой гнили! — Заткнись, Требол. Я король! Сам же говорил, мне дозволено всё! — Дофламинго рассмеялся. Хлопнул братца по спине, подталкивая развернуться к старине Треболу. Тот уныло повиновался, кривя рот. — Смотри, как настоящий! У меня даже лучше получилось намалевать. — Но он не настоящий, Доффи, — ещё злее и ожесточённее повторил Требол. Лампа мигнула и поплыла. Всё в комнате зашевелилось от его слов, как от заклинания из сказок. Дофламинго выпрямился. — Уйди и не мешай мне веселиться. — Твои поминки затянулись, Доффи. Закопай уже труп, смердит на весь завод! — Смердит, — хмыкнул Дофламинго. Его покачивало, и комнату покачивало, а Требол в дверях стоял бесформенной фигурой отца. — Я куплю ему новые сигареты, не такие вонючие, так и быть, уговорил. Роси, будешь курить новые? Он обернулся. Из синяка на лбу Корасона пучком торчали червяки и извивались. Они были повсюду. Изо всех швов на подушках, в трещинах стен, под туфлями — шевелящийся ковёр. Нити пронизывали всё. Всю комнату, весь мир, всего Дофламинго. Даже Роси. Дофламинго медленно разжал пальцы. Под ними шевелились нити. Прорастали сквозь домашнюю кофту Роси, сквозь его вены, сквозь поры вездесущими паразитами. Росинант, весь залитый подсохшей кровью, накренился — и его тело начало расползаться под руками Дофламинго ветхим тряпьем, как не сшивай, не латай, не склеивай. Куски изъеденной трупными пятнами кожи и сгнившей, волокнистой плоти, чёрная жирная слизь и вонючая каша из внутренностей и дерьма — вся его истинная суть предателя, лживого сердца. Нити не могли соединить это в целое, даже кости крошились — так густо, плотно они пронизали их, стали ими — частью Дофламинго. Отпусти, Доффи. На колени Росинанта посыпались пули, ровно пять блестящих кусочков свинца, подаренных недрогнувшей рукой Дофламинго, когда он стрелял из револьвера. А следом, заключительным подарком, на колени выпал измятый, будто надкусанный кусок плоти, уродливый и вялый, не бьющийся, сколько нити ни пытались бы вернуть ему жизнь — поить вином, окуривать, сокращать стенки подобием капилляров. Вот твоё сердце, Доффи. Отпусти, Доффи. Вот твоё сердце. Отпусти. Вот сердце. Отпусти. Забери его и… Доффи. Доффи. Доффи! — До-о-ф… Комната сотряслась под ним с беззвучным грохотом — и весь мир стал белым. Живым. Только его. Требол неприязненно глянул на переломленный в нескольких местах труп бывшего Корасона. Роси. Мягкое, глупое имя, такое первым начинает гнить. Требол знал. — Ну, хоть какая польза от тебя. Спасибо, что пробудил фрукт нашего Короля. Надеюсь, черви дожрут тебя быстро, хе-хе. Он с восторгом осмотрелся. Весь мир пронизывали нити, вибрировали музыкой, струны жизни, струны из ткани мироздания. Они отзывались на мысль, на волю, на отзвук эмоции Дофламинго. Весь мир, подцепленный на Паразита. Мир из нитей пульсировал — живое сердце в руках Дофламинго. Самое лучшее, самое верное на свете. Не внутри, в клетке рёбер, в клетке жалкой короткой человеческой жизни. Внутри ему было тесно, но и отдельно — несчастливо. Разве счастливое сердце будет лгать и предавать? Росинанту не нужно быть его офицером, место Корасона он отдаст кому-нибудь умнее и полезнее. Росинант — предатель, лжец, слабак, а ещё родной брат, кровь от крови, плоть от плоти. Кровь, плоть, сердце. Он отсёк гниль, вырвал её из себя, теперь уже всю, без остатка, а взамен получил власть надо всем миром. Вот оно, сердце лживого мира — Роси, и весь мир будет принадлежать ему, Донкихоту Дофламинго. Он уже его часть, и Росинант тоже — по праву. Отпустить? Куда? Зачем? Он с с братом, как было с самого начала. Теперь — никакого обмана, всё будет, как захочет Дофламинго. Они разрушат и подчинят саму основу мироздания и будут самыми свободными! Ты ведь свободы хотел, Роси? — Мы ещё им покажем, — радостно, неистово оскалился Дофламинго. — Начнём с Дресс Розы! Моему сердцу нужен новый дом! И много слуг. И самые лучшие вина и танцовщицы. Пой, моё сердце, танцуй! Верное сердце Короля!