to get closer to you
28 сентября 2022 г., 04:39
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки.
После шага он чувствует только всепоглощающую бездну.
***
– Эй, Чимин! – Юнги трясёт парня за плечи, пытаясь разбудить его ото сна. Тот мелко дрожит, сжимает кулаками влажную от собственного пота простынь и только хмурится. – Чимин, проснись! Но Чимин не просыпается, и Юнги видит, как по его лицу начинают стекать слёзы. Он рычит, прижимает одной рукой чужую грудную клетку к кровати, давая пощёчину. Голова Чимина поворачивается от удара, но его глаза наконец-то открываются, и он принимается жадно глотать воздух. Даже в сумраке комнаты Юнги видит в чужом взгляде страх. Прижимает его к себе, не брезгуя положить ладонь на взмокшую на спине футболку, и перебирает второй рукой пряди на рыжей макушке. Юнги слышит рваные вздохи, слышит, как медленно те переходят в плач, ощущает, как руки Чимина оборачиваются вокруг его талии, как его лицо утыкается в ключичную впадину. Юнги не произносит ни слова, выводит круги на чужой спине и успокаивающе шипит, зарывшись носом в рыжие волосы. Он никогда не знает, что сказать, когда Чимину снятся кошмары, но всегда знает, как поступить. Поэтому несильно удивляется, когда плач стихает уже через пару минут. – Это всё тот же сон, – шепчет Пак, его дрожащий голос заставляет Юнги зажмуриться. Если бы он был сейчас один, то заскулил бы от бессилия в подушку. Но пока Чимин сидит перед ним разбитый, Юнги может только отодвинуться от его макушки и посмотреть в глаза, чтобы показать, что он готов слушать, если это потребуется. – Там снова был я, был ты. Был отчим и даже мать. Я, – его голос подскакивает, новая порция слёз собирается в уголках глаз. Юнги убирает руки с его спины и нежно укладывает их на его щёки, готовясь убирать солёные дорожки большими пальцами. Он знает, что это успокаивает, знает, что помогает, – я так устал, Юнги. Чимин всегда опускает условности, когда чувствует себя так. Юнги всегда ему это прощает. – Уже всё закончилось, Чимин, – Юнги слышит, как начинает дрожать собственный голос и замолкает, проглатывая образовавшийся в горле ком. Ему так, так больно слышать в голосе младшего уже не страх, а усталость. Смирение. – Давай, – Юнги откашливается, – я сделаю тебе медовый чай, и мы поспим, да? Завтра рано вставать, милый. Завтра Чимин вставать не хочет.***
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки. После шага он чувствует только всепоглощающую бездну. Чья-то рука хватает его за капюшон и оттаскивает от края крыши с такой силой, что в глазах темнеет.***
– Ты убиться хочешь, что ли? – кричат на него со спины. Он оборачивается и встречается с разгневанным взглядом какого-то худощавого парня. При виде Чимина на его лице проступает удивление. – Ты дорос вообще, чтобы шляться по таким местам? – Не думаю, что тебя это касается, – отвечает Чимин, потирая глаза. – Иди куда шёл, пожалуйста. – Чтобы ты тут что, с крыши скинулся? – чужие брови взлетают, прячась под мятной чёлкой, руки упираются в бока. – Пойдём-ка я провожу тебя до дома, малой. Не хватало мне тут ещё, чтобы этот дом крутился в новостях из-за очередного неудачника. Приспичило же заехать в высотку. Под конец монолог скатывается в бормотание, но Чимин цепляется за услышанное. – Можешь просто до соседней многоэтажки проводить и там бросить. Тогда твой дом по телеку и не засветят. Незнакомец фыркает, хватает сделавшего шаг назад Чимина за запястье и уводит к лестнице: – Я тебя даже выпускать не хочу. После этого они – почему-то – становятся друг для друга незаменимыми.***
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки. После шага он чувствует только всепоглощающую бездну. Такую холодную и мрачную, что от неё не укрыться.***
Раньше – задолго до его знакомства с Чимином – Юнги пугали такие пейзажи. Несмотря на то, что его всегда дразнили тем, что ему здесь самое место, Юнги с ужасом думал о том, что кому-то действительно могло быть здесь спокойно. Кого вообще успокоят кладбища? – Хотя, я надеюсь, теперь тебе спокойно, – шепчет он, не отрывая взгляд от надгробия, на котором ровным шрифтом выбито имя его любви. – Надеюсь, теперь ты успокоился. За спиной слышатся чужие шаги, которые ускоряются по мере приближения к Юнги. Он не оборачивается и не удивляется, что кому-то ещё поздним вечером вздумалось зайти на эту территорию. Он знает, кто к нему спешит. – Хён, – голос Чонгука дрожит, почти пропадает в шелесте листвы и завывании ветра. Юнги продолжает смотреть на