Луковка

Она ночами в подушку плакала, натирая веки до красноты, а по утрам у зеркала по полтора часа скрывала косметикой последствия, искренне веря, что это поможет. Тона побольше, консилер на пятна, и запудрить обязательно, только чтобы не было видно ни красного носа, ни опухших от слез век. И капли в глаза, потому что без них фокус не удавался бы. А днём она жила. Смеялась с друзьями, шутила всегда лучше всех, была душой компании и легко могла влюбить в себя совершенно незнакомого человека одним только взглядом и нежной улыбкой. Она хохотала во все горло, не стесняясь, могла в лёгкую начать танцевать на улице и бежать навстречу ветру с раскрытыми руками. Она жила. Все считали её самой счастливой. Потому что несчастный человек не может улыбаться и шутить так искренне. Да? А ночью она плакала. Смывала макияж и снова рыдала, обхватив колени руками. Растирала по лицу остатки не вымытой туши и до крови кусала губы, чтобы истерику не было слышно за пределами комнаты. Она не была счастливой, но упрямо делала вид, что да. Для других. Чтобы никто не жалел и не смел подумать, что она тоже живой человек, которому бывает плохо. Она была для каждого отдушиной. Слушала внимательно, давала советы, сопереживала искренне и была жилеткой для слез. А ночью... Она снова плакала. И рассказывала всё только своей подушке, которая каждый раз впитывала литры слёз. Она верила в чудо. По-настоящему верила, что рано или поздно случится что-то, отчего она сможет улыбнуться так искренне, что для слез не останется места. Но пока... Она снова плакала. Потому то родители часто ссорились, потому что брат из-за проблем в личной жизни на ней срывался, потому что любимая собака умерла спустя долгие годы жизни. Потому что она чувствовала себя одинокой. Потому что ей надоело по утрам краситься по полтора часа, потому что юбку хотелось надеть покороче, но почему-то совесть не позволяла, потому что у самой в личной жизни был кавардак полный, потому что... Потому что она не любила себя. И принять не могла. Ни внешне, ни внутренне. Смотрела в зеркало и кривилась, начинала делать что-то — бросала, понимая, что всё, что бы она ни делала, не получается хорошо. И не поддерживал никто. И из-за этого она тоже плакала. До слез доводила даже погода, когда вместо тёплого солнца начинался жуткий ливень и противный дождь. Грустные фильмы. Красивые книги. Даже истории подружек о свиданиях с нежными поцелуями. Хотелось закрыться от всех. Не выходить из комнаты, не прятаться под тонной косметики, не рисовать на лице улыбку, чтобы нравиться всем. Хотелось... Жить. Просто жить. Плакать, когда хочется, смеяться от радости, знать, что будет завтра, и планировать выходные с друзьями. Но пока она только плакала. Очередной ночью, когда Луна светила слишком ярко, освещая небольшую комнату, она сидела на кровати в позе лотоса и роняла слезинки на прижатую к груди подушку, изливая несчастной всю душу. Она думала о будущем, когда в окно тихонько постучали. Медленно подошла, боясь выглянуть, но успокоилась сразу же, когда в улыбающемся мальчишке рассмотрела одного из друзей. — Три часа ночи! — она шикнула, открывая окно и впуская парня внутрь. — Ты что тут забыл? А если бы я не пошла смотреть, кто там, а полицию вызвала? — Поехали бы вместе, — он хохотнул и раскрыл руки, приземлившись на пол. — Пришел тебя проведать. Опять рыдаешь, да? Опять... Никто не знал. Ни одна душа. Она даже с лучшей подругой не делилась переживаниями и моральным состоянием. Откуда он?.. — Что значит опять? — она попятились к кровати, до сих пор крепко сжимая подушку. — И почему ты вообще решил, что я плачу? — Видно по тебе, Луковка, — он стал называть её так с первой встречи, когда увидел пучок из длинных волос на голове. Почему-то решил, что это похоже на луковку. Так и осталось. — И ничего не видно, — она вернулась на кровать, скрестив ноги, с удивлением для себя обнаруживая, что плакать больше не хочется. Пока что. — Видно конечно, — он присел рядом, закидывая руку на девичьи плечи, — дуракам только не видно, кто поверхностно смотрит. А если глубже заглянуть, то все твои раны душевные видно. И глаза от слез натёртые тоже. Она опешила. Забыла, как дышать. Сжала подушку только сильнее и почувствовала, как сердце ускоряет бег. Никто не должен был знать, она скрывала слишком тщательно, чтобы заметил хоть кто-то. Но он... Опять делал, что ему одному хотелось. Даже душу раскрывал, не спросив разрешения. — Уходи, — она сказала резче, чем требовалось, но не пожалела об этом, — ты лезешь туда, куда не надо. Я справлюсь сама, уходи! — Не справишься, — он беспечно пожал плечами и по-хозяйски упал спиной на кровать, закидывая руки за голову, рассматривая потолок, усыпанный бумажными звёздами. — Ты и так с каждым днём смеёшься все меньше, стрелки уже свои любимые не рисуешь, платья носить перестала. Вроде мелочи, но я давно тебя знаю, для тебя это очень важные вещи. Значит, случилась беда. Делись, я готов! — Мы с тобой общались-то всегда из-за компании только, с чего ты взял, что так хорошо меня знаешь? — она повернулась к нему, с недоверием уставившись на серьезное лицо. — То, что мы не дружим так сильно, как хотелось бы, ничего не значит. Я всегда смотрю на тебя, постоянно слушаю, наблюдаю. — Зачем? — Мне хочется, — пожал плечами и перевел взгляд на заплаканное лицо, поднимая руку и касаясь кончиками пальцев щеки. — Красивая ты, Луковка. Интересная, милая, умная. Нравишься ты мне. Но вот в душе у тебя явно война творится, и сама ты не справляешься, судя по опухшим векам по утрам. Делись, я не кусаюсь. — Я буду много ныть, — предупредила, нахмурившись. Зачем ему это? — Готов! — И это не значит, что потом мы переспим или что-то вроде того. Я на тебя вообще никогда внимания не обращала, если честно. — Все равно, — он покачал головой. — Ложись, — раскрыл руки, приглашая использовать плечо вместо подушки, — буду твоей жилеткой и личным психологом. Мне гораздо важнее, чтобы ты была в порядке, Луковка. А с нашими взаимоотношениями мы потом разберемся. Она кивнула, не веря своим глазам и ушам. А потом всю ночь снова плакала, до утра. Так долго, что опоздала на учебу, пока изливала душу на крепком плече и ощущала поглаживание теплой ладони по волосам. Он не пустил ее на учебу, уложил спать, поцеловал в лоб и сказал, что придет снова ночью, потому что готов быть жилеткой столько, сколько понадобится. И надо признать, что уже через неделю она не плакала. А днём смеялась искренне. И не прятала синяки под глазами косметикой: их просто не было. И она стала счастливой. А он — ещё сильнее.