Мамулино маленькое чудовище

«Все ты прекрасно знаешь, разве нет? Я же вижу». Иногда Освальду кажется, что увидь мама то, что он так старательно прячет от нее за личиной «хорошего мальчика», она бы никогда больше не смогла обнять его. Сильнее страха смерти страх потерять ее — ту единственную настоящую любовь, ему доступную — материнскую. «Как это было? Увидела, как он ночью смывает кровь с рук?» — Сальваторе скалит свою акулью пасть. Гертруда не была слепой или глупой, зато всегда считала себя хорошей актрисой. Наверное, притворство было их семейной чертой. Если что-то повторить самому себе множество раз, начинаешь в это верить — так говорят. Если притвориться, что ничего нет, то все само пройдет — общечеловеческая мудрость. Если жить так изо дня в день — потеряешь рассудок. Разве можно обвинить ее в том, что она слегка тронулась умом, когда вся ее жизнь теперь — бесконечная дешевая постановка? «Я тебе не дурочка-с-переулочка! Я твоя мать!»       Освальд смотрит на нее сквозь слезы в глазах, и они оба спрашивают себя, верит ли хоть кто-нибудь из них в эту случайно сложившуюся легенду. «И я буду любить тебя, несмотря ни на что». И тем не менее, он снова врет ей так, будто она впавшая в маразматическую наивность старушка, а она отмалчивается, притворяясь, что поверила. Больше убеждает в этом себя, чем его. Так спокойнее. «Я устала». Интересно, он просто не может держать себя в руках или правда думает, что она не увидит его молчаливых дрожащих рыданий? «Когда ты поняла, что родила чудовище?» Он никогда не играл с другими детьми. «Даже тогда он был слишком хорош для них». Мальчишки, дикие и красивые дети, такие жестокие и лохматые, словно дворовые псы. Один держит, остальные бьют — это такая игра. «Чудовище». «Псих». Как Сальваторе мог сказать такое про ее малыша? Разве он знает, как это тяжело — быть особенным? Именно таким всегда был ее мальчик. «Опять эти хулиганы?» Он глотает судорожные вздохи, мамино платье намокает под щекой. «Они тебе завидуют. Вот увидишь, однажды…» Освальд сжимает подол ее платья в маленькие кулачки и слушает, запоминая каждое слово и каждое ласковое движение пальцев в своих волосах. И каждый раз, когда «однажды» не наступало, он знал, что подводит ее. Каждый раз, когда «однажды» не наступало, он проигрывал этим хулиганам, тогда он не был особенным, он просто был зол. Рубашка помялась и шортики задрались. Он не такой, как эти красивые дети, он весь вывалялся в грязи, и его челка косо пострижена. Маленький и тонкий, костлявый уродец с вывернутой ножкой, он похож на сломанную куклу из вонючего чулана, где живет моль. «Оззи, что же ты наделал?» Освальд смотрит в лицо матери, чувствуя, как тепло расползается по ладоням и капает на голые грязные коленки. Слезы обжигают щеки, но не так, как стыд — он чувствует его только перед матерью. «Он меня укусил, мамочка! Я так испугался, это вышло нечаянно!» Ногами в живот приятнее, чем в лицо, а дворовые щенки беззащитнее, чем дворовые дети. Такие милые глазки, такая дружелюбная мордочка. Ему не стоило кусаться. «Вы слышали о триаде Макдональда?» Освальд просто хотел поиграть, как все дети, ничего такого, но стоило протянуть руку, как маленький тявкающий комок вцепился в ладонь. Говорят, животные сразу чувствуют плохих людей. «Ваш мальчик особенный, мэм. Не такой, как другие дети, понимаете?» Освальд видел, как озадаченное лицо его матери стало того же цвета, что и халат мужчины, с которым она говорила, когда тот отвел ее чуть в сторону. Освальд сидел на стуле, покачивая ногами и перебрасывая леденец из-за одной щеки за другую. И слышал каждое слово. «То, что говорит школьный педагог — крайне тревожно». Карамелька раскололась с громким хрустом, как тонкая шея той бедной дворняжки. Почему даже это безмозглое создание ненавидело его? Освальд смотрел на сложенные поверх коленей руки и почти физически мог снова ощутить тепло и влагу, с которыми тогда жизнь покидала тело. Кровь. Она капает сквозь пальцы, запекается коркой и уносит весь гнев в бурую грязь и холодный бетон. «Возможно, вы замечали некоторые наклонности…» «Нет», — Гертруда качает головой и это похоже на отчаяние. Когда она — жизнь — бьется в твоих руках такая жалкая, это ли не знак? Освальд так хотел, чтобы это был один из его одноклассников. Он заставит «однажды» прийти, и мама наконец-то сможет гордиться. Маленькая ложь — копеечная расплата. Когда он смотрит снизу вверх на мать в том кабинете, они заключают молчаливый контракт. «Скажи честно, ты делал то, чего не должен был?» «Я просто скромный бизнесмен, мам. Только и всего». Люди в халатах тоже не знают ничего о том, как тяжело быть особенным, но она знает все.