надгробие, подсвеченное стоящими возле свечами, и только ведёт плечом, давая понять, что всё слышит. – Хён, я же… весь город объездил, надеялся тебя найти. – Ты знаешь, что в этот день я всегда тут, – отвечает Юнги и слышит, как хрустит под чужими ногами ветка. Чонгук становится плечом к плечу с ним и тоже устремляет свой взгляд на холодный камень. – Столько времени… – Четыре года прошло, хён, – шепчет младший, вдыхая, – ты не думал… – Даже не начинай, – лицо Юнги остаётся таким же потерянным, как минуту назад, но голос становится холоднее, под стать погоде. Чонгук не успевает спросить, в чём дело, немного оборачиваясь к нему, когда Юнги отвечает. – Я думал. Чонгук, я очень много думал и ещё больше пытался, но отпустить не получается. Младший пристыжено возвращает взгляд к камню, однако рукой хватает чужую и переплетает пальцы в слабой поддержке. Юнги тяжело выдыхает и крепче сжимает чужие пальцы в собственной ладони. Знает, что Чонгук ничего плохого ему не желает, хочет облегчить его муки, поэтому как с ребёнком и носится. Но… Чонгук Чимина не застал. Чонгук чиминову улыбку искреннюю, не натянутую не видел. Через что Чимин в этой жизни проходил, Чонгук тоже не знает. Вернее, знает, но со слов того же Юнги. Они познакомились, когда Юнги проходил курсы психологической поддержки после потери близкого человека, на которые его отправил старший брат, в ближайшем социальном центре. Чонгук подрабатывал репетитором по игре на гитаре в кабинете напротив. Они случайно столкнулись на выходе, Юнги опрокинул стакан чужого кофе на пол и в качестве компенсации предложил купить новый. Брат, узнав об этом, посмеялся, что звучит, как типичное знакомство в дешевых сериалах, но в его смехе Юнги слышал такую же надежду, с которой звучал собственный голос неделями ранее, когда он пытался разбудить Чимина. На удивление брата, Юнги с Чонгуком стали друг для друга просто хорошими друзьями. Юнги нашёл в Чонгуке причину держаться, а Чонгук… Юнги не знает, что нашёл в нём Чонгук, но пока младший остаётся рядом, ему не хочется выяснять это. Ветер задирает края свободной рубашки под его толстовкой, вытаскивая Юнги из воспоминаний. Он ещё раз сжимает чужие пальцы и отпускает их, присаживаясь на колени перед могилой Чимина и укладывая ладони на влажную из-за тумана землю. Он жмурится, воображая чиминово ворчание на непогоду. Юнги знает, что он любил солнце. Юнги помнит. Он молчит несколько минут, позволяя слезе скатиться по его лицу и упасть с подбородка на могилу, и пытается не разрыдаться. Но затем он чувствует, как рука Чонгука в успокаивающем жесте начинает гладить его по спине, и это немного помогает. Настолько, что ему удаётся встать на дрожащие ноги, бросить последний – на сегодня – взгляд на могилу, задержавшись глазами на свежих пионах, и покинуть кладбище.***
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки. После шага он чувствует только всепоглощающую бездну. Потому что глаза парня напротив настолько тёмные, что в них хочется утонуть.***
– Пионы, хён? – Чимин фыркает, придерживая букет руками. – Я тебе что, девчонка? Несмотря на то, что на лице недоверие, в голосе Юнги слышит намёк на улыбку и сам растягивает губы, спокойно кивая. Он, дурак безработный, одолжил денег у брата, чтобы купить этот веник, почему-то считая, что Чимину понравится. И Чимину нравится, он видит. – А тебе что, обязательно быть девчонкой, чтобы получать цветы? Что-то мне подсказывает, что парням, выступающим на сценах, плевать на то, что они парни с букетами. – Но я не выступаю на сцене, – отвечает Чимин, поджимая губы. – Так это пока, – в голосе Юнги уверенность. – Ты же ещё учишься. Может, Юнги и не знает, что сказать Чимину, когда тому снятся кошмары, но он знает, что сказать ему, чтобы на его лице появилась улыбка. Та самая – искренняя, не натянутая. – И всё же… пионы, хён? Это ведь дорого. Откуда ты деньги взял? – Неважно, я всё равно скоро на работу устроюсь, – Юнги не врёт, собеседование уже завтра. – Мне просто порадовать тебя захотелось. Видеть, как ты улыбаешься, мотивирует меня покупать тебе больше подарков. На чужие щёки ложится румянец, Чимин прячет лицо за букетом цветов и что-то бормочет так тихо, что Юнги не удаётся расслышать. Но это неважно, потому что Чимин, вышедший из больницы с гипсом на руке, теперь улыбается. – Ах, хён, это… – в его голосе чистое смущение, и это так нравится Юнги, что он не может не растянуть губы в улыбке шире. – Не траться на меня много, давай просто… сходим поесть в следующий раз, хорошо? – В следующий раз, Минни, я подарю тебе самый роскошный букет, пока ты за обе щеки будешь уплетать самгёпсаль в нашем любимом ресторанчике. Они говорят «в следующий раз», вкладывая в слова разный смысл. «В следующую нашу встречу», – подразумевает Чимин, надеясь на её скорейшее осуществление. «В следующий раз, когда тебя выпишут из больницы», – имеет в виду Юнги, надеясь отсрочить это как можно сильнее. Несмотря на то, как сильно он любит улыбку Чимина, ему не хочется видеть на его теле следы того, что творит его отчим.***
