Никогда и ничего не бойся, когда ты один

Никогда и ничего не бойся, когда ты один. Так сказал ему Бен, когда море ещё было спокойно, жарило солнце и пугала сильнее всего необходимость рассказать о телеграмме, которая осталась скомканной бумажкой в кармане. Всё это отодвинулось, скрылось, выпало из памяти. Даже бумажку в какой-то момент унесло ветром вместе с написанными ровным почерком Бена буквами. А фраза почему-то осталась. *** Бен не говорил много и не просил, чтобы Дэви звал его отцом. Рядом с ним Дэви теперь всегда чувствовал себя одиноким, будто бы Бен прятался от него за стеклянной стенкой, сквозь которую не получалось пробиться. И всё равно чувство одиночества рядом с ним он не променял бы ни на что другое, особенно на говорливую и суетливую, такую невыносимую бабушку. Одиночество постучалось к Дэви, ещё когда не стало мамы. Он отчаянно не хотел, чтобы мама умерла, разгадывал сотни загадок, видел сотни знаков, сулящих выздоровление, но болезнь оказалась сильнее. Мама умерла, а Бен оказался скрыт за этой самой стеной. Дэви же остался наедине с собой. Страх, что Бен отправит его к бабушке и больше никогда не вернётся, был самым сильным в его жизни. Когда он смотрел на набегающие волны, повторяя то про себя, то вслух бесконечное «Выходи», ужас сковывал его по рукам и ногам, заставлял сжиматься, придавливал к песку. *** Ничего не бойся, когда ты один. Так сказал ему отец, когда море ещё накатывало на берег лениво, жарило солнце, а ветер вздымал в воздух песок, заметая цепочку следов. И только теперь Дэви был один на самом деле. Стемнело, и небо оказалось чересчур огромным, ужасно чёрным, а облака вокруг превратились в косматую угрожающую серость. Почти не проглядывалась земля внизу, и карта, развёрнутая на коленях, нисколько не успокаивала. Двигатель самолёта захлёбывался, вздыхал, вскрикивал, и стрелки приборов дрожали, рассказывая, что нечто опасное раскрыло пасть, намереваясь проглотить и его, и Бена. Боялся ли он прямо сейчас? Дэви был один, пусть Бен и лежал рядом. Когда получалось бросить в его сторону короткий взгляд, в сумраке ещё можно было отследить, как грудь вздымается и опадает. Но только это ни капли не утешало, потому что глаза его оставались закрыты. Может, Бен путешествовал в грёзах, видел дрожащие на кончиках ресниц сны, возможно, схватился в них с акулой, чтобы вновь ей проиграть. Но он в любом случае был не рядом. Дэви ещё там, на песке, много раз думал, что Бен умрёт. И вот теперь ему казалось, что смерть пристроилась третьим в самолёте, хоть места там было только два. Не стоило и закрывать глаза, чтобы ярко представить, как она вытягивает костлявую руку, опускает её Бену на левое плечо. Дэви не мог с ней сражаться, не мог её отогнать. Он был один на один с ней, а Бен не желал поднимать веки. Он не хотел, чтобы Бен умер, но уже знал, что в отношении смерти его приметы и уловки не годятся, не сработают, даже если прямо сейчас он представит автомобиль с номером, который делится на три. — Очнись же, — выкрикнул Дэви, заглушая взвывший ветер и стоны двигателя. — Очнись, мы падаем! Бен не слышал. Голова его бессильно опустилась на плечо, и когда самолёт слишком кренило, безвольно болталась, будто бы на присоске. Совсем как уставившийся на Дэви со стекла Микки Маус, больше не успокаивавший, не подталкивающий улыбнуться. Но был ли в глубине души страх, хоть какая-то его капля? Дэви чувствовал на обветренных губах морскую соль и крупинки песка, и ему казалось, что это и есть вкус отчаяния. Он был один, но забыл, как бояться. Может быть, им не придётся расстаться, лёгонький самолёт окажется тяжелее ветра, упадёт на границу прибоя, расколется и вспыхнет. Они мгновенно превратятся в пепел, и никто не найдёт места, где смерть собрала их в ладонь и запихнула в чёрную пасть небес. — Очнись же! — повторил он. Самолёт кренило к земле, он отказывался слушаться управления, чернота небес и серость облаков были со всех сторон. Они теряли высоту, ускользали в небытие, и костлявая рука на плече Бена виделась всё явственнее. Дэви представил, как холодны её прикосновения, и его пробрала дрожь. Он думал, что знаком с одиночеством, но, похоже, только теперь осознал в полной мере, что прежде испытывал только призрак, тень этого огромного чувства. Он сжал рукоять управления, хоть пальцы скользили от пота. — Очнись! — прошептал ещё раз. Ему не было страшно. — Слышишь, мы падаем, — повторил он снова. — Переключи… бак, — прошелестело рядом. Бен на мгновение приоткрыл глаза, выдёргивая его из сжавшихся объятий одиночества. Через мгновение двигатель чихнул и вдруг заработал ровно, самолёт набрал высоту и чернота небес больше не казалась такой ужасающей. «Значит, выживет», — подумал Дэви, хоть и не успел прежде подобрать подходящий знак. Бен вновь пропал в грёзах, но костлявой руки на его плече больше не было. Дэви видел это даже слишком хорошо.