Безликий Осаму

Осаму присел в кресло кабинета психиатра и долго сидел как очарованный. — Дазай-сан, по виду можно сказать у вас проблемы со сном, — начал психиатр диалог. — Сон для меня — мучение. Если бы я всегда хорошо спал, я никогда бы не пришёл сюда. Эти слова прозвучали посреди совершенно белого, чистого кабинета врача. Взгляд Осаму, сидящего в кресле, метался и блуждал по бежевому столу, телу врача, стене, на которой висит календарь… — Так и что вас, собственно, побудило прийти? — Я утратил лицо человеческое. Я уже совершенно не человек. Мысли об этом теснятся, они почти довели меня до безумия. Мысли какой я преступник, теперь я сумасшедший… Но нет, с ума я не сошёл, я ни на мгновение не терял рассудок. Я не знаю что это за тяжесть. На этом моменте бледнолицый психиатр изменился в лице. Значок, на котором написано Ф.М.Достоевский, слегка пошатнулся вместе с движением врачебного халата. Не умаляя достоинств Достоевского, можно сказать, что ему не приходилось рвать на себе волосы из-за неправильных диагнозов. — Почему вы преступник и сумасшедший? После чего вы так решили? — Он умел замечательно рассказывать и любил плести небылицы, как моряк. Сначала он выдумывал всякую всячину, чтобы доставить мне удовольствие, а потом — чтобы меня позлить. Послушать хорошие истории — моя слабость. Он дурачил меня, вот и все. Наши отношения нужно было прекратить любым способом, ведь он уже тысячу раз заслужил взбучку, и именно от меня. Он наконец ее дождался. Я действительно был очень великодушен… Я наказал его за дело… Он там, в запахе недавней смерти, в её невыносимом остром привкусе… Горе вышло наружу… Оно там… Рыщет… Оно знает меня, теперь я тоже знаю его. Он не уйдет больше никогда, — в то же время Достоевский уже начинал делать пометки на листочках. — Кто этот «он»? Как вы его наказали? — Видите ли: хоть мне и было всё равно, но ведь счастье-то я, например, чувствовал. Отчего же я вдруг почувствовал, что мне не всё равно и я общался с ним, с Накахарой? Я помню, что я очень пожалел; до какого-то даже странного отвращения и совсем даже невероятной в моём положении. Переливалась через край бессильная злоба. Но это было не всегда. За что он мог любить меня — несовершенного и с рождения бессердечного? Все время наших отношений я представлял, что я беру револьвер и наставляю его прямо в его сердце — в сердце, а не в голову. Странное дело, я не любил это существо, даже чувствовал глубокое отвращение. Я в принципе очень далек от реальности и людей. Но вместо страдания и мучения это отвращение приносило иные чувства. Я не знаю как их правильнее назвать. Иначе я не мог что-либо почувствовать. Пустота в душе, ощущение безысходности изматывали меня. Накахара одним своим присутствием мог развеять это состояние. Я затягивал его ближе. Это было не так долго. Он перестал приносить мне чувства. Я снова ужаснулся этой пустоты. Я вспомнил горе и… Предложение так и не было закончено. В воздухе повисло молчание. Несчастный человек… Сколько же в этом мире несчастных, по-разному несчастных людей… Они находят друг друга и создают между собой связь. Осаму овладела безумная тоска. По началу всего этого рассказа у него жёстко дрожал голос. И не от страха, и не от стыда… Просто дрожал, ничем помочь нельзя было. Он начал смотреть бессмысленно в простиравшиеся покрытые снегом деревья за окном; душевное спокойствие не приходило. — Когда это произошло? — резко прервал тишину Достоевский. Его взгляд помрачнел. — Той ночью шёл сильный снег. Я шёл домой по улочке у Порта, расшвыривая снег носком ботинка, и бесконечное число раз представлял его бездыханное тело. Неожиданно меня вырвало. Я впервые харкал кровью. На снегу расползлось красное пятно — ни дать ни взять флаг Японии. Я присел на корточки, отдышался, потом обеими руками стал тереть снегом лицо. Издалека донесся Чуин печальный голос, будто едва расплачется. Он звал меня. А может, никто и не звал, может, это мне только казалось… Я поднялся в квартиру. Войдя в нашу спальню, встретился взглядом с Накахарой, почему-то он буквально остолбенел, впарив в меня широко раскрытые глаза. В них читался не испуг, не враждебность, а что-то похожее на мольбу о спасении, бездонная тоска в них, — на этом моменте Осаму осекся, раскрыл широко глаза и его взгляд застыл в чужих глазах, слегка наклонив голову вбок. — Его взгяд упёрся сквозь меня. Мною овладели не гнев, не отвращение даже, а помутненная ярость и бешенство. Почему-то я совершенно лишён способности сопротивляться любому приступу гнева. Чуя подействовал на меня угнетающе, и я ощущал, как с каждым мгновением подавленность растёт. Скверный был у него характер. Я вовсе не виновен, — тут Достоевский хотел что-то сказать, приоткрыв губы, но его перебили. — Я его застрелил револьвером. Дважды. В кабинете вновь повисла тишина. Оба смотрели в глаза друг друга, не решившись что-либо сказать. — Что вы почувствовали в этот момент? — Мое тело начало распирать от волнения. Волнения в смысле эмоционального подъёма. Волна адреналина прошла по моему телу. Я сварю его зубы, я выверну его колени. Это всё о чём я думал. Я не сожалел и не испугался. Я думал, как буду сохранять полное невозмутимое выражение лица, когда очень медленно буду вытаскивать позвоночник, полностью невредимым, и заменю теперь пустое пространство его кишками. Я хочу чтобы он испытал ту же боль и страдания что и я, — Осаму едва ли сорвался на яростный крик. Последующий ответ Достоевского ужаснул Осаму до онемения. — Это всё плод твоего воображения. Словно спутанные зелёные водоросли, словно затянутый тиной пруд, хаотичны мысли в своей глубине… Да, кажется, Осаму начинает что-то понимать… А впрочем… Как картинки в калейдоскопе, мелькали в голове разные мысли.