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки. После шага он чувствует только всепоглощающую бездну. Потому что ему хочется, чтобы она его поглотила тоже.***
В машине, в которую Чонгук его усадил, пахнет можжевельником, запах щекочет нос Юнги, и он прикрывает уставшие глаза, под веками которых тут же вспыхивает образ сиреневых пионов. Он отворачивает лицо к окну и выдыхает на стекло, оставляя на нём след. Догадливый Чонгук протягивает руку к магнитоле и включает что-то достаточно тихое, чтобы быть простым фоном. В том молчании, повисшем в автомобиле, Юнги чувствует себя комфортно до тех пор, пока со стороны водителя не слышит копошение. Он знает, что Чонгуку нужны какие-то ответы, но совершенно не хочет открывать сейчас рот для них, и младший это понимает. Знает, что в день рождения Чимина бессмысленно пытаться. Четвёртый год подряд видит. Юнги вспоминает последний день рождения Чимина. Они провели его вдвоём, закрывшись от всех знакомых в его квартирке. Заказали несколько пакетов еды из любимого ресторанчика и весь день смотрели мелодрамы. Чимин сказал, что хочет романтики, а Юнги никогда не умел ему отказывать, как бы сильно не пытался. Но тогда он не пытался. Младший всё утро не очень удачно прятал синяки на рёбрах и только морщился, когда Юнги случайно задевал их во время объятий. Юнги помнит, как утыкался носом в пахнущие клубникой волосы Пака, когда тот, прижавшись спиной к груди, сидел меж его разведенных ног, и слушал его тихий смех чаще, чем фильм. Помнит, что Чимин не замечал этого вплоть до третьей мелодрамы, когда Юнги, уложив голову на его плечо, засопел ему в ухо. Помнит, как мило он тогда дул губы, получившие после порцию крепких поцелуев. Ещё Юнги помнит, как Чимин задыхался из-за очередного кошмара во сне и жался ближе к старшему, будучи не в силах проснуться. Помнит, с каким ужасом он тряс его плечи и молился, чтобы Чимин открыл глаза. В тот раз он открыл. Юнги сглатывает, ощущая мокрую дорожку на щеке, и поспешно вытирает её, шмыгая. Поворачивает голову на лобовое стекло и замечает, что они уже проехали его район. А значит, Чонгук везёт их к себе. – Чонгук, – хрипит он, хмурясь. Младший цокает и бросает на него взгляд, в котором смущения больше, чем недовольства. – Я не хочу оставлять тебя одного в этой квартире сегодня ночью, хён, – объясняет он. – Я не… не могу. Юнги его понимает, правда понимает, ведь самому оставаться в одиночестве страшно. Не только этой ночью. Всегда страшно. Но вынуждать Чонгука терпеть его присутствие – последнее, чего он хочет. – Пожалуйста, хён, просто позволь мне сделать это. И он позволяет. Чонгук привозит его в свою квартиру, больше и светлее, чем его собственная, и Юнги чувствует себя лишним ещё в прихожей. Он был здесь столько раз (и каждый – после кладбища), что этот дискомфорт смешон, поэтому он фыркает и проходит на кухню, на которой младший уже готовит ему чай. Постукивание чайной ложки об кружку напоминает Юнги тот день, и он активно вертит головой, пытаясь придумать тему для разговора, потому что тяжёлые мысли с панической быстротой начинают заполнять его разум. – Ты бы понравился ему, – слова сами слетают с его губ. Он видит, как тормозит Чонгук. – Что? – шепчет он, разворачиваясь с огромными глазами. – Чимину. Ты бы понравился ему. Он был, знаешь, общительным и вокруг себя таких же людей собирал. Не специально, конечно, но они к нему будто магнитом притягивались. Я его очень ревновал первое время, сам не понимая, с какой стати. Он таким альтруистом был, всё помогать всем стремился. Хотя в помощи нуждался сам первее остальных. Чонгук медленно ставит кружку перед Юнги и присаживается на стул рядом, с открытым ртом слушая, как он болтает о Чимине. Старший редко позволяет себе с таким упоением рассказывать о нём, а оттого этот разговор ещё значимее. Они сидят до самого утра, один взахлёб делится воспоминаниями, пока второй только слушает. И слушает и слушает. Слушает слушает слушает. Чимин в своё время тоже всех слушал.***
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки. После шага он чувствует только всепоглощающую бездну. Та уже протягивает ему когтистые лапы, и он с удовольствием закрывает глаза.***
Чимин широко открывает глаза, наблюдая за тем, как руки Юнги умело перебинтовывают порезы на его запястьях. Они красивые – его руки. С изящными пальцами. Не то, что его. – Я не буду задавать вопросы, если ты не захочешь отвечать на них, – произносит Юнги. Он умный и внимательный. Младший ловит себя на том, что бросает взгляды из-под чёлки, когда Юнги отвлекается на бантик на бинте. На том, что следит за его ровным, медленным дыханием, замечает трещины на его сухих губах, ощущает огрубевшую кожу его пальцев. – Знаешь, – отвечает он спустя какое-то время, что они проводят на диване, – я читал в каком-то журнале, что, когда ты узнаёшь, что нравишься кому-то, небольшая часть тебя начинает любить его в ответ. Юнги переводит на него взгляд и вскидывает брови, пытаясь выглядеть невозмутимо, но лёгкий румянец на его щеках говорит о том, что Чимин затронул что-то правильное. – Ты это к чему? – осторожно спрашивает старший, отодвигаясь от чужого плеча, к которому прижимался. – К тому, что ты мне тоже нравишься, хён, – выпаливает Чимин, приближая своё лицо к лицу напротив. Это опасный ход, он знает, но одно только то, что Юнги брезгливо не морщится и не отталкивает его, заставляет сердце Пака забиться ускореннее. Они не говорили об этом. Ни разу. О предпочтениях, о симпатиях. Об отношениях. Их общение в принципе было странным. Они не обменивались номерами и никогда заранее не договаривались о встречах, но Юнги почему-то всегда находил Чимина, когда тому хотелось поддержки. Иногда ему казалось, что старший за ним следит. На высказанное вслух предположение Юнги рассмеялся так сильно, что Чимин ещё целый час дулся на него и не позволял себя трогать, пока старший не зажал его в объятиях. Знал, что сработает. Тем не менее, каждая их последующая встреча становилась крохотным шажком в сторону чего-то, чего Чимину очень не хватало. Комфортной, понимающей тишины, крепких объятий, изредка почти незаметных поцелуев в макушку. Спокойных ночей, ярких вечеров. Отношений. Чимин не глупый, взаимность во взглядах хёна замечает. Или хочет думать, что замечает. Отчаянно про симпатию ляпнул, а теперь смотрит в напуганные глаза Юнги и упирается ладонями в его бёдра. А потом его в поцелуй затягивают, и он почти физически ощущает, как с плеч падает не то, что гора, – вселенная.***
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки. После шага он чувствует только всепоглощающую бездну. И впервые пугается.***
Юнги возвращается в свою квартиру только через три дня, потому что подняться с дивана в гостиной было выше его сил. После того, как они с Чонгуком разошлись спать в первую ночь, он ещё несколько часов лежал, уткнувшись взглядом в лампу на потолке, и вспоминал черты лица Чимина. Когда у него не получилось вспомнить, какой длины были его волосы в их последний день, Юнги словно окатили ведром холодной воды, и он нервно подскочил на диване, шумно втягивая в себя воздух через сжатые зубы. Ему не нравилось. Не нравилось, что всего через четыре года знакомые черты начинали расплываться. Ему хотелось помнить о них. Хотелось набить татуировкой на внутренней стороне век, чтобы даже с закрытыми глазами видеть. Не вспоминать, а видеть. Он так и не уснул тогда и весь следующий день провёл в галерее своего телефона, скользя взглядом по старым фотографиям. Чимин не любил фотографироваться, но Юнги любил фотографировать, поэтому вся память была забита сотнями снимков. И видеозаписей, которые он просматривал без звука. Он всё ещё помнил его звонкий смех, мог воспроизвести в своей голове, просто смотря, как изгибаются в улыбке его губы. На самом деле, он боялся. Боялся, что если услышит его вот так, из динамиков, то не выдержит и разревётся. Так сильно, как не рыдал в день похорон. Он не мог позволить себе плакать, потому что это бы означало, что он сдался. Юнги пока не хотел сдаваться. Поэтому, когда спустя три дня он возвращается в их – в свою – квартиру, он садится за маленькое пианино, стоящее в углу его комнаты под чёрной простынёй, и принимается играть по памяти всё, что приходит ему в голову. Он закрывает глаза, опуская дрожащие пальцы на чёрно-белые клавиши, и очень, очень-очень хочет чувствовать взгляд знакомых глаз спиной. Но не чувствует. Потому что обладатель этих глаз – самых замечательных, самых красивых, самых любимых – лежит двумя метрами ниже уровня земли. Юнги замечает, что клавиши покрываются его слезами, только тогда, когда палец соскальзывает с очередной ноты, и открывает глаза, устремляя взгляд на единственную фотографию в рамке в комнате. На ней они с Чимином в день выпуска младшего из танцевального отделения его университета. На младшем – дурацкая выпускная шапочка, как в американских школах. Юнги помнит, как закатывал глаза, когда Чимин со сложенными у груди ладошками просил подарить ему такую на выпуск, а потом бегал по всему городу в поиске и ведь нашёл. Он попросил какого-то прохожего сфотографировать их, и – впервые – Чимин не был против. На фотографии он улыбается от уха до уха, держится двумя руками за поля шапочки и смотрит в кадр, в то время как взгляд Юнги направлен на самого выпускника. После похорон он убрал все фотографии, но ему не хватило совести спрятать и эту. Чимин на ней такой счастливый, будто не он за день до этого со скандалом покинул квартиру своей матери. Будто не он полвечера пролежал на груди своего парня в отчаянной попытке не разрыдаться. Юнги поднимает руку и медленно кладёт фотографию лицом вниз. Потому что плечи начинают заходиться в крупной дрожи из-за подступающей истерики. Потому что в ушах звенит смех Чимина.***
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки. После шага он чувствует только всепоглощающую бездну. И человека, сделавшего шаг за ним.***
Они сидят на детской площадке: один раскачивается на качелях, второй нервно раскручивает карусель. Между ними тишина. Или затишье. Перед бурей? – Что… – Юнги надоедают качели, и он тормозит, упираясь пятками в землю. В кеды тут же засыпается горстка грязного снега с песком, заставляя наморщиться. – Я не буду обсуждать это с тобой, – раздаётся безразличный ответ с карусели. И это так злит Юнги, что он подскакивает на ноги и преодолевает трёхметровое расстояние за секунду, останавливая карусель и упираясь руками в перила. Он нависает над Чимином, олицетворяет угрозу, и, пусть младший знает, что ничего плохого ему не сделают, вид рассерженного Юнги его пугает. – Нет, ты будешь, Чимин, – шипит он, приближаясь. – Ты очень будешь, потому что мне нужны объяснения тому, что я видел. Иначе я сделаю очень неправильные выводы. Мгновение – и Чимин хмурится, тоже начинает злиться и отталкивает ладонями старшего от себя, вставая с карусели. – Не зазнавайся, хён, тебя вообще там быть не должно было! – Но я был! – Юнги повышает голос, взмахивает руками. Когда до него доходит, что они кричат друг на друга поздним вечером на детской площадке посреди жилого квартала, его плечи опускаются, и он выдыхает, произнося уже тише. – Я был, Чимин, и видел. Да, не то, что должен был, но то, что должен был. Он осторожно подходит к младшему и оборачивает руки вокруг его шеи, позволяя чужому холодному носу уткнуться себе в шею и пустить по спине мурашки. Руки Чимина обхватывают его талию под расстёгнутой курткой, и он весь сам жмётся ближе к старшему, словно пытаясь в нём раствориться. – Мне просто нужно знать, от чего спасать тебя в следующий раз, Минни. Пожалуйста. Юнги не помнит, чтобы его голос хоть когда-то звучал так же жалко, как в этот момент. – Всё правда не так плохо, как ты можешь думать. Такое случается не каждый день, – начинает Чимин, и Юнги уже хочется вставить «однако случается», но он не стремится перебивать его. – Это, хён… это так банально, что даже рассказывать стыдно. Домашнее насилие… мне было четыре, когда отец изменил матери и бросил нас, больше я его не видел. Я не очень хорошо помню своё детство, только обрывками, но точно знаю, что маме было трудно справляться со мной без отца. Несколько лет спустя, я уже в школу ходить начал, она привела к нам в дом мужчину и представила его своим близким другом. Дальше, сам понимаешь, всё по классике, свадьба, второй ребёнок. Отчиму я никогда не нравился, но когда родился мой младший брат, и мама упала в заботу о нём, он меня совсем возненавидел. Говорил, что я всё делаю не так. Сначала я не обращал на него внимания, но потом он начал… прикладывать к этому физическую силу, и тогда всё стало ещё хуже. Не буду вдаваться в подробности старшей школы, говорю же – классика. Просто сейчас это всё ещё продолжается. И когда ты без предупреждения зашёл за мной, он был в ужасном настроении, поэтому… ну, ты видел. О, он прекрасно видел, как этот мужчина поднял руку на его Чимина, и просто не смог (почему он должен был?) сдержаться. Налетел на него и ударил первым, а потом, когда тот валялся на полу, схватил Чимина за руку и убежал. Остановились они на детской площадке в трёх кварталах от его квартиры. – Почему ты не переехал от них, когда тебе исполнилось девятнадцать? – Год назад-то? – грустная ухмылка младшего, которую Юнги чувствует шеей, делает его растерянным. – О, хён, я только начал работать, меня никуда не брали до этого, а совмещать сейчас учёбу с подработкой слишком тяжело, мне не хватает времени. Приходится жить с ними. – Ты поэтому в ту ночь на крыше? – «скинуться пытался» просто не пролезает через горло Юнги, он сухо сглатывает и крепче сжимает младшего. – Если честно, в ту ночь я просто присматриваться ходил, – будничным тоном продолжает Чимин, и то, как спокойно и смиренно это звучит, заставляет Юнги задохнуться. – Планировал спрыгнуть на следующий день, тогда я просто смотрел, в каких домах открыты крыши. Юнги ещё никогда не был так благодарен своей привычке курить по ночам. – Переезжай ко мне, – говорит он. Почти умоляет. – Пожалуйста, переезжай ко мне. Парень в его руках замирает, пытается отстраниться от чужой шеи, но ему не позволяют. Словно теперь его хотят растворить в себе. Он чувствует, как начинает дрожать тело старшего, и вздыхает, оставляя слова вертеться на кончике языка. – Поговорим об этом позже, хён. Давай пока просто постоим вот так ещё совсем чуть-чуть. Они не расцепляют объятий ещё сорок минут.***
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки. После шага он чувствует только всепоглощающую бездну. И руки за спиной, что безуспешно пытаются его поймать.***
Перед тем, как открыть дверь, он останавливается и даёт себе минутку подготовиться. В помещении его ждёт Чонгук, и Юнги действительно будет рад встретиться с ним после месяца, что он провёл за закрытыми дверьми своей квартиры. Он не был в этом ресторанчике уже больше четырёх лет. У него не хватало сил зайти туда без Чимина. Юнги встряхивает головой и входит. Чонгук сидит за самым дальним столиком и, заметив хёна, радостно машет ему рукой. Юнги даже с расстояния видит сканирующий его взгляд, но ничего младшему не говорит. Знает, что поступил бы так же. – Привет, хён! Извини, я уже сделал нам заказ, не смог дождаться, очень есть хочется. Юнги скромно улыбается, присаживаясь напротив и погладив Чонгука по плечу. Тот к прикосновению льнёт, как изголодавшийся по ласке зверь. Юнги знает, как сильно младший переживал за него: ни дня без его сообщения не проходило. Да, вопрос всегда был один («ты в порядке?»), но эта забота согревала. Пока они ждут заказ, между ними не повисает тишина, потому что Чонгук принимается рассказывать, как прошёл его месяц. Что к нему записались ещё трое учеников и ему пришлось продлить часы работы. Что на прошлых выходных он навещал родителей (Юнги знал это, потому что Чонгук написал ему, что его не будет в городе). Что он познакомился с парнем, пока стоял в очереди за кофе. На последних словах кончики его ушей краснеют, и Юнги ловит себя на меланхоличных мыслях: вот оно. Чонгуку кто-то понравился. Теперь он начнёт уделять меньше внимания ему и больше – тому парню. Юнги знает это, потому что сам тоже после знакомства с Чимином отдалился от своих друзей настолько, что сейчас не поддерживает с ними связь вовсе. Сейчас у него есть только Чонгук. Пока что. Нужен ли он будет кому-то завтра? Через месяц? Год? Чонгук замолкает, замечая, что хён перестал слушать его и ушёл в себя. В это время им приносят тарелки с едой, но старший даже не замечает, продолжая смотреть на свои руки. Перебирая пальцами в старой привычке. – Эй, в чём дело, хён? Юнги медленно моргает, поднимает на Чонгука взгляд, в котором бесконечное количество усталости. Под глазами такие тёмные синяки, что Чонгук пугается, как он мог не заметить их сразу. – Хён… Старший снова моргает и растягивает губы в жалком подобии той улыбки, которая удавалась ему ещё месяц назад. – Я неимоверно устал, Гук, – шёпотом проговаривает он, всё ещё улыбаясь. – Я так хочу… – Чего, хён? – Просто уйти, малыш. Чонгук замирает, не донеся палочками еду до губ, и уставляется на старшего глазами, в которых плещется ужас. Он перестаёт дышать, наблюдая за тем, с каким спокойствием Юнги приступает к своей еде. После того, как сказал, что хочет… уйти. Не из ресторана и даже не из города, он знает. Совсем уйти. – Знаешь, почему я не боюсь смерти? – неожиданно спрашивает он. – И почему же? – Чонгуку с трудом удаётся выдавить из себя три несчастных слова. – Потому что там меня ждёт он.***
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки. После шага он чувствует только всепоглощающую бездну. Но она больше не успокаивает.***
Несмотря на то, что они съезжаются, Чимину становится хуже. Ночные кошмары превращают его в олицетворение слова «бессонница». Он боится спать, боится укладывать голову на колени Юнги, думает, что задремлет. В те моменты, когда сон всё же побеждает, он спит беспокойно, зажимает руками простынь и всё время молит о помощи. Юнги чувствует себя беспомощным. Он собирает все накопленные деньги и отправляет Чимина к психотерапевту, который выписывает ему рецепт на снотворное. Чимин пугается, думая, что теперь кошмаров будет больше, но после слов врача о том, что он не будет видеть сны совершенно, успокаивается. Однако в первую ночь засыпать боится всё равно. Только когда Юнги прижимает его к себе и начинает гладить по спине, он проваливается в сон и действительно спит безмятежно. Спокойствие на его лице становится для Юнги самой любимой картиной в мире. Конечно, кошмары не исчезают совсем. Иногда Юнги просыпается посреди ночи из-за нервного бормотания под ухом и очень аккуратно будит Чимина. Но из-за таблеток сон становится не только спокойнее, но и глубже, поэтому разбудить младшего удаётся далеко не с первого раза. Тогда Юнги крепко прижимает его к себе и укачивает в руках, слушая чужой вой, колющей болью отдающийся в груди. Следующим утром Чимин не любит вылезать из постели, и Юнги ему это разрешает. После таких дней доза лекарства увеличивается. Порой Юнги боится, что младший не откроет глаза. Но он всегда открывает. Вернее, открывал. Всегда, кроме последнего раза.***
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки. После шага он чувствует только всепоглощающую бездну. Теперь она выглядит ещё темнее.***
После того похода в ресторанчик Юнги начинает реже отвечать на сообщения Чонгука и меньше соглашаться на совместные встречи. Потому что теперь, Юнги так решил, у Чонгука есть тот парень с кофейни, и он ему совсем не нужен. Юнги не хочет, чтобы Чонгук тратил своё время на него. Он чаще приходит на кладбище (и каждый раз – обязательно с сиреневыми пионами). Подолгу сидит на промёрзшей земле на коленях и смотрит на знакомые буквы. Они больше не кажутся ему холодными. Наверное, он начинает привыкать к мысли, что теперь они – последнее, что у него осталось. В один из разов он приносит серебряное кольцо с небольшим камнем. Достаёт его из кармана, кладёт на землю и осторожно засыпает гравием. Хочет, чтобы оно было ближе к тому, кто так и не успел его получить. Юнги до боли закусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержаться от всхлипов, и вспоминает тот разговор, который заставил его почти немедленно сорваться в ювелирный. Они лежали на их кровати, сплетясь ногами, и смотрели в потолок, размышляя о будущем (Чимин хотел завести собаку, но Юнги сказал, что в небольшой квартирке не найдётся место золотистому лабрадору). Младший очень хотел заботиться о ком-то («кроме тебя, хён, из нас двоих ты заботишься больше»), хотел создать семью, которую потерял в четыре. – Я бы хотел выйти за тебя, хён, – тихо сказал он тогда и покраснел, заставив подскочить пульс Юнги. – Жаль, что в нашей стране мы не можем сделать этого. – Мы всегда можем носить кольца, – ляпнул Юнги. Младший задумчиво пожевал нижнюю губу и сморщился. – Да, это будет не официально, но кого волнуют эти бумажки, когда главное – это то, что мы есть друг у друга. Морщины на лбу младшего разгладились, но взгляд был по-прежнему отстранённым, и тогда Юнги закатил глаза. – Если тебя волнуют бумажки, то давай найдём, знаешь, такой автомат, который женит желающих. Получим наше «свидетельство о браке», и будем замужними почти официально. Когда губы Чимина растянулись в счастливой (той самой – искренней, не натянутой) улыбке, Юнги выдохнул. – Ты даже не представляешь, как много значишь для меня, хён, – зашептал он в губы напротив, накрывая их глубоким поцелуем. – Я тоже люблю тебя, Минни. Он всегда говорил «тоже», хотя младший никогда не говорил ему этих слов. Юнги ни разу не услышал их. Сидя возле его могилы, он продолжает прижимать руку к холодному гравию, под которым теперь будет лежать кольцо, которое Юнги хранил около их единственной оставшейся фотографии на пианино. Ветер задувает под зимнюю куртку, заставляя его опустить нос в шарф и втянуть слабый запах клубничного шампуня. Юнги говорил Чонгуку, что пытался отпустить Чимина много раз, и не соврал. Но любая мелочь, даже самая незначительная, отбрасывала его на шаг назад. Сначала на один, затем – на сотни. И тогда Юнги понял, что отпустить Чимина будет невозможно. Он поднимается с земли, только когда над головой зажигаются звёзды, и бросает последний взгляд на букет сиреневых пионов. А затем идёт к своей машине и отправляется домой.***
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки. После шага он чувствует только всепоглощающую бездну. И теперь видит в ней знакомые черты лица.***
Стоя на самом краю крыши своей высотки, Юнги смотрит вдаль и вспоминает, что был тут последний раз, когда медики забрали тело его Чимина. В тот день, почти пять лет назад, когда он не проснулся. В его медкарте в строчке с причиной смерти указана передозировка снотворным. Когда они только встретились, Чимин хотел умереть. Но затем, Юнги знает, он видел, Чимин перестал думать о самоубийстве, потому что вдали от отчима, рядом со своим парнем, он зажил. Выпустился из университета, нашёл работу хореографа, почти вышел замуж. Юнги собирался подарить ему щенка на день рождения. Но до октября Чимин не дожил. Медики забрали его тело в середине лета, которое он так любил. Юнги помнит, с какой надеждой он продолжал шептать его имя, проводя руками по окрашенным в розовый волосам. Помнит, как разрывал криками горло, когда медики, которых сам же и вызвал, поджав губы, покачали головой после прощупывания пульса. Помнит, какое опустошение нагрянуло на него, когда он остался один в их квартире с серебряным кольцом в кармане. Помнит, как громко звенела в его ушах ложка, которой он мешал сахар в своём чае. На его похоронах присутствовали только Юнги и младший брат Чимина, который стойко держал слёзы в себе, в отличие от рыдающего старшего. Ни отчима, ни собственных родителей, ни всех тех друзей, которые сами к Чимину тянулись. Вот так он ушёл. Юнги моргает, возвращаясь в реальность, и смотрит вниз. Усмехается, когда вспоминает пустой взгляд Чимина, и снова моргает, прогоняя наваждение. А затем замирает, когда впервые за пять одиноких лет чувствует знакомый взгляд в спину. Он не оборачивается, зная, что это не правда, потому что Чимин, его Чимин, не может стоять за его спиной. Но это и не Чонгук. Юнги написал ему, оставил в сообщении предсмертную записку и поднялся на крышу. Но Чонгук снова у родителей, знакомит их со своим парнем. Он не успеет добраться до города. Ощущение чужого взгляда не исчезает, и Юнги выдыхает морозный воздух. Разрешает себе обернуться и сталкивается глазами со знакомыми чертами лица. Чимин – полупрозрачный, но даже так родной – смотрит на него в ответ и молчит. Стоит в своей любимой пижаме и не произносит ни слова. Наверное, даже в виде миража понимает, что решение Юнги изменить не сможет. А у Юнги слов не находится, чтобы даже банально поздороваться с тем, кого перед смертью видит. У него слёзы по щекам стекают, и он их остановить не в силах. Протягивает руку в сторону Чимина и ловит его. Ощущает её, чувствует едва тёплую и ещё больше рыдать начинает. А через рыдания смеётся от счастья, что наконец-то видит его. И скоро снова встретится. – Прости за то, что ждать пришлось так долго, – надрывно произносит он, притягивая мираж ближе, привычно зарываясь носом в розовые волосы клубничные, роняя на них слёзы. – Прости, Минни. Чимин располагается в его руках совсем как тогда, пять лет назад, и молчит. Юнги думает, что это карма за то, что он видео без звука просматривал, рыдает, смеётся и трясётся весь от напряжения. А потом резко объятия разрывает и делает шаг назад. Ближе к краю крыши становится, вытирает слёзы рукавом толстовки и с улыбкой на Чимина смотрит, словно его в последний путь провожая, а не наоборот. А Чимин снова в ответ смотрит и – наконец-то – улыбку ему дарит. Юнги её нежно сцеловывает и отворачивается. – Я тоже люблю тебя, – шепчет, закрывает глаза и делает шаг вперёд.***
Он делает шаг, чувствуя, как ветер разбрасывает пряди его чёлки. После шага он чувствует только всепоглощающую бездну.***
Раньше – задолго до его знакомства с Юнги – Чонгука пугали такие места. Он с ужасом думал о том, что кому-то действительно может быть здесь спокойно. Кого вообще успокоят кладбища? – Хотя, я надеюсь, теперь тебе спокойно, – шепчет он, не отрывая взгляда от нового надгробия, на котором ровным шрифтом выбито два имени. – Надеюсь, теперь ты успокоился. Он утыкается слезящимися глазами в небо, беззвучно шевеля губами. – Ведь теперьты с ним